Net léift, mee éiwegkeet

Первые дни после нападения прошли в тумане боли, лекарств и гнетущей, непривычной близости. Чонгук, против ожиданий Юнги, не вернулся к тактике игнорирования. Он стал присутствовать. Навязчиво, молчаливо, неотступно. Он перенёс свой ноутбук и документы в спальню, устроив импровизированный кабинет у камина, в двух метрах от кровати, где лежал Юнги. Он не спрашивал разрешения. Он просто был там. Целые дни он проводил в тишине, прерываемой лишь щелчком клавиш, звонком телефона (на который он отвечал односложно, отходя к окну) и скрипом его кресла. Юнги, прикованный к постели сломанным ребром, сотрясением и швами на лице, ненавидел эту новую форму плена. Он был слаб, зависим от обезболивающих, и его главное оружие — острый ум — был затуманен. Он не мог работать, не мог строить стратегии. Он мог только лежать и наблюдать за тем, как Чонгук правит его миром, даже не прикасаясь к нему. Но прикосновения были. Они были медицинскими, функциональными и от этого ещё более унизительными. Когда приходил частный врач, строгий мужчина лет пятидесяти, Чонгук не уходил. Он стоял у изголовья, скрестив руки на груди, и наблюдал за каждым движением. Врач, под его взглядом, делал всё быстро и без лишних слов, но однажды его пальцы, проверяющие повязку на рёбрах, задержались на коже Юнги на секунду дольше необходимого. Чонгук, не меняя позы, произнёс ледяным тоном: — Доктор Ким, если ваши руки дрожат от усталости, я найду другого специалиста. Более устойчивого. Врач немедленно убрал руки, покраснев. Юнги почувствовал прилив жгучего стыда и гнева. — Я могу сам отвечать за своё лечение, — пробормотал он сквозь стиснутые зубы, когда врач ушёл. Чонгук подошёл к кровати, налил ему воды. — Не можешь. Потому что в этом состоянии ты даже воду не можешь налить, не уронив стакан. — Он поднёс стакан к его губам, поддерживая затылок. Движение было грубоватым, но не причиняло боли. — Ты — моя ответственность. Я позволил этому случиться. Теперь я это исправляю. — Ты ничего не позволил. Ты пришёл и… — Я опоздал, — резко оборвал он. Его глаза, тёмные и нечитаемые, встретились с взглядом Юнги. В них мелькнуло что-то похожее на вину, но столь быстрое, что Юнги решил, что ему померещилось. — Больше не опоздаю. Это «больше» висело в воздухе тяжёлым обещанием. По ночам было хуже всего. Боль просыпалась вместе с темнотой, острой и нудной. Обезболивающие делали сознание вязким, сны — кошмарными, переплетающими образы Чхве с лицами родителей, а холодный металл стола — с тёплой хваткой Чонгука. Юнги просыпался в холодном поту, с подавленным криком в горле. В одну такую ночь, когда он, задыхаясь, пытался отдышаться после очередного видения, он услышал тихий звук. Кресло у камина скрипнуло. Шаги. Чонгук сел на край кровати, его вес заставил матрас прогнуться. — Опять? — его голос в темноте был низким, лишённым привычной насмешки. Юнги, ненавидя свою слабость, кивнул, не в силах говорить. Чонгук молча протянул ему таблетку и стакан воды. Потом, не спрашивая, положил прохладную ладонь ему на лоб, проверяя температуру. Прикосновение было неожиданно бережным. — Никакой лихорадки. Это просто адреналин. И страх. — Я не боюсь, — выдохнул Юнги, но голос его предательски дрожал. — Боишься. И это нормально. Ты столкнулся с настоящей грязью, а не с корпоративными играми. — Он не убирал руку. Большой палец почти невесомо провёл по неповреждённой брови. — Они больше никогда к тебе не подойдут. Я позаботился. «Позаботился». Юнги не хотел знать, что это означало. Но в тоне Чонгука была такая окончательность, что сомнений не оставалось. — Зачем? — снова спросил он, тот же вопрос, что висел между ними с той роковой ночи. — Чтобы потом самому всё контролировать? Чонгук замер. В темноте было видно только смутные очертания его лица. — Нет. — Пауза была долгой, наполненной борьбой. — Потому что когда я увидел тебя там, на полу, в крови… — он оборвал, с силой выдохнув. — Я понял, что есть вещи, которые я не готов допустить. Даже в рамках нашей игры. Он встал, словно испугавшись собственных слов. — Попробуй поспать. Я буду здесь. И он вернулся в кресло. Юнги лежал, глядя в потолок, сердце колотилось уже по другому поводу. Не от страха. От странного, тревожного сдвига в самой ткани реальности. Его мучитель, его тюремщик, вдруг стал… чем? Защитником? Стражем? Это было опаснее любой открытой агрессии. На утро что-то изменилось. За завтраком, который теперь подавали в их спальню, Чонгук, просматривая планшет, сказал, не глядя на него: — Твой отдел работает. Девушка, Ким Соён, та, что с фиолетовыми волосами, вышла на интересную схему оттока средств через благотворительные фонды. Умно. Юнги, отодвигая тарелку с овсянкой, которую он ненавидел, удивлённо поднял глаза. — Ты следишь за работой моего отдела? — Я слежу за всем, что происходит в моей компании. Тем более за тем, что может представлять интерес или угрозу. Твой отдел пока — и то, и другое. — Он наконец посмотрел на него. — Она предана тебе. И другие тоже. Ты, черт возьми, сумел внушить им лояльность за три недели. Как? Вопрос был искренним. Юнги пожал плечами, тут же поморщившись от боли. — Я дал им смысл. И защиту. Они умны. Им нужно было просто разрешение быть умными. — И щит, — добавил Чонгук, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Дорогой щит, который теперь лежит со сломанными рёбрами. — Я скоро вернусь. — Не скоро. И не в тот офис. — Чонгук отложил планшет. — Я переношу весь твой отдел на верхний этаж этого здания. В соседнее крыло. Безопасность здесь другая. Юнги остолбенел. — Ты… хочешь, чтобы я работал из дома? Из твоего дома? — Из нашего дома, — поправил он, и в его интонации снова зазвучала привычная властность, но теперь в ней была новая нота — не принуждение, а констатация. — И да. Пока ты не восстановишься полностью. А может, и после. Удобно. — Он встал, поправляя манжеты. — Не спорь. Это не обсуждение. И снова приказ. Но на этот раз Юнги не чувствовал в нём желания сломать. Скорее… беспокойство. Настоящее, неигровое беспокойство. Это сбивало с толку сильнее любой жестокости. Днём, когда Чонгук уехал на несколько часов по делам, Юнги попытался встать. Головокружение и резкая боль в боку заставили его ухватиться за спинку кровати. В этот момент в комнату вошла элегантная пожилая женщина, домоправительница, которую все звали просто госпожой Ли. — Молодой господин, вам нельзя вставать без помощи, — сказала она мягко, но твёрдо, поддерживая его. — Господин Чонгук строго-настрого приказал. — Господин Чонгук может идти к чёрту, — буркнул Юнги, но позволил ей усадить себя в кресло у окна. Госпожа Ли накрыла ему колени пледом, принесла чай. — Он волнуется, знаете ли, — неожиданно сказала она, расставляя чашки. — Я знаю его с детства. Таким… озабоченным я его не видела никогда. Даже когда у него были крупные провалы в бизнесе. Юнги скептически хмыкнул, глядя на дождь за окном. — Озабоченность своей собственностью — не волнение. — Своё, чужое… Когда человек проводит ночи, сидя в кресле и наблюдая, как вы спите, вместо того чтобы отдыхать самому — это не про собственность, молодой господин. Это про что-то другое. — Она встретила его удивлённый взгляд и улыбнулась едва уловимо. — Чай остынет. Она вышла, оставив его наедине с тревожными мыслями. Он наблюдал? Всю ночь? Вспомнилось его присутствие после кошмаров, мгновенная реакция. Это не было случайностью. Вечером Чонгук вернулся поздно. От него пахло дождём, дорогим виски и усталостью. Он сбросил мокрый плащ на стул, прошёл к камину, где уже потрескивали дрова (их тоже распорядился зажигать госпожа Ли — «для скорейшего восстановления»), и налил два бокала. — Как день? — спросил он, протягивая один Юнги. — Скучный. Унизительный. — Юнги взял бокал, пальцы их слегка соприкоснулись. — Я узнал, что у меня теперь персональная сиделка. Чонгук сел в своё кресло, потягивая виски. — Госпожа Ли — сокровище. Слушайся её. — А ты? Ты что, тоже назначил себя моей сиделкой? Сидишь тут ночами… Чонгук замолчал. Огонь играл на его скулах, отбрасывая глубокие тени. — Ты говорил во сне, — тихо сказал он. — Кричал. Звал отца. И меня. Чтобы остановил. Ледяной комок сжался в груди Юнги. — Я… —Не оправдывайся. — Чонгук откинул голову на спинку кресла, закрыв глаза. Он выглядел измождённым. — Это моя вина. Я втянул тебя в это. Знал, что там грязь, но думал, что моё имя — достаточная защита. Ошибся. Юнги смотрел на него, на этого сильного, властного человека, который сейчас признавал ошибку. Слабого. Уязвимого. Это было так же шокирующе, как и его защита. — Ты не мог знать… — Должен был! — он резко открыл глаза, и в них пылала та же ярость, что и в офисе, но направленная внутрь. — Я гордился тем, что взял тебя, альфу, сделал тебя своим, сломал твоё высокомерие… А на тебя напали из-за грязи, которую породила моя семья. Моя империя. Так какая разница, кто тебя ударил? Я или они? Результат один. Он встал, закинув остатки виски в огонь. Пламя на миг взметнулось синим языком. — Я ненавижу беспомощность, — прошептал он, глядя на пламя. — А ты… ты сейчас её воплощение. И я не могу это вынести. Потому что это я сделал тебя таким. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Юнги чувствовал, как его собственные стены, возведённые из ненависти и отстранённости, дают трещину под напором этой неожиданной, сырой искренности. — Ты не сделал, — наконец сказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Я вошёл в эту игру с открытыми глазами. Я знал риски. Я просто… недооценил подлость. Чонгук повернулся к нему. В его взгляде была мука. — А я недооценил тебя. Думал, ты просто красивая, колючая игрушка. Оказалось… — он сделал шаг к кровати, но остановился, сжав кулаки. — Оказалось, ты настоящий. И это хуже. В тысячу раз хуже. — Почему? — прошептал Юнги, заворожённый его внутренней борьбой, которая отражалась на лице как на экране. — Потому что игрушку можно сломать и выбросить. А на настоящего можно положиться. А потом его можно потерять. И это… — он не закончил, резко отвернувшись. — К чёрту. Ложись спать. Завтра врач придёт раньше. Но он не ушёл в свою комнату (у него была смежная, Юнги узнал от госпожи Ли). Он снова устроился в кресле, натянув на глаза повязку для сна, но Юнги знал — он не спит. Он на страже. На следующее утро пришло приглашение. Официальный ужин в поместье Чонов в Ёндоне, в честь дня рождения патриарха, отца Мёнхуна. Всей семьёй. Обязательно. — Ты не едешь, — заявил Чонгук, прочитав сообщение на своём телефоне. — Я должен, — возразил Юнги. Он уже сидел в кресле, чувствуя себя немного сильнее. — Если я не появлюсь, все начнут задавать вопросы. Слухи. Твоя семья решит, что ты меня окончательно спрятал или что я настолько слаб, что не могу выполнять представительские функции. Это ударит по тебе. — Мне плевать, что они думают! — Но тебе не плевать на власть. А власть строится на восприятии. — Юнги смотрел на него, и в его взгляде вспыхнул прежний стальной блеск аналитика. — Я поеду. В смокинге, который скроет бандажи, и с тональным кремом на синяках. Чонгук подошёл к нему, встал так близко, что Юнги почувствовал его тепло. — Там будут те же гиены, что и на гала-ужине. Только в десять раз голоднее и хитрее. Они учуют слабость. Они будут клевать. — Тогда ты должен быть рядом. Чтобы отгонять гиен, — сказал Юнги, и в его голосе прозвучала не просьба, а вызов. — Раз уж ты взял на себя роль защитника. Их взгляды скрестились. В воздухе снова запахло старой враждой, но теперь она была приправлена чем-то новым — взаимным вызовом, доверием к силе друг друга. — Чёрт побери, — выдохнул Чонгук, но в уголках его губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Хорошо. Но одно неверное движение, один намёк на боль на твоём лице — и мы уезжаем. Не обсуждается. Ужин был адом. Огромный традиционный зал, полный родственников с жадными глазами. Юнги держался, опираясь на скрытую трость, с безупречной улыбкой на лице. Чонгук был его тенью и щитом. Он ловко перехватывал разговор, когда вопросы становились слишком личными, незаметно поддерживал Юнги под локоть, когда тот должен был встать. Это было странное, немое сотрудничество. Пока Чонгука на минуту отозвал дед, к Юнги подошёл его двоюродный брат, Чон Тхэмин, тот самый, что смотрел на него на свадьбе с голодным интересом. — Господин Юнги, вы выглядите… уставшим. Напряжённая работа? Или что-то ещё? — его взгляд скользнул по высокому воротнику, скрывавшему синяки на шее. — Восстановление после небольшого инцидента, — холодно ответил Юнги. — Ах да, я слышал. На вас напали? Ужасно. Но, знаете… — Тхэмин наклонился ближе, его дыхание пахло коньяком. — Иногда лучше быть более… сговорчивым. Особенно в нашей семье. А то можно получить не только синяки. Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не просто похабность. Это была угроза. Но прежде чем он успел ответить, тяжёлая рука легла на плечо Тхэмина. — Тхэмин, — голос Чонгука прозвучал прямо у него над ухом, тихо, но с такой леденящей интонацией, что Тхэмин вздрогнул. — Кажется, твоя жена ищет тебя. У неё, видимо, снова разболелась голова от твоего отсутствия. Или от чего-то ещё. — Его пальцы впились в ткань пиджака Тхэмина почти болезненно. — Иди. Сейчас. Тхэмин, бледнея, кивнул и быстро ретировался. Чонгук повернулся к Юнги, его лицо было каменным. — Всё? — коротко спросил он. — Всё, — кивнул Юнги. И тут он понял, что его сердце бешено колотится не от страха перед Тхэмином, а от чего-то иного. От того, как Чонгук появился вовремя. От той лёгкости, с которой он отвёл угрозу. От жгучего, примитивного удовлетворения, что этот сильный, опасный человек сейчас на его стороне. — Тогда пошли. Мы уезжаем. — Но ужин… — К чёрту ужин. Ты белый как полотно. В лимузине по дороге домой Юнги молчал, прижавшись лбом к холодному стеклу. Усталость навалилась всей тяжестью, боль вернулась пульсирующим огнём в боку. Чонгук сидел напротив, смотрел на него в темноте. — Я сказал, что это плохая идея. — Ты был прав, — неожиданно согласился Юнги. — Но я был прав тоже. Теперь они знают, что я не сломлен. И что ты… что ты на моей стороне. Чонгук резко перевёл взгляд на окно. — Не заводи привычку злоупотреблять этим. Дома, когда госпожа Ли помогла Юнги переодеться и он уже лежал в кровати, Чонгук не ушёл. Он сел в своё кресло, снял пиджак, расстегнул воротник. — Спать будешь? — спросил Юнги. — Позже. Юнги закрыл глаза, но через некоторое время снова заговорил, почти шёпотом: — Спасибо. За сегодня. За Тхэмина. Тишина. Потом скрип кресла. Шаги. Чонгук снова сел на край его кровати. В свете ночника его лицо казалось уставшим и невероятно человечным. — Не благодари. Я делаю это не для тебя. — Для чего тогда? Чонгук долго смотрел на него, как будто ища ответ в его чертах. — Для себя. Чтобы доказать себе, что я ещё не совсем монстр. Или, чтобы доказать, что я всё же монстр, но монстр, который выбирает, кого защищать. А кого — уничтожать. — Он осторожно, как бы боясь спугнуть, положил руку поверх его, лежавшей на одеяле. — Ты разрушаешь все мои схемы, Мин Юнги. Ты вносишь хаос в мой чётко расчерченный мир. Его пальцы сомкнулись вокруг пальцев Юнги. Это не было хваткой. Это было… соединением. — Я ненавижу хаос, — прошептал Чонгук. — А я ненавижу тебя, — ответил Юнги, но его пальцы не отнялись. Они остались под этой тёплой, сильной ладонью. — Знаю. — Чонгук наклонился. Его губы едва коснулись его лба, в том месте, где под кожей билась жилка. Это был не поцелуй. Это было клеймение. И обещание. — Продолжай ненавидеть. Но делай это здесь. Где я могу тебя видеть. Где я могу быть уверен, что с тобой всё в порядке. Он ушёл, оставив Юнги одного с бьющимся сердцем и полной кашей в голове. Ненависть никуда не делась. Она была здесь, глубокая и ядовитая. Но теперь она переплелась с чем-то другим. С признанием. С уважением к силе. С странной, извращённой благодарностью за защиту. И с тем тёплым следом, который оставила его рука и его губы на лбу. Он повернулся на бок, к окну, за которым лил бесконечный осенний дождь. Он думал о Чонгуке, сидящем в кресле у камина. О его борьбе. О его вине. О его силе. Враг ли он ещё? Да. Но враг, который стал… своим. Самой тёмной, самой опасной, но неотъемлемой частью его нового, исковерканного мира. А в соседней комнате Чонгук стоял у бара, сжимая в руке стакан, но не пьянея. Он думал о том, как легко его рука легла на руку Юнги. Как естественно это было. Как правильно. Это было страшнее любой битвы за доминирование. Потому что это была не победа. Это было начало капитуляции. И самой страшной, самой желанной войны в его жизни — войны за то, чтобы эта колючая, ненавидящая, невероятно сильная душа однажды перестала ненавидеть. Хотя бы на мгновение. Они оба ещё не знали, как это назвать. Но это уже было. Не любовь. Ещё нет. Но семя, упавшее в самую тёмную, самую удобренную болью и гневом почву. И оно уже пускало корни, вопреки всем расчётам, всем договорам и всей их воле.