Net léift, mee éiwegkeet

Тёплая волна. Не от огня в камине, а от прикосновений. Во сне не было боли. Не было страха. Было только ощущение полного, всепоглощающего растворения в другом человеке. Юнги видел себя. Он стоял у того же панорамного окна в их спальне, но за ним был не ночной Сеул, а бескрайнее море, залитое лунным светом. Он был обнажён, и его кожа под лунными лучами казалась фарфоровой, без единого синяка, без шрамов. За его спиной возникло тепло. Большие, сильные руки обхватили его за талию, нежно прижали к твердому, горячему телу. Он почувствовал губы на своем плече — не жесткие, не требовательные, а исследующие, почтительные. Это был Чонгук. Но не тот Чонгук, что ломал его волю и тело. Это была его тень, его альтер-эго из какого-то параллельного мира, где не было контрактов и ненависти. Во сне Юнги не сопротивлялся. Он откинул голову назад, на сильное плечо, и тихо вздохнул, когда ладонь скользнула вверх по его животу к груди, задевая чувствительный сосок. Не боль, а острая, сладкая искра пронзила его. Он услышал собственный стон — не от боли, а от наслаждения, низкий и глубокий, такой, которого он никогда в жизни не издавал. Чонгук во сне что-то шептал ему на ухо. Не колкости, не приказы, а слова, лишённые смысла, но полные такой нежности, что от них сводило живот. Он повернул Юнги к себе, и их взгляды встретились. Глаза Чонгука были теми же — тёмными, бездонными, но в них не было хищничества. Было восхищение. Жажда. И что-то ещё, от чего сердце Юнги сжалось в груди — преданность. Абсолютная и пугающая. Их губы встретились. Это был не захват, а исследование. Медленное, сладкое, мучительное по своей интимности. Чонгук вкушал его, как редкое вино, а Юнги отвечал, открываясь, позволяя ему войти. Его руки сами поднялись, чтобы вцепиться в тёмные волосы, притянуть его ближе, почувствовать кожу, мышцы под своими пальцами. Он был опущен на мягкий ковёр перед камином, но не брошен — бережно уложен. Прикосновения были повсюду: ладони, скользящие по бёдрам, губы, оставляющие влажный след на внутренней стороне запястья, язык, играющий с пупком. Каждое движение было посвящением, молитвой. Когда Чонгук взял его в рот, Юнги закричал. От наслаждения, от шока, от того, как эта власть, обычно направленная на подавление, теперь служила его удовольствию. — Чонгук… — простонал он во сне, и это имя звучало не как проклятие, а как заклинание. — Я здесь, — послышался ответ, губы коснулись его внутренней поверхности бедра. — Я всегда здесь. Только твой. Это «твой» прозвучало как обет. И Юнги поверил. Он обвил его ногами, когда тот поднялся над ним, глядя в его глаза. Вхождение было медленным, нежным, наполняющим. Не было боли, только ощущение полноты, единства, слияния. Они двигались в унисон, ритм задавало не желание победить, а желание доставить удовольствие. Юнги смотрел в его глаза и видел в них отражение пламени и… себя. Целого. Желанного. Любимого. Он проснулся от собственного тихого стенания, с мучительным, пульсирующим желанием внизу живота и с сердцем, выскакивающим из груди. Темнота комнаты была густой, знакомой, но она не могла скрыть правду: он лежал на спине, один в огромной кровати, и его тело горело. Горело от призрака прикосновений, от эха нежных слов. Он был возбуждён до боли, и каждый нерв требовал продолжения сна, требовал того, Чонгука, того прикосновения. Стыд нахлынул волной, горячей и удушающей. Он вскочил, игнорируя протестующую боль в боку, и почти побежал в ванную. Он включил ледяную воду и умылся, потом долго стоял под холодным душем, пытаясь смыть с себя этот позор, эти следы предательства собственного тела и разума. Но желание не уходило. Оно было глубже кожи. Оно сидело в костях, в самой крови, которую, казалось, нагрел тот сон. «Это из-за лекарств, — отчаянно пытался убедить себя он, глядя на своё отражение в зеркале — воспалённые губы, расширенные зрачки. — Из-за стресса. Из-за близости. Это не реально». Но отражение молчало. А тело помнило. И предательски хотело. Он вышел из ванной, дрожа, завернулся в халат и сел на край кровати, закурив. Дым горьким клубком заполнил лёгкие. Он прислушался. В доме стояла тишина. Ни звука из соседней комнаты. Где он? Спит? Или тоже не спит? Мысли возвращались к тем рукам во сне. К тем губам. К тому слову — «твой». Он сжал сигарету так, что бумага лопнула. Ненависть к себе была острее любой ненависти к Чонгуку. Как он мог? После всего, что тот сделал? После унижений, боли, борьбы? Его разум кричал о предательстве. Но его тело… его тело скучало по той силе, что сейчас защищала его. И во сне эта сила превратилась в нежность. В ту самую нежность, которой, он знал, Чонгук был не способен. И от этого было ещё больнее. Он потушил сигарету и вышел из комнаты. Не думая, на автомате, повинуясь какому-то глубокому, тёмному импульсу. Коридор был тёмным и длинным. Дверь в смежную комнату Чонгука была приоткрыта, из щели лился слабый свет настольной лампы. Юнги застыл на пороге. Чонгук сидел в кресле у окна, тоже курил, глядя в ночь. На нём были только тёмные спортивные штаны, торс обнажён. В свете луны и лампы мышцы спины и плеч выглядели как высеченные из мрамора. Он был красив. Дико, первобытно красив. И Юнги почувствовал, как то самое желание, которое он пытался задавить, снова вспыхнуло, теперь уже подпитанное реальным зрелищем. Чонгук, будто почувствовав его взгляд, медленно обернулся. Его глаза сразу нашли Юнги в темноте коридора. Он не удивился. — Не спится? — его голос был хриплым от сна или от сигарет. Юнги не ответил. Он вошёл в комнату и закрыл дверь за собой. Звук щелчка замка прозвучал невероятно громко. Они смотрели друг на друга через полкомнаты. — Что случилось? Больно? — Чонгук нахмурился, делая шаг вперёд. — Нет, — выдохнул Юнги. Его собственный голос звучал чужим, низким, налитым желанием, которое он уже не мог скрыть. Чонгук замер, его взгляд стал пристальным, анализирующим. Он увидел всё: раздувающиеся ноздри, влажный блеск глаз, лёгкую дрожь в руках, сжимающих полы халата. Он понял. И его собственное дыхание чуть участилось. — Юнги, — он произнёс его имя осторожно, как будто боясь спугнуть. — Заткнись, — прошептал Юнги. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он ненавидел себя в эту секунду больше, чем когда-либо. Но он не мог остановиться. Сон был сильнее. Желание было сильнее. Нужда была сильнее. — Просто… заткнись. Он оказался перед ним, так близко, что чувствовал исходящее от его тела тепло, запах кожи, табака, мыла. Он поднял глаза, встречая его тёмный, непроницаемый взгляд. — Я не знаю, что со мной происходит, — признался он, и в его голосе прозвучала отчаянная искренность. — Я ненавижу тебя. Я презираю себя за это. Но я… Он не закончил. Вместо этого он поднял руку и коснулся ладонью обнажённой груди Чонгука. Кожа была горячей, под ней билось сердце — учащённо, сильно. Чонгук резко вдохнул, но не отстранился. — Ты уверен? — его голос был густым, как мёд, но в нём не было торжества. Была серьёзность. Почти… тревога. — Потому что если это сейчас произойдёт… обратного пути не будет. Не в этом. Юнги понял, о чём он. Это был не просто секс. Это был переход Рубикона. От вражды к чему-то неопределённому, опасному, где границы будут стёрты навсегда. — Я ничего не уверен, — честно сказал Юнги. Его пальцы скользнули по твердым мышцам пресса. — Кроме того, что если ты сейчас не тронешь меня, я, наверное, сойду с ума. Это было всё, что нужно было услышать Чонгуку. Но он, к удивлению Юнги, не набросился. Он поднял руку и медленно, давая время отпрянуть, коснулся его щеки. Его большой палец провёл по скуле, под глазом, где ещё держался жёлтый след синяка. — Не во сне, — тихо сказал он. — Не призрак. Я сейчас. И я не буду нежным, как в твоих фантазиях. Я всё ещё тот, кто я есть. — Знаю, — прошептал Юнги, и, закрыв глаза, повернул лицо, чтобы губы коснулись его ладони. — Я ненавижу это. Я ненавижу, что хочу именно этого. Именно тебя. Это признание, вырванное из самой глубины, стало последним ключом. Чонгук наклонился и захватил его губы в поцелуе. Это не было похоже на сон. Это было жарче, грубее, настоящие. В нём была вся их ярость, вся борьба, всё накопленное напряжение. Это был поцелуй-битва, поцелуй-наказание и поцелуй-освобождение в одном. Юнги ответил с той же яростной отдачей, впиваясь пальцами в его волосы, притягивая ближе. Халат упал на пол. Холодный воздух комнаты коснулся его кожи, но тут же его согрело тело Чонгука, прижавшее его к себе. Руки обхватили его, одна легла на спину, избегая места с переломом, другая вцепилась в его ягодицу, прижимая к набухшей жесткости в штанах. Они двигались к кровати, сплетённые в поцелуе, спотыкаясь о мебель. Чонгук уложил его на простыни, не отпуская губ, и сам оказался над ним, на коленях, смотря сверху. Его глаза пылали в полумраке. — Скажи «стоп» — и я остановлюсь. Один раз. Только один раз. Юнги, задыхаясь, смотрел на него. На этого человека, который был и его мучителем, и защитником, и теперь — объектом неистового, неконтролируемого желания. Он видел в его взгляде не только похоть, но и тот самый вопрос, ту самую неуверенность, которую он никогда раньше в нём не видел. Чонгук тоже боялся этого шага. Это знание придало Юнги странную силу. — Не останавливайся, — выдохнул он. И потянулся, чтобы снять с него штаны. То, что последовало, не было любовью. Это было что-то более примитивное и более сложное одновременно. Чонгук не был нежен. Он был интенсивен. Каждое прикосновение, каждый укус, каждый толчок был заряжен всей историей их борьбы. Но теперь в этой борьбе не было желания сломать. Было желание… соединиться. Достичь друг друга в самой глубине, за всеми баррикадами. Когда Чонгук вошёл в него, Юнги вскрикнул — от боли, от непривычного ощущения, от невероятной полноты. Но боль быстро растворилась в нарастающей волне удовольствия. Чонгук двигался с такой сконцентрированной яростью, будто пытался достичь самой его сути, запечатлеть себя в каждом его нервном окончании. И Юнги принимал это. Более того — он требовал этого, поднимая бёдра навстречу, впиваясь ногтями в его спину, шепча ему на ухо бессвязные слова, в которых мешались проклятия и мольбы. Он не видел больше моря из сна. Он видел только его лицо над собой, искажённое наслаждением и каким-то почти болезненным сосредоточением. Он чувствовал каждую мышцу этого тела, каждый шрам, который теперь исследовал не глазами, а губами. Он вкушал солёный пот на его коже, вдыхал его запах, смешанный со своим, и этот запах сводил с ума. Когда волна накрыла его, это было не похоже ни на что, испытанное ранее. Это был не просто оргазм. Это было извержение всего: накопленного гнева, подавленного страха, одиноких ночей, стыда, признания, и той странной, искажённой благодарности. Он кричал, не в силах сдержаться, и его тело извивалось в судорогах наслаждения, зажатое между матрасом и телом Чонгука. Чонгук последовал за ним почти сразу, с глухим, животным стоном, вдавливая его в постель, и в этот последний момент его губы нашли губы Юнги в поцелуе, который был больше похож на обмен душами — яростный, влажный, безграничный. Тишина, наступившая потом, была оглушительной. Тяжёлое дыхание, стук сердец. Чонгук лежал на нём, не двигаясь, его лицо было спрятано в изгибе шеи Юнги. Потом он медленно, очень медленно откатился на бок, унося с собой тепло, но оставляя руку на его животе — тяжёлую, влажную, обладающую. Юнги лежал, глядя в потолок, пытаясь осознать, что только что произошло. Стыд вернулся, но теперь он был приглушённым, далёким. На первый план вышло странное, глубокое спокойствие. И опустошение. И страх. Страх перед тем, что будет утром. — Я всё ещё ненавижу тебя, — тихо сказал он в темноту, и это была правда. Но теперь это была сложная, многослойная ненависть, в которую было вплетено что-то ещё. Чонгук повернулся на бок, чтобы смотреть на него. В свете луны его профиль казался резким. — Знаю, — он повторил его же слова. — И я всё ещё тот, кто сломал тебя. Кто держит тебя здесь против твоей воли. Ничего не изменилось. — Всё изменилось, — поправил его Юнги. Он повернул голову. — Ты спрашивал, уверен ли я. Я не был. Но теперь… теперь я здесь. И ты здесь. И это… это факт. Чонгук долго смотрел на него, потом поднялся на локоть. Его свободная рука снова потянулась к его лицу, но на этот раз прикосновение было другим — задумчивым, почти невесомым. — Ты разрушаешь меня, Мин Юнги, — прошептал он, и в его голосе не было злобы. Было изумление. — По кусочкам. С каждым твоим взглядом, с каждым твоим сопротивлением, с каждым твоим… вот этим. Я не планировал этого. Я не хотел этого. — А я? — с вызовом спросил Юнги. — Я разве хотел? — Нет. И в этом наша общая беда. — Чонгук наклонился и поцеловал его. Коротко, почти нежно. — Спи. Утро будет… сложным. Он встал, прошёл в ванную. Юнги слышал звук воды. Он лежал, чувствуя на теле следы его прикосновений, его зубов, его семени. Это было отвратительно. И это было единственное, что чувствовалось реальным в этом кошмаре. Когда Чонгук вернулся, он принёс влажную тёплую салфетку и молча, с неожиданной бережностью, вытер его. Потом лёг рядом, на спину, не касаясь его. — Комната твоя. Если хочешь, чтобы я ушёл — скажи. Юнги не сказал. Он просто повернулся на бок, спиной к нему, и закрыл глаза. Он чувствовал его присутствие в каждом мускуле, в каждой клетке. Враг. Защитник. Любовник. Монстр. Человек. И он, Мин Юнги, тот, кто поклялся никогда не подчиниться, только что добровольно отдался. Не по контракту. Не из страха. Из желания, которое оказалось сильнее всех его принципов. За его спиной Чонгук лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Его рука лежала на простыне в сантиметре от спины Юнги. Он сжал её в кулак, потом разжал. Он тоже чувствовал разлом. Трещину, прошедшую через всю его железную уверенность. Он получил то, чего хотел с первого дня — полное обладание. Но эта победа пахла не триумфом, а страхом. Страхом потерять то, что он только что прикосновением, телом, признал своим не по праву силы, а по праву… чего? Неизвестности. Он знал, что утром им придётся смотреть друг другу в глаза. Игра изменится навсегда. Они перешли черту, за которой враждовать можно будет только вместе, одновременно ненавидя и цепляясь друг за друга. Это была пугающая перспектива. И единственная, которую он теперь желал. А Юнги, притворяясь спящим, думал об одном: о том, что в своём сне он был любим. А в реальности он был… нужен. И для человека, который долгое время был никому не нужен, даже эта искажённая, опасная нужность была наркотиком, от которого он, кажется, уже не мог отказаться. Да и не хотел.