the faithful beauty of the stars

      Ламберт прижимается к Милене так близко, как только может — утыкается головой ей под подбородок и просто цепляется. Милена гладит его по спине, тихо, размеренно, издавая успокаивающие звуки, пока дрожь наконец не сходит на нет.       — Любовь моя… — шепчет она. — Что случилось?       — Проходили через город, — бормочет Ламберт у ее горла. — Я там был… хрен знает, лет сорок назад. Девчонка одна. Тогда. Пустила меня переночевать в сарай, а не швырялась ебучими камнями, что по тем временам было пиздецкой редкостью… — Он неопределенно машет рукой в пустоту, а затем снова обнимает Милену — еще крепче. — Зашел поздороваться — а она, еб твою, старая. А я… нет.       Где-то из глубины его глотки вырывается тихий, жалобный звук.       — Я не могу… ты же человек…       — Ох, блять, — выдыхает Милена и качает головой. К черту пари, если ее Ламберту так больно. — Любовь моя. Родной мой. Посмотри на меня. — Она проводит ладонью по его щеке, и Ламберт поднимает голову. — Я не состарюсь.       — Что? — выпаливает тот; его глаза практически вылезают из орбит. — Ты… ты больна? Бля, нет, ты не можешь быть больна, я приведу Йеннифер — Трисс — кого угодно…       — Ламберт! — вскрикивает Милена, и он тут же замолкает, уставившись на нее в чистой, ничем не прикрытой панике. — Я буду жить столько же, сколько и ты. Это… Зофья рассказала мне год с лишним назад. Что-то в ведьмачьем семени… поддерживает людей молодыми и здоровыми, если оно, эм… применяется достаточно регулярно.       Ламберт долго, очень долго смотрит на нее, ошарашенно моргая.       — Ты… останешься молодой, — наконец выдыхает он, тихо и неуверенно. — Будешь молодой, пока ты моя.       — Да, — улыбается ему Милена снизу вверх. — Пока я твоя.       — А, — вырывается у Ламберта; он еще какое-то время просто смотрит на нее. — Но почему ты не сказала мне раньше?       Милена чувствует, как теплеют щеки.       — Ну… вообще-то у нас есть ставки, — признается она. — На то, через сколько вы сами догадаетесь. Ведьмаки ужасно чувствуют время. Оукс до сих пор не заметил, что Зофья не стареет, а они вместе уже почти двадцать лет.       — А, — повторяет Ламберт, а затем постепенно расплывается в кривой ухмылке. — Если подумать… это охуеть как смешно. Сколько у тебя там было, по ставке?       — Еще лет восемь или девять, — с досадой вздыхает Милена. — Но… я не могла позволить тебе так мучиться, любовь моя.       Ламберт целует ее — мягко, долго и основательно.       — Слишком ты для меня сладкая, — бормочет он. — Охренительно сладкая, моя Милена. Знаешь что? Я сам не догадался — значит, не считается. И другим не скажу. Так что все еще можешь выиграть пари.       Милена хихикает.       — Ладно. Я тоже не скажу, если ты не скажешь, — обещает она.       Ламберт снова целует ее — и на этом разговоры на сегодня заканчиваются.

×××

      — Кошачья мята, — выдыхает Эскель, распластавшись на спине — едва дыша. — Какого хрена ты такой неутомимый? Я знаю, что большинство человеческих мужчин не выдерживают четырех раз за ночь.       Лютик, развалившийся на груди Геральта и чувствующий себя до крайности хорошо выебанным, ухмыляется.       — Чистое везение, — заявляет он с блаженным видом.       Геральт утыкается носом в его влажные от пота волосы и глубоко вдыхает.       — Пахнет только человеком, — задумчиво тянет он. — Может, где-то в роду эльфийская кровь?       — Или инкуб, — предполагает Эскель, все еще переводя дыхание. — Был ли у тебя особо скандальный предок, а, кошачья мята?       — Насколько мне известно, я на сто процентов человек, — отзывается Лютик. — Ни инкубов, ни эльфов в крови. Бабка у меня, правда, была скандальная, но исключительно потому, что сбежала с лудильщиком и всем подряд рассказывала, будто мой дед был мерзким старикашкой с отвратительным вкусом в мебели. Что, к слову, было чистейшей правдой.       — Хм, — ворчит Эскель. — Тогда, может, потихоньку дегустируешь снадобья Йен?       — Я люблю, когда все мои конечности на месте, спасибо, — фыркает Лютик. — Так что нет. Ни зелий, ни чар — и никакой нечеловеческой крови.       — …Ты не мог четыре раза за ночь, когда мы только стали любовниками, — медленно замечает Геральт, проводя ладонью по спине Лютика. Тот вздыхает, прижимается ближе и нащупывает рукой ладонь Эскеля, переплетая их пальцы вместе. — Что-то изменилось.       — А можно отложить этот допрос еще… ну… лет на восемь? — спрашивает Лютик без особой надежды на то, что ему пойдут навстречу.       — Почему именно восемь? — интересуется Эскель.       — Потому что я очень хочу, чтобы Милена выиграла пари, — пожимает плечами Лютик.       — Расскажи нам, жаворонок, — гулко просит Геральт. — Мы сохраним секрет. Пока Милена не выиграет.       Лютик тихо хохочет и перекатывается, плюхаясь на спину между своими Волками.       — Ладно, договорились. На самом деле все довольно просто. Вы двое затрахали меня до бессмертия. Ну, или почти.       — Мы что? — восклицает Эскель, моментально приподнимаясь на локте; он впивается в Лютика взглядом откровенного шока. Геральт делает то же самое с другой стороны, и Лютик оказывается прижат к матрасу двумя парами желтых глаз с вертикальными зрачками.       — Затрахали меня до бессмертия, — развеселенно повторяет он, ухмыляясь. — Ну, или по крайней мере сделали таким же долгоживущим, как и вы сами. Насколько мы вообще можем судить. Что-то в вашем семени — или, может, в слюне, потому что мы почти уверены, что на Оливии это тоже сказывается, а у Стрекозы, как ни крути, семени нет. Мы пока не до конца разобрались и еще не спрашивали Йен или Трисс. Но любой, кто заводит любовника-ведьмака, со временем начинает быстрее выздоравливать, становится сильнее — и перестает стареть. Зофья говорит, что, по ее ощущениям, она вообще слегка помолодела. А за значительное сокращение рефрактерного периода я могу поручиться лично.       — Какого хуя, — шепчет Эскель. Геральт просто пялится, широко раскрыв глаза, золото радужек сияет от изумления. — Какого, блять, хуя.       — Зачем секретность? — наконец спрашивает Геральт.       — По двум причинам, — пожимает плечами Лютик. — Во-первых, нам было интересно, через сколько вы сами догадаетесь. Оукс все еще не заметил, а они с Зофьей вместе дольше всех. А во-вторых… если честно, не знаю, думал ли об этом кто-то еще, но я — да. Если станет известно, что любовник-ведьмак — это билет к псевдо-бессмертию, люди могут начать гадать, не дает ли то же самое ведьмачья кровь. Или просто попытаются выяснить, как захватить ведьмака и заставить его «поделиться» своим семенем. Я никогда не хотел рисковать тем, что кого-то из вас могут похитить — кто угодно. Вы и сами знаете, сколько в мире беспринципных королей и чародеев. Это было бы опасно.       — Хм, — мрачно откликается Геральт. — Да. Было бы.       — Угу, — соглашается Эскель. — Умно, кошачья мята. — Он хмурится. — Милена и правда думала, что нам понадобится еще восемь лет, чтобы сообразить?       — Ведьмаки плохо чувствуют время, — отзывается Лютик. — Если честно, я считал, что и десяток лет — довольно мало. Но Милена у нас оптимистка.       Эскель опускает голову Лютику на плечо и тяжело вздыхает. Геральт качает головой, и в уголках его губ появляется кривоватая улыбка.       — Ехидный маленький жаворонок, — мурлычет он, склоняя голову, чтобы поцеловать Лютика — глубоко и тщательно. — Что ж. Значит, наш секрет. Пусть Милена забирает свой выигрыш.       — Ты самый чудесный мужчина на свете, правда-правда, — ухмыляется Лютик, довольно ерзая. — Кстати, раз уж речь зашла… я ведь упоминал, что мой рефрактерный период теперь существенно короче? И то, что я зажат между двумя несправедливо привлекательными Волками, совершенно этому не помогает…       — Кошачья мята, ты нас в могилу сведешь, — фыркает Эскель, но послушно скользит ниже по постели, тут же захватывая член Лютика в рот.       Тот вскрикивает, а Геральт ловит этот звук губами — и на этом все связные мысли у Лютика на остаток ночи заканчиваются.

×××

      — Как сегодня прошли занятия у стажеров? — спрашивает Зофья, стаскивая тунику, а следом — сапоги со штанами, прежде чем распластаться на постели.       Оукс отвечает ей жизнерадостной ухмылкой и стягивает через голову собственную тунику, усаживаясь на край кровати, чтобы справиться со шнуровкой сапог.       — В целом неплохо, — бросает он. — Правда, один пацан свалился с дерева и сломал руку. Меригольд сказала — три месяца на восстановление, так что на какое-то время он сильно отстанет от своей группы. Ну, по крайней мере — рука не ведущая.       — Эх, бедняга, — сочувственно морщится Зофья. — Ничего приятного.       Оукс отпихивает сапоги в сторону и неуклюже выбирается из штанов, после чего ползет к ней в постель; обвивается вокруг, утыкается носом в шею, слегка прихватывая зубами. Кусачий, как и всегда.       — Переживет, — бурчит он. — В следующий раз не будет таким чертовым дураком.       И вдруг замирает.       Зофья поворачивается к нему с легкой тревогой.       — Когда ты в последний раз сломала руку… — медленно произносит Оукс. — У тебя ушло меньше месяца на заживление.       Зофья кивает.       — Было дело.       — …Меригольд тебе что-то дала? — осторожно предполагает тот.       — Нет.       — Нога заживала дольше, — продолжает Оукс, задумчиво хмурясь; зрачки у него — тонкие черные щели на фоне ярко-желтых глаз. — Но все равно не так долго. И я готов поклясться, что ты настолько же человек, насколько я — нет.       Зофья вздыхает.       — Ты не мог подождать еще пару месяцев, прежде чем заметить? — ворчит она. — Я вообще-то хотела выиграть пари. Хотя бы ради хвастовства.       Оукс хмурится сильнее.       — Какое еще пари?       — На то, когда вы все наконец заметите, что мы не стареем, — пожимает плечами Зофья. — Ну и что выздоравливаем быстрее, среди прочего.       — …Кто это «мы»? — спрашивает Оукс, а затем качает головой. — А, погоди. Все любовники ведьмаков, да? Ты, бард, Милена и остальные.       Зофья кивает.       Оукс некоторое время обдумывает услышанное, потом проводит ладонью по лысине и криво усмехается.       — Почти двадцать лет, — тянет он. — Двадцать, мать их, лет мне понадобилось. Блять.       — Через четыре месяца было бы ровно двадцать, — со вздохом отзывается Зофья. — Так близко — и все равно мимо.       Оукс начинает смеяться сильнее, перекатывается на спину и трясется от хохота.       — Ах, черт, вот же ж хитрая ведьма! Мы тут так горды своими проклятыми глазами — и не видим очевидного!       Он хлопает ладонью по постели, смеясь так, что кажется, вот-вот перестанет дышать. Зофья закатывает глаза, опирается на локоть и смотрит на него с широкой ухмылкой.       — Бля, — наконец выдыхает Оукс, когда все-таки берет себя в руки. — Я так рад. — Он улыбается ей — острые клыки поблескивают в слабом свете очага. — Совсем не готов потерять тебя, девочка.       — Не потеряешь еще чертовски долго, если только кому-то не повезет с особенно точным ударом, — мягко отвечает Зофья. — Так что ты от меня не отделаешься, Змей.       Оукс обвивает рукой ее талию и притягивает ближе.       — Так точно, — бормочет он и тут же целует, как всегда — покусывая ее губы. — Хочешь, буду держать язык за зубами? Попробуем выиграть тебе это пари.       — Почему бы и нет, — соглашается Зофья. — Я же тебе сказала, так что это вроде как не считается. Правда?       — Вот это моя наемница, — одобрительно хмыкает Оукс. — Именно так.       Зофья показывает ему язык — и дальше вечер складывается очень даже приятно.

×××

      — Говори, — тихо произносит Геральт.       Та, что, по всей видимости, возглавляет небольшую группу мужчин и женщин, расправляет плечи и прямо встречает его взгляд.       — Дело вот в чем, — начинает она. — Мы все из борделя мадам Флоры, в Вольфенбурге. Место хорошее, без жалоб — большинство клиентов у нас ведьмаки, а вы, меж прочим, куда вежливее среднего гуляки.       Геральт кивает. Лютик обменивается озадаченным взглядом с Яном, который и привел просителей; тот выразительно пожимает плечами — он тоже понятия не имеет, к чему все это.       — Так вот, — продолжает женщина. — Каждый из нас, по большому счету, хочет заработать достаточно, чтобы уйти на покой до того, как мы станем старыми и седыми и сможем разве что сидеть в углу да хлебать похлебку, сами понимаете. А мадам Флора — женщина честная: приличная доля заработка остается у нас, жаловаться не на что. Но, видите ли, милорд Волк… мы все уже заработали достаточно, чтобы уйти. А некоторые — и с большим запасом. Вот только никто из нас так и не постарел.       Она широко разводит руки.       — Посмотрите на меня! Мне сорок зим — а выгляжу я как девчонка лет двадцати!       В зале внезапно воцаряется тишина. Ведьмаки, до того вполголоса переговаривавшиеся между собой, замирают и оборачиваются к группе проституток. Лютик бросает взгляд на Зофью; та прикрывает ладонью лицо, с трудом сдерживая смех и досаду одновременно.       — Мы все старше, чем кажемся, милорд Волк. И обсуждали это раз пятьдесят, не меньше, и так и не придумали никакого объяснения, кроме одного: мы — те самые, кого предпочитают ваши ведьмаки. Так что… мы просто хотим знать. Мы не против оставаться молодыми долго, нет, боги упаси. Но мы хотим понимать, что с нами происходит.       Геральт кивает с серьезным видом       — Тогда поймете, — отвечает он. И переводит взгляд на Лютика. — Жаворонок?       — О, значит, ты заставишь меня сказать это вслух, — бормочет Лютик, чмокая Геральта в щеку, прежде чем подняться с места и слегка поклониться группе проституток; те заметно теряются от такого жеста.       — Вы совершенно правы, друзья мои, — обращается он к ним. — Насколько мы можем судить, у тех из нас, кто взял ведьмаков в любовники, есть… определенный эффект. Что-то в их семени сохраняет их возлюбленных молодыми. Мы бы предпочли, чтобы это не разносили по свету — сами понимаете, — чтобы всякие беспринципные личности не вздумали этим воспользоваться.       Предводительница просителей кивает, глаза у нее становятся размером с блюдца.       — Мы вас услышали, милорд. Так… выходит, пока в наших постелях ведьмаки, мы не будем стареть?       — Вы не будете стареть, — подтверждает Лютик. — Ваши раны также будут быстрее заживать, и, почти наверняка, вы будете реже болеть. Возможно, появятся и другие преимущества.       — Ух ты, — благоговейно шепчет одна из остальных. — Это ж… просто чудо какое.       — Погодите, что?! — выпаливает Айден. — То есть — наш Котенок не состарится?       Лютик кивает.       Милена закрывает лицо обеими руками; уши у нее пылают розовым. За столом Змей Лето и Зеррит уставились на Зофью в полном изумлении. Оукс… вовсе не выглядит удивленным. Как, собственно, и Ламберт. И Стрекоза. И вообще все ведьмаки, у которых, как знает Лютик, есть любовники среди людей.       Ну и, разумеется, Геральт с Эскелем тоже знали…       Лютик прикрывает глаза ладонью.       — Мои дорогие, обожающие ведьмаков друзья, — произносит он на всю залу. — Мы что, все в итоге рассказали своим возлюбленным?       — Похоже на то, — отзывается Зофья. — Хм. Ну, значит, пари можно считать закрытым. Я верну вам ставки после ужина, если хотите.       — Что. За. Хуйня, — выдыхает Лето.       Ян тем временем подходит и начинает аккуратно выпроваживать ошарашенных проституток из зала — и, как предполагает Лютик, подыскивать им ночлег.       Он снова садится — и прислушивается к звуку трех сотен ведьмаков, одновременно осознающих, что они могут сохранить своих возлюбленных молодыми навсегда.       Не совсем так Лютик представлял себе раскрытие этого секрета, — но возражать он не может. Не тогда, когда ведьмаки, все до единого, выглядят по-настоящему облегченно.       Геральт притягивает его за талию и утыкается носом в волосы, гулко урча от удовольствия. Цири соскальзывает со стула, протискивается между ног отца и обнимает Лютика так крепко, как только может.       — Ты останешься, — радостно бормочет она, всхлипывая от переизбытка чувств. — Навсегда.       — Навсегда и навеки, детеныш, — соглашается Лютик, целуя ее в макушку. — От меня так просто не избавишься.       — Не-а, — возражает Цири. — Это ты от нас не избавишься.       Она забирается Геральту на колени — несмотря на то, что уже заметно выросла. Эскель поднимается, опирается на подлокотник двойного кресла, запускает пальцы в волосы Лютика и улыбается, глядя на них троих.       А сам Лютик наблюдает, как по залу разливается счастливый, шумный хаос, и с тихим удовлетворением думает, что нет на свете больше места, где ему хотелось бы провести следующие несколько столетий.