Созвездия

Для них нет ничего удивительного в том, что всё это началось со спора. Кажется, по-другому у них и быть не может. Всегда кто-то из них будет достаточно горделив, чтобы поддаться на уловку другого. Этот раз, конечно, не был исключением. Стоило Нико только невзначай намекнуть, что он уделает его в магические шахматы, как пари было не миновать. — Думаешь, можешь так легко сделать меня? — в его голосе звучал вызов, а в глазах плясали чертики. —Я не думаю, я это прямо говорю, — усмехнулся парень. — В прошлый раз ты сломал доску и сказал, что больше ни за что не будешь со мной играть. Что-то успело измениться? — Ухмылка расцвела на его лице. —Я беру реванш. Я тебе хоть за десять ходов мат поставлю, — когда он говорил это, в нём играла уязвлённая гордость, взявшая верх над разумом. —Допустим. А если нет? Если я тебя размажу? — Безусловно, Нико знал, на что он идёт, и сейчас только расставлял ловушки, в которые Льюис наступал из раза в раз. —Играем на желание. Выиграю я — исполняешь ты, ну и наоборот, — Льюис явно был настроен на победу, что придавало Росбергу только больше уверенности. *** Не прошло и пятнадцати минут, а они уже сидели на кровати в спальне Нико. Между ними стояла доска, на которой уже начинали переговариваться между собой фигуры — по-немецки, конечно, шахматы достались ему от деда. Их уже довольно давно никто не доставал, так что их активность можно было понять. На «камень-ножницы-бумага», которым Хэмилтон научил блондина ещё в детстве, они решили, кто будет за белых. Нико достались белые, а Льюису — чёрные. Матч начался. Парни уверенно отдавали приказы фигурам. Сначала последовал симметричный дебют, начало борьбы за центр. Затем Росберг предпринял атаку на пешку противника конём, а Льюис поспешил защититься. Тем временем немец и не думал отступать; разглядев слабое звено, он вывел слона на активное поле. Хэмилтон поднял глаза и увидел напротив чрезмерно уверенного Росберга, и начал потихоньку закипать. Ничего, он ему ещё покажет. Партия продолжалась, и, улыбнувшись своим мыслям, Льюис решил атаковать коня, который, в свою очередь, защищал пешку. Достаточно активный ход для начала матча. Что ж, Нико не был намерен отступать. Конь не только не отступает, но и ставит вражеского слона в затруднительное положение. Довольно стандартный приём — выгнать активную фигуру соперника, потратив на это темп. Брови Хэмилтона стремятся к центру, образуя складку между ними, а губы сжимаются в узкую полоску. Вот и последовала расплата за активность в начале игры. Скрипя сердцем, он отдаёт слону указ отступить, но, несмотря на это, тот остаётся под угрозой. Белые получают ферзя в центре, но при этом у чёрных нет явных угроз, и они могут спокойно развиваться. Прошло около десяти минут с начала партии. Ловушка начинает захлопываться. Нико жертвует пешку, чтобы выиграть фигуру, и продолжает преследовать слона, который теперь ограничен в передвижениях. В итоге слону некуда идти, и его просто съедают пешкой. Тактический удар: белые жертвуют коня, чтобы вскрыть двойной удар. Это кульминация партии. При этом Льюис не может просто взять коня — в таком случае Росберг выиграет слона и пешку, сохраняя сильную атаку. Британец на взводе пытается отыграть материал, забирая пешку. Это фатальная ошибка. Фигуры начинают обрушиваться на него на немецком. За этим следует серия ходов, по итогам которых Нико забирает две пешки. У него уверенная позиция. Чёрные видят, что вот-вот потеряют коня, и пытаются хоть что-то забрать, но это ведёт к катастрофе. Ферзь белых жертвует собой. За этим кроется неотразимая комбинация. Король чёрных под шахом. Росберг чётким приказом слону ставит Льюису мат. Слон матует, его прикрывает ладья и пешка. У Хэмилтона нет выбора, кроме как с нежеланием признать поражение. — Признаю, ты победил, — говоря это, он поднял руки в знак капитуляции. — Загадывай своё желание. По нему было видно, насколько он раздражён: нахохлился, надул губы, но в глазах плясали искорки. Он ждал, что же для него придумает Нико, ждал с нетерпением. Такой милаха — аж сердце защемило. Как змей-искуситель, Росберг обошёл кровать, на которой они сидели, наклонился ближе и прошептал в самое ухо: —Сегодня я буду у руля, милый. Его голос был глубоким,бархатистым и о-о-очень многообещающим. Ухо обдало горячим дыханием, от чего по спине побежали мурашки. Или на него так действует его тембр? В любом случае, хорошо, что у старост были отдельные комнаты. Всё шло к тому, что Нико собирался по полной насладиться своим призом. В завершение блондин с чувством прикусил ушную раковину и тут же зализал, извиняясь. Закончив экзекуцию над ухом, он мигом оседлал колени партнёра и втянул его в тягучий, томный, долгий и до подгибающихся пальцев ног приятный поцелуй. Язык немца вовсю хозяйничал в чужом рту, и Льюис пытался было перехватить инициативу, как у них обычно бывало. Каждый до последнего боролся за главенство, языки переплетались в немой борьбе, а руки беспорядочно шарили по телу. Но Нико укусил его за нижнюю губу, пресекая и показывая, что главный сегодня он, и пытаться отобрать контроль лучше не стоит. Хэмилтон достаточно быстро сдался. Во-первых, уговор есть уговор, во-вторых, ему правда нравилось отдаваться в руки возлюбленного, хоть он этого никогда не признает. Приятно иногда отпустить контроль и просто наслаждаться, тем более этому человеку Льюис доверяет даже больше, чем себе самому. Поцелуи из долгих и тягучих постепенно становились всё жарче, распаляя и без того повисшее в комнате возбуждение. Спускаясь своими ласками ниже, Росберг постепенно перешёл от губ к шее, где принялся с усердием осыпать партнёра поцелуями, покусывать его, немного всасывая кожу, тем самым оставляя следы. Нет сомнений, что завтра Льюис будет ворчать на него из-за этого, но он-то знал, как на самом деле тому это нравится. И пусть между ними много недосказанностей, они восполняют это знанием и пониманием друг друга, искренней любовью и заботой. Опускаясь всё ниже, немец начал расстёгивать такую ненужную сейчас рубашку брюнета, и тот с охотой ему в этом помогал, спеша дать ещё больше пространства для ласк. Хэмилтон таял в его руках, выгибался, отзывался на каждое прикосновение, тихонько постанывал и прерывисто дышал. Нико был с ним предельно нежен, и эта нежность заводила ещё больше, чем присущая им страсть. В этом было что-то особенное, не поддающееся объяснению. Стоило Льюису подумать об этом, как блондин начал проделывать обратный путь к его губам. Он уже настроился на очередной умопомрачительный поцелуй, как вдруг был повален на кровать, а его руки завели и вытянули по направлению к изголовью. К своему ещё большему шоку, Хэмилтон обнаружил, что притихший Нико достал откуда-то шёлковый платок и принялся обвязывать его вокруг его рук и изголовья кровати. Казалось, с каждой секундой глаза британца становились всё шире. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но его нагло заткнули поцелуем. — Тихо, тихо, — сказал он, разрывая поцелуй. Его зрачки были расширены, и из-за этого казалось, что глаза потемнели. Тем не менее, взгляд этих глаз всегда обезоруживал брюнета. — Ты же помнишь, что сегодня веду я? На это Льюису оставалось лишь вздохнуть и расслабить напрягшееся от неожиданности тело. Как бы говоря: «Делай что хочешь». Что ж, кто такой Росберг, чтобы отказываться? Руководствуясь этим, он достал аналогичный платок, сложил его в несколько раз и завязал глаза возлюбленному. — Ты не представляешь, как красиво на тебе смотрится шёлк, — сказав это, Нико вернулся к своему занятию. Сегодня ни один сантиметр тела Льюиса не останется без внимания. — Знаешь, я решил, что немного разнообразия нам не повредит. Как считаешь? Похоже,под разнообразием он имел в виду то, что сейчас происходило. — Ну, ты мог хотя бы предупредить, — выдавил Хэмилтон. Его голос был хриплым, и в нём отчётливо слышался смешок, но ухмылка с его лица сошла так же быстро, как и появилась. Её сменили губы, округлившиеся в стоне удовольствия. Нико в принципе всегда знал, как доставить наибольшее удовольствие. Всё прозрачно просто: они знают друг друга давно, с самого детства. Места, где невинные прикосновения заставляли сгибаться от щекотки, теперь вызывали стоны при воздействии другого характера. Внезапно Росберг отстранился, оглядывая плоды своих трудов. О, вид был божественным. Поджарое тело юноши было распластано по кровати, на его коже выступила лёгкая испарина, подсвечивая её в тёплом свете свечей. На нём всё ещё оставались брюки, но мускулистые руки, грудь, рельефный живот и дорожка волос, спускающаяся от пупка и обрывающаяся у брюк, были открыты его взору. Тёмная кожа выгодно контрастировала с белым постельным бельём. Льюис был невероятно красив, до такой степени, что при взгляде на него спирало дыхание. Несмотря на ревность, блондин понимал, почему у того столько фанаток, ходящих за ним хвостиком. Перед ним невозможно было устоять — вот и Нико не смог. Хэмилтон кожей чувствовал этот взгляд, от которого мурашки поползли по спине. Он рефлекторно сглотнул. Тем временем, вдоволь насмотревшись, Росберг с удвоенной силой продолжил то, на чём остановился. Хотя, что греха таить, он мог смотреть на него вечно, особенно на такого раскрасневшегося, податливого, требующего прикосновений. Немец погладил его плечи, затем перешёл на грудь, задерживаясь на сосках. Те уже были твёрдыми и притягивали взгляд и кое-чьи ручонки. Затем он спустился ниже, проходясь пальцами по животу и бокам. Отсутствие зрения делало ощущения ещё более яркими. Вечно мёрзнущие, прохладные руки Нико на контрасте с его разгорячённой кожей ощущались настолько резко, что он не мог определиться — хочет отстраниться или, наоборот, почувствовать это ближе. И пока эта сладкая пытка продолжалась, Льюис ещё мог мыслить, но как только ладонь легла на пах, прямо на колом стоящий член, и огладила его через брюки, в его голове не осталось внятных мыслей. Как бы он ни противился самой идее подчинения, вся эта ситуация завела его не на шутку. Росберг не был намерен сбавлять набранные обороты, и в то время как одна его рука играла с чувствительным соском, второй он пытался разобраться с ремнём и брюками. Поняв, что так дело не пойдёт, он подключил вторую, буквально на мгновение оставив Льюиса без внимания. И этого ему хватило, чтобы чуть ли не взвыть от нетерпения. Хотелось больше, жарче, ни на секунду не останавливаясь. — Сладкий, приподними бёдра, пожалуйста, — сказал Росберг, и Льюис безоговорочно подчинился. Наконец-то блондин расправился с пряжкой и сумел стянуть с него штаны. На его белье уже растеклось мокрое пятно от сочащейся смазки. Не желая более мучить любовника (его стояк уже явно был болезненным), одним движением Нико освободил его от боксёров. Стоящий колом член качнулся в воздухе и упал парню на живот, вырывая из него гортанный стон. Боже, да у него даже член красивый. Росберг пару раз прошёлся по возбуждённой плоти рукой, заставляя захлебнуться в резком удовольствии. Может, Нико ещё какое-то время помучил бы беднягу, но собственный член уже давно болезненно упирался в ширинку, — на минуточку, он всё ещё был полностью одет. До Хэмилтона донёсся шорох одежды, скорее всего свидетельствующий о том, что блондин наконец решил раздеться. Жалко, он этого не увидит, как красиво скользит одежда, открывая взору всё новые участки обнажённой кожи. Следом Льюис почувствовал, как прогибается матрас под тяжестью чужого тела, и непроизвольно напрягся, не зная, чего ожидать. Без зрения он не знал, что следующим собирается сделать Нико. Ожидание было таким сладким, пьянящим; казалось, из-за этой маленькой игры его чувствительность возросла минимум раз в десять. Когда его требующий внимания член опалило горячее дыхание, он не в силах был сдержать стон. Почти крик, на самом деле. Снизу раздался удовлетворённый смешок. Кто бы сомневался. Льюису не дали времени на негодование — все возмущения вмиг застряли в его горле, когда губы обхватили налитую головку. Он не раз кончал под ласками этого умелого рта, но сейчас, когда чувства были выкручены на максимум, это заставляло искры плясать перед глазами. Удовольствие было настолько резким, настолько чётким, что Хэмилтон невольно задумался, а не кончит ли он лишь от этого. Нико, не замедляясь, пару раз размашисто облизнул и пропустил член дальше в рот, наслаждаясь тяжестью и упругостью на языке. Он насаживался ещё глубже, прямо в глотку. Язык надавливал на венки, в это же время он помогал себе рукой, надрачивая в такт у основания. Льюис захлёбывался в стонах, больше похожих на всхлипы, и беспорядочно выкрикивал «Нико», «ещё» и «пожалуйста». Ко всему этому он начал подмахивать бёдрами. Он и без того тонул в удовольствии, а когда в него осторожно проник смазанный палец, его буквально выломало. Казалось, если он не кончит сейчас, то сойдёт с ума. Как будто читая его мысли, Росберг добавил второй палец и надавил прямо на простату. С криком Хэмилтон кончил ему в рот, а Нико принял всё, что тот ему дал. Оргазм накрыл его с головой, и он опал на кровать обессиленный. Нико заканчивал за пару движений собственной руки и упал рядом. Прошло пару минут, и до него дошло, что надо бы развязать Льюиса, чем он поспешно занялся. Освободившись, Хэмилтон размял успевшие затечь запястья. В следующую секунду он прижал Росберга к кровати и сел на его бёдра. Наклонился к самому уху и прошептал: —Если ты не трахнешь меня сейчас же, то этот платок окажется в твоей прелестной заднице, милый. Возможно Нико был не совсем готов к последствиям своих предыдущих действий, но такой Льюис нравился ему до чёртиков. Чтобы выразить, всю гамму испытываемых к конкретно этому человеку чувств не хватит всех слов мира, но поцелуя будет вполне достаточно. Нежно держа возлюбленного за щёки, Росберг приподнялся, вовлекая парня в поцелуй. В нём было всё, страсть, любовь, желание и нежность. Наконец-то получив контроль над руками, Хэмилтон сразу пустил их в ход. Кисти скользили по всему телу Нико, начиная с широкой спины и заканчивая тем, что, зарывшись в волосах, он стремился ещё больше углубить поцелуй. Теперь, когда блондин поднялся в сидячее положение, Льюис фактически остался сидеть у него на коленях. Пока британец был увлечён вылизыванием его рта, Росберг вновь поднял два пальца к уже податливым мышцам и легко протолкнулся внутрь, чем вызвал сначала вздох, а потом стон. Потихоньку растягивая тугие стенки, он продолжал блуждать руками по телу, то и дело задевая соски. Льюис уже без стыда стонал прямо в поцелуй и сам насаживался на пальцы, прогибаясь в пояснице. От его движений их эрекции тёрлись друг о друга, что не придавало терпения немцу. Наконец он добавляет третий палец. — Ну же, я уже готов. Мне нужен ты, внутри, сейчас, — что ж, он никогда не отличался терпением. Гриффиндорец, чёрт его дери. Но и сам Нико уже на пределе, долгого секса им явно не светит, оба почти на грани. — Подожди, презерватив... Блин, в кармане остался, я быстро туда и обратно, — заверил его Росберг и уже почти снял его с колен, как вдруг его остановил вкрадчивый голос. — Я сказал «сейчас», это значит сейчас. — Но как же... — начал блондин, но так и не нашёл, что ответить. — Тем более, должен же быть приз у победителя, — Льюис залился краской пуще прежнего и отвёл взгляд, будто это не он только что предложил трахнуть себя в сыром виде. — Мерлин, я с тобой с ума сойду, — он уткнулся в плечо напротив, скрывая, что сам красный как рак. — Но это не значит, что мне это не нравится. А дальше всё как в тумане. Приподнявшись, Хэмилтон седлает его, насаживаясь резко и до самого основания. Они почти сразу ловят правильный темп и работают слаженно, как отточенный годами механизм. Надолго, правда, их не хватает. Член Льюиса при каждом толчке трётся о живот Нико, а понимая, что британец уже близок к разрядке, тот и вовсе начинает помогать ему рукой. Вскоре брюнет изливается ему на живот и обмякает в его объятьях. За ним следует и Росберг. Они валятся на кровать, не разрывая объятий. Уютная тишина ночи окутывает их, даря блаженство. Хэмилтон уже начинает проваливаться в сон, как Нико говорит: — Знаешь, если ты хочешь разнообразия в сексе, не обязательно проигрывать мне в шахматы. Достаточно просто сказать. Это утверждение так и остаётся без ответа.