Рука помощи

Рассвет застал его уже на ногах. Пахнущий полынью и пылью ветер — вечный утренний спутник Джона — разгуливал по двору, трепал поля поношенной фетровой шляпы, пытался содрать с горла платок. Ранчо было небольшим, порядка сотни акров. Всего хозяйства — одна дойная корова, дюжина овец, на которых давно положили глаз местные койоты, да поле с пшеницей. Идиллия абсолютной пустоты и отгороженности от жизни: ближайший город располагался в десяти милях, смешное расстояние для всадника на лошади, однако кому вздумалось бы оседлать капризного мустанга, чтобы добраться до его маленького островка спокойствия? Газеты приходили раз в месяц, с большими задержками, но Джон не жаловался. Вовсе нет. Ему было спокойно здесь, вдали от городского шума, от слухов, от любопытных глаз и ушей. И от всех тех, кто знал его маленькую страшную тайну, его одержимость, его ненормальность. По крайней мере, косе и плугу было безразлично то, какие желания терзали душу взявшего их в руки. С тех пор, как он сюда перебрался, его единственным собеседником была живность, за которой он ухаживал. Изредка здесь появлялись случайные путешественники, держащие путь на запад — к трансконтинентальной железной дороге, — и Джон неизменно угощал их водой и пшеничной лепёшкой. Порой заглядывали и соседи, такие же беглецы от цивилизации, как и он сам: с обветренными лицами, с озабоченным выражением в глазах. Год выдался жаркий, засуха угрожала уничтожить все посевы, опустынить землю за какой-то сезон — было из-за чего беспокоиться. Духота стояла страшная. Джон постоял немного у загона с овцами, разглядывая розовую полоску рассвета, выпил чаю из прихваченной с собой фляги. Затем сдвинулся с места: ему предстоял очередной трудный день. Это случилось ближе к полудню, когда палящая жара вошла в свои права. К тому времени Джон совершенно взмок, рубашка липла к широкой спине, лицо то и дело приходилось утирать платком. Он как раз закончил покос, собирался пообедать — приговорить остатки чая и солонины, — но в этот самый момент на пустынной дороге, ведущей к его ранчо, появился всадник. Джон заметил его издалека и сперва принял за заплутавшего путника. Много их он повидал — и пеших, и на лошадях. Однако нечто в этом конкретном человеке — мужчине; того выдавали шляпа, рост и ширина плеч — привлекло его внимание, вынудило отвлечься от запланированной трапезы. Заставило приглядеться. Что-то было не так. Джон не сразу сумел понять, что именно. То ли мустанг трусил слишком уж медленно, то ли… …нет. Нет, дело было вовсе не в жеребце. Человек, сидящий в седле, был ранен. Когда расстояние между ними достигло нескольких футов, стало совершенно ясно, в чём проблема: неизвестный мужчина, с такой мизерной дистанции ещё более внушительный, чем издалека, зажимал ладонью бок. Холщовая рубашка здесь пропиталась кровью: не иначе как подстрелили. Дурной знак. Однако оружия при незнакомце не было, на бедре не висела кобура, одежда казалась приличной — на бандита или беглеца он не походил. Интересно. Откуда только взялся? Джон подошёл поближе. Их взгляды встретились — Джона отчего-то продрало дрожью. Лицо незнакомца было практически полностью скрыто: низко надвинутая на лоб шляпа и клетчатый платок оставили на виду одни только глаза. Тёмные и глубокие, как самая непроглядная ночь. Со светлыми ресницами — крошечная деталь, сумевшая взбудоражить его до самого нутра. — Эй, парень! — крикнул Джон, выйдя за забор. — Похоже, тебе совсем худо. Куда держишь путь? Тот прикрыл глаза, выдохнул — на грани слышимости: — По…мо…ги. Джон опешил. Неизвестно, что он предпринял бы и во что вылилось бы столь сомнительное знакомство, но судьба решила всё за него — спустя один удар сердца всадник вдруг покачнулся и начал падать. Непременно рухнул бы с лошади, если бы не… — Dagnabbit! — Джон зачем-то рванулся вперёд, поймал его у самой земли, подняв вокруг них маленькую песчаную бурю. Незнакомец оказался тяжёлым, будь Джон чуть менее крепко сложенным, и повалился бы вместе с ним, как мешок с зерном. Однако устоял; замер, прижимая его к себе за плечи, беспомощный и растерянный. Выпачкался в чужой крови: только теперь понял, насколько её в действительности было много. Неудивительно, что этот здоровяк лишился чувств. И как только протянул так долго? Что Джону было с ним делать? Не везти же к городскому врачу. Едва ли пришелец пережил бы дорогу. Почему-то показалось неправильным бросать его вот так. Джон и сам не раз оказывался в беде, и жизнь на ранчо научила его протягивать руку помощи каждому — как знать, когда чужое участие понадобится ему самому? И потом, тот ведь попросил. — Ладно, приятель, — пробормотал Джон себе под нос, закинув руку бессознательного здоровяка себе на плечи. — Ну-ка… во-о-от так. Путь до хижины показался ему бесконечным: весил его гость порядочно. Джон дотащил его до двери, неловко распахнул её. Добрался до спальни. Уложил незнакомца на тюфяк, с неудовольствием признав, что тот придётся заменить, — уж больно много крови натекло с пришельца. После вернулся за мустангом, отвёл его в стойло. Там, где кровь впиталась в песок, осталась чёткая бурая дорожка; так не пойдёт, но этим можно было заняться позже. Сперва — позаботиться о том, чтобы незнакомец не помер у него на ранчо. Джон присел возле него, неподвижного, часто и тяжело дышащего. Снял шляпу, обнажившую короткие волосы цвета зрелой пшеницы. Повертел её в руках и отложил в сторону — шляпа как шляпа, без опознавательных знаков. Потянулся было к платку, но почему-то не решился снять и его; может, чтобы не искушать себя — целую вечность у него не было… ничего и никого, а тут вдруг появился этот: огромный, со светлыми ресницами. Какая глупость — думать об этом сейчас. Рубашку пришлось порвать, чтобы от неё избавиться. Та уже присохла к ране; Джон отодрал её одним просчитанным движением — и незнакомец хрипло застонал сквозь зубы. — Ничего, ничего, — прошептал Джон, изучая масштаб бедствия. — Потерпи-ка немного, большой парень. Такого рода травмы ему были не впервой. Джон прижал к ране найденную на кухне чистую тряпку, перетянул ремнём. Отыскал бутылку виски. Приподнял чужой платок, с необъяснимым волнением обнаружив под ним гладко выбритую волевую челюсть, строгий рот и шрамы, шрамы, шрамы. Многовато для среднестатистического человека. — Здорово же тебя помотала жизнь, — сообщил он бесчувственному пришельцу. Поднёс горлышко бутылки к его губам. Надавил, вынудив разомкнуть их — потрескавшиеся, сухие. — Давай-ка, выпей. Может, тот пришёл в себя на какие-то секунды, а может, бессознательно откликнулся на его голос. В любом случае, напоить незнакомца вышло легче, чем Джон думал. Так-то лучше; теперь, по крайней мере, переживёт извлечение пули и прижигание. Куда это он подевал щипцы? На поиски инструмента ушла пара минут: щипцы обнаружились на столе. Джон щедро плеснул виски и на них, прежде чем приступить к делу. Процедуру незнакомец перенёс стоически. Не кричал даже, хотя Джон видал бывалых ковбоев, почти теряющих рассудок, когда им прижигали сосуд. Этот оказался выносливее многих. Так — глухо застонал, когда Джон вытащил пулю, судорожно дёрнулся, когда Джон поджёг порох у раны, и затих после. Хорошо. Хорошо. Может, и выживет. Крови потерял много, но в остальном — рана определённо не смертельна. — Парень ты крепкий, — зачем-то сказал ему Джон, разглядывая тонкие полупрозрачные веки пришельца. — Выкарабкаешься, а? Тот не ответил. На груди и животе у него тоже были шрамы. И ещё — мускулы, тело выдавало привычку к физическому труду. Ох, дьявол, это большое мощное тело, на которое Джон нет-нет да отвлекался от монотонной обработки раны. Низко же он пал. Целую вечность думал, что похоронил в себе это, пережил, переломал, — а теперь не мог отвести глаз. — Tarnation, — проворчал, сердясь на себя. Обтёр грудь и шею незнакомца смоченной водой губкой. Заткнул рану ещё одной тряпкой, плотно перетянул хлопковой тканью поверх. Опустил платок обратно, прикрыв им влажные от виски губы, гладкий подбородок и крепкую шею. Снял чужие брюки, только чтобы убедиться, что под ними не пряталось других повреждений. Убедился — разве что в собственном помешательстве. Взгляд прошествовал по твёрдому даже на вид животу, минуя дорожку светлых волос, спустился ниже… и Джон стремительно отпрянул, побагровев. Во имя всего святого. Прокашлялся. Стыдливо накинул на бёдра незнакомца ещё одну тряпку. Выпрямился. Взмок, оказывается, так, будто единолично вспахал поле в добрых пять сотен акров. Пора было вернуться к делам — едва ли пришелец очнулся бы раньше заката. Уже в дверях Джон воровато оглянулся на его обнажённую часто вздымающуюся грудь, зацепился взглядом за круглый розовый шрам у самого сердца. Выходит, эта пуля была не первой. Правильно ли он поступил, притащив к себе домой этого человека? Впрочем, едва ли тот сумел бы навредить ему: только не после столь серьёзной кровопотери. Даже если на нём заживало как на собаке. И потом — у Джона был дробовик. Но лучше бы ему не пришлось прибегать к старине «Винчестеру». Остаток дня затерялся в традиционных заботах о поле и стаде. Следы крови пришлось замаскировать, засыпать песком — не хватало ещё, чтобы на них наткнулись любопытные овцы. Мустанг оказался молчаливым — под стать хозяину — и покорным, значит, объезженный, обученный. Славно; Джон похлопал жеребца по шее, прежде чем насыпать ему сена. В хижину он вернулся уже после заката, когда совсем стемнело: непредвиденный перерыв не отменял работы, которую следовало выполнить. Незнакомец ещё спал; Джон постоял немного на пороге спальни, задумчиво разглядывая его неподвижную фигуру, затем встряхнулся, мысленно обругав себя за безвольность, и ушёл ужинать. Как раз приканчивал лепёшку, когда в дверь постучали. Чуть не опрокинул керосиновую лампу, вставая. Это было что-то новенькое, в здешних краях неделями не появлялось случайных прохожих, но две встречи за день? — кто бы ни обивал его порог, этот кто-то явно был связан с загадочным бледнокожим пришельцем, которого Джон спас. — И во что ты меня втянул? — шёпотом осведомился Джон, шмыгнув в спальню. Реакции не добился. Дробовик лёг в ладони привычной тяжестью. Джон прокрался к двери, крикнул, не торопясь её распахивать: — Кто там? — Вечера, хозяин, — ответили по ту сторону. — Мы из города. Откроешь? Джон тревожно оглянулся на спальню: холщовая занавесь, служащая заменой двери, надёжно укрыла бы происходящее там от любопытных глаз. Но не совершал ли он непростительную глупость, делая ставку на раненого незнакомца, вполне способного оказаться беглым преступником?.. А, к дьяволу. Джон был в силах с этим разобраться. Он сделал глубокий вдох. После, помедлив, неохотно отпер дверь. Вышел на крыльцо, выставив перед собой дробовик, и незваные гости попятились. Их было двое. В самом деле городские, в пыльных пончо, с мрачными лицами. У одного в руках винтовка. Не самый лучший расклад, но, если дело запахнет жареным, он сумеет уложить их. — Чего надо? — грубовато спросил Джон. — Не видел ли поблизости чужака? — спросил тот из пришельцев, что был ниже и мельче. И коснулся переносицы. — С закрытым лицом. Джон сухо сглотнул. — Не припомню, — ответил хрипло. — Дорога в нескольких милях к западу. Там, бывает, народ ходит. — Мы давно его преследуем, — настойчиво продолжил первый. — Он должен был проехать здесь. Джон пожал плечами: — Я никого не видел. — Он ранен, — подал голос второй. Тот, что был вооружён. На Джона он пялился оценивающе, исключительно недружелюбно. Наверняка уже наставил бы на него дуло, не прихвати тот дробовик. — Не мог далеко уйти. — Не видел, — повторил Джон, сжав зубы. — Я весь день в поле, некогда мне у забора висеть и разглядывать мимо проходящих. Первый из пришельцев хотел было что-то сказать, но второй положил руку ему на плечо, покачал головой. Затем, взглянув на Джона холодно, выплюнул: — Как скажешь, хозяин. Не будем тебя тревожить. Вероятно, не будь Джон вооружён, с ним разговаривали бы по-другому. Джон наблюдал за тем, как они удаляются и седлают лошадей. На душе у него было неспокойно. В дом он вернулся, только когда фигуры всадников окончательно скрылись из виду. В спальню заглянул. И — как на выстрел — напоролся на внимательные тёмные глаза. Незнакомец пришёл в себя и теперь полусидел, опираясь на локти; ткань, которой были перемотаны его рёбра, кое-где напиталась кровью. Тряпка, укрывшая обнажённые бёдра, вот-вот соскользнула бы с них. Совершенно лишнее наблюдение, без которого вполне можно было обойтись. — Ну здравствуй, — буркнул Джон, как бы невзначай продемонстрировав тому дробовик: у любого гостеприимства были пределы, и, если бы незнакомец вздумал выкинуть какую-нибудь глупость, Джон не колеблясь нажал бы на спусковой. — Доставил же ты мне хлопот. Одно мгновение незнакомец не произносил ни слова, только смотрел — пристально, внимательно. Как-то так, что Джону стало нечем дышать, а лицо сделалось горячим. Проклятый ад. — Что ты сказал им? — спросил тот наконец. Голос у него оказался уверенный и низкий. Сдержанный, с угадываемой в самой глубине хрипотцой. Уточнять, кем были загадочные «они», не пришлось. Джон дёрнул плечом: — Что я никого не видел. Пришелец сощурился: — Солгал ради незнакомца? Неосмотрительно. О. Да неужели? Нотация? И это он получил вместо благодарности? — Мне нет дела до городских разборок, — мрачно ответил Джон. — Я хочу лишь покоя и тишины. Мертвец или перестрелка на пороге моего ранчо мне ни к чему. Ему показалось, что там, под клетчатым платком, незнакомец улыбнулся. А потом — вдруг — представился, куда мягче: — Саймон. — Джон, — отозвался Джон после паузы. Помолчал, смешавшись невесть почему. Затем поинтересовался: — Как бок? — Лучше, — Саймон задумчиво потрогал двумя пальцами ткань там, где на ней проступило немного крови. Какой же у него должен был быть болевой порог, чтобы он — с такой раной — сумел пошевелиться? — Ты вытащил пулю? Джон кивнул. Светлые ресницы дрогнули. — Спасибо, — прошелестел Саймон. — Я обязан тебе жизнью. Это была чистая правда, но Джон всё равно стушевался, выдавил из себя неловкое: — Пустяки. Возникла пауза. — Они вернутся, — негромко сказал Саймон после непродолжительного, чрезвычайно неловкого молчания, в течение которого Джон отчаянно и тщетно старался не смотреть на его мокрую от пота грудь или на грешную дорожку волосков. — Те парни. Едва ли их убедил твой ответ. — Думаю, они поняли, что им тут не рады, — возразил Джон. И, когда Саймон поморщился при очередном движении, хрипло предложил: — Виски? Поможет от боли. — Лучше просто воды, — тихо откликнулся тот. Джон кивнул вновь. Вышел на кухоньку, налил немного воды в жестяную кружку. Прихватил оставшуюся лепёшку. Напоил Саймона с рук — тот приподнял платок сам, открыв доступ к неулыбчивому рту. В этом было что-то почти непристойное — прижимать кромку кружки к его губам, следить за тем, как он глотает, как приходит в движение чётко очерченный кадык. Несколько капель пролилось ему на грудь, и Джон повторил взглядом их путь. А потом, подняв глаза, наткнулся на насмешливый — чужой. Смотрел Саймон так, будто всё про него вызнал, понял, определил; жуткое, чрезвычайно смущающее ощущение. Безумие какое-то. Пришлось стремительно ретироваться, оставив гостя разделываться с нехитрым ужином. Когда он вернулся в спальню вновь, отдышавшись и придя в себя на кухне, Саймон уже лежал на тюфяке с закрытыми глазами, размеренно и ровно дыша. Джон было решил, что тот уснул, как вдруг Саймон произнёс: — Поутру я уйду. Следовало согласиться. В конце концов, он уже выполнил свой долг радушного хозяина. Но… — Это ни к чему, — сообщил кто-то другой его, Джона, голосом. — Я тебя не гоню. Саймон хмыкнул, не открывая глаз. — Нужно разобраться с теми парнями, — ответил тихо. — Увести их на юг. — С такой раной? — Джон покосился на повязку. Кажется, кровь больше не шла. Славно. — Не думаю, что ты продержишься в седле дольше пары миль. — Я выносливее, чем выгляжу, — парировал Саймон. Джон едва не брякнул, что выглядел тот достаточно выносливым для… всякого, преимущественно неприличного. Обнажённый, расслабленный, сильный. С широкими плечами, с мощной грудью, с проклятой бесстыдной дорожкой светлых волосков, берущей начало от пупка и уходящей за кромку прикрывающей бёдра ткани. Стащи с него эту несчастную тряпку — и… — Как знаешь, — вздохнул Джон вместо этого. Поколебался немного, но всё-таки вернул дробовик на законное место — не похоже, чтобы Саймон представлял для него какую-либо угрозу, кроме сумасбродных мыслей и желаний. И потом, в здешних краях чтили законы гостеприимства. Следовало ополоснуться. Джон вышел в сени, наскоро обмыл руки и ступни, лицо, шею. Постоял немного вот так, наслаждаясь ночной прохладой, вслушиваясь в редкое и нестройное блеяние овец. Возвратился в спальню, проверил Саймона, на этот раз действительно уснувшего. Переоделся в длинную ночную рубаху, ещё пахнущую дымом очага. И, погасив лампу, тяжело опустился на тюфяк в каких-то дюймах от чужого тела, пышущего жаром и силой. Подумал ещё, что ни за что не сумеет сомкнуть глаз. Но в сон провалился сразу же. А проснулся — как по щелчку — от прикосновения к лицу. Будто кто-то провёл пальцами по его колючей щеке. Джон вскинулся, распахнул глаза, налетел — словно врезался со всей силы — на чужие, тёмные, блестящие. Похожие на два зачарованных камня. Саймон нависал над ним, опираясь на одну руку. И смотрел — изучающе, пристально. Платка на нём больше не было. Ничто не мешало разглядеть жёсткое, хищно, по-звериному привлекательное лицо, исполосованное шрамами. Лицо с очень и очень странным выражением. Чем-то вроде мрачной решимости. Первой мыслью Джона было: всё-таки ошибся, пустил в дом чужака, решившего меня прикончить. Второй же… — Что ты… — он едва не закашлялся: чужие пальцы скользнули ниже, бегло обласкав его горло, коснулись ворота рубахи, расстёгнутого из-за духоты. Взъерошили курчавые тёмные волоски на груди. Джон захлебнулся вдохом. — К-какого чёрта? — вышло почти нервно. — Тише, — отозвался Саймон еле слышно. — Я лишь хочу отблагодарить тебя за спасение. — Не на… — слова умерли в горле: вместе с рукой, опустившейся ниже. На его поджавшийся живот. На дрогнувшую, моментально откликнувшуюся на прикосновение плоть. Тонкая ткань ночной рубахи не скрыла ни единой подробности этой мозолистой ладони. Или реакции его глупого тела, изголодавшегося по чужому теплу. — Нет? — глаза Саймона смеялись, хотя линия рта оставалась строгой. — Я же видел, как ты на меня смотришь. О, проклятье… — Это вовсе не… — в лицо Джону бросилась кровь, в горле встрял ком. — Я не… Саймон прищурился. — Не хочешь? — теперь чужой голос, сделавшийся бархатно-вкрадчивым, походил на настоящее искушение; ад и черти, вот что это было такое. — Мне перестать? Да. Да, Саймон должен был перестать, во имя последних крупиц здравого смысла, которые ещё оставались в Джоне. Он открыл рот, чтобы сказать об этом, и не сумел выдавить из себя ни одной внятной фразы; ничего, кроме сдавленного ругательства, переросшего в судорожный вздох: Саймон сжал его, надавил, притёрся прямо через ткань, и это оказалось острее, чем касаться себя самому. Так, как было раньше, пока он не сбежал сюда от мира: запретно и полузабыто сладко. Непростительно хорошо. — Вот так, — их лбы соприкоснулись; оба — горячие. Горячей была и ладонь, скользящая по его крепнущему пульсирующему естеству. Джон издал глухой скулящий звук, похожий на рыдание; Саймон поймал его всхлип губами. — Ш-ш-ш. Отзывчивый. Давно ни с кем не был? Джон оказался способен только на всхлип. Переросший в изломанный вздох — когда Саймон неожиданно оседлал его бёдра. Опустился — сверху, всей своей благословенной тяжестью. Абсолютно обнажённый. И тоже… тоже, совсем как он… …больной и неправильный. Взволнованный. Возбуждённый. Джон едва не взвыл. Охнул, захрипел, судорожно царапнул чужое бедро, оказавшееся на поверку жёстким и твёрдым. В паху тянуло, в груди бесновалось сходящее с ума сердце; мало же ему было надо для того, чтобы потерять голову. Всего-то мужчина рядом. Этот мужчина. — Ты… — дышалось с трудом, с присвистом, через силу, — просто… безумец… Джон не поручился бы за то, кому из них он адресовал эту реплику. Кто, в конце концов, был здесь безрассуднее. Саймон сверкнул глазами — двумя чёрными провалами на бледном лице. Выпрямился. Приподнялся. Задрал его рубаху — до самой груди. Прежде чем опуститься вновь, на этот раз кожей к коже. Притереться более чем откровенно, стиснув коленями бёдра до лёгкой боли. Он мог бы с лёгкостью свернуть Джону шею этими мощными ногами. — Ясно… — прохрипел Джон, забывшись, наглотавшись под завязку ощущением его веса на себе, — как ты… так долго… продержался… в седле… Вместо ответа Саймон лишь прильнул теснее и ближе, бесповоротнее. Скользнул ладонью по его груди, бегло задев сосок. Качнулся — на нём, имитируя толчки. И Джон не нашёл в себе сил сопротивляться. Саймон был нежным там, почти шёлковым, и этот нежданный, грешный, непристойный факт почти отправил Джона к праотцам. Тот сплюнул на ладонь. Растёр вязкую прохладную слюну по его члену. Добавил ещё, прошёлся по всей длине кольцом пальцев. Должно быть, на лице Джона в этот момент проступило отчаяние, помноженное на муку: это было слишком, слишком хорошо. Неправдоподобно ярко. А стало — практически невыносимо. Когда Саймон приподнялся вновь, и направил его в себя, и сжал — до умопомрачения, до хрипа, до воя — тугими мышцами. Джон хотел остановить его; сказать, что это уже чересчур; что это не должно быть вот так, не между двумя мужчинами; что, в конце концов, его чёртова рана может… …забылся. Все слова растерял, все внятные и разумные мысли: ничего не осталось, кроме бешено пульсирующей в висках крови, и жжения в груди, и пожара в паху. Крепких бёдер под ладонями; стыдного и волнующего зрительного контакта; и этого тесного, горячего, шёлкового нутра, в которое он… о, дьявол. Дьявол и есть — безжалостный, темноглазый. С напитавшейся кровью повязкой. С напряжённой линией спины. С твёрдым членом, прижатым к животу. С движением бёдер, заставившим Джона потерянно заскулить. Он был таким узким, что это было почти что больно; больно — и хорошо, запредельно, нереально, как если бы Джону всё это почудилось. Привиделось в горячечном бреду. Если и так, пожалуй, он не хотел просыпаться, избавляться от изумительного видения. Не сейчас, ради всего святого; ещё немножко, ещё несколько минут… вот так, так: жизнь бы отдал за ещё один толчок. Саймон был молчаливым, только сбивчиво и часто дышал, как от боли, но реакция его тела — великолепного сильного тела, которое Джон неуклюже и торопливо изучал пальцами — выдавала нечто очень, очень далёкое от неё. На очередном движении получилось заставить его задрожать, и потерянно охнуть, будто бы изумлённо, и сжаться. Джон чуть не закричал; толкнулся ещё, ещё и ещё, выбив из Саймона сдавленный звук, похожий на стон. Выругался глухо — тугой, Господи, хоть подыхай. Неуступчивый и жёсткий под ладонями. Ошеломительно нежный внутри. Совершенство во плоти. На нём, вокруг него — дьявольски тесный, откликающийся на каждое прикосновение. Приподнимающийся и опускающийся. Подстраивающийся под его ритм. Задыхающийся. Хватило малости — ещё нескольких движений, и чужих хриплых стонов, и торопливых вдохов-выдохов. Саймон замер на нём, дрожа, стиснул в себе так, будто пытался убить к чертям собачьим, выплеснулся ему на живот и грудь. Этого оказалось достаточно, чтобы Джон сорвался тоже, чтобы качнул бёдрами, вколачиваясь в него в последний раз, чтобы замер глубоко внутри, содрогаясь всем телом, переживая отголоски оргазма. Виски ощущались мокрыми. Сердце колотилось как бешеное. Саймон тяжело дышал, держась за раненый бок; но, когда Джон, опомнившись, потянулся было проверить повязку, перехватил его руку, коротко покачал головой. Улыбнулся — одними глазами. Привстал, снявшись с члена. Без его тёплой тяжести сразу же стало холодно. Джон обтёрся подолом рубахи, прошёлся им же по чужим бёдрам, уничтожая свидетельства собственного удовольствия. Помог Саймону лечь. Опустился рядом, беспомощно уставившись в потолок. Хотел что-то сказать — ну, хоть что-нибудь, что могло бы описать произошедшее, — а слов не нашлось. Голова была чугунная, но пустая. Так и отключился: рядом с ним, плечом к плечу, не определившись с тем, что думает и чувствует по поводу случившегося. А утром проснулся в одиночестве. Саймона и след простыл, в стойле ожидаемо не обнаружилось мустанга. Хоть считай эту ночь порождением собственного больного воображения, помноженного на одиночество и тоску по плотским утехам. О том, что всё это вообще было в действительности, напоминали лишь следы крови на тюфяке, белёсые пятна на рубахе и сытая истома в теле. Что ж, Саймон предупреждал, что уйдёт. Но не говорил, что не вернётся. Пожалуй, Джон не возражал бы, вздумай тот заглянуть к нему на огонёк вновь. Вовсе нет.