Двуликий алтарь

Тарталья услышал шум прежде, чем смог увидеть, откуда он доносится. Это был даже не шум, которого можно было избежать, стоило лишь посильнее втянуть голову в плечи, прячась от его навязчивости. Но оглушительная какофония всевозможных звуков, подобной той, которая могла бы прогреметь над всей землёй в конце мира. От неё нельзя было скрыться — лишь постараться привыкнуть к боли, которая проверяла на прочность сознание того, кто не был способен противостоять ей. Нечеловеческий рёв, извергающийся где-то в вышине, прокатывался раскатом грома над всей поверхностью, а холодные брызги дождя осязаемо заставляли покрываться мурашками. Они летели на Тарталью шквалом свистящего ветра, также как и горсти песка, комья земли, оторвавшиеся под натиском ветки деревьев и острые камни. Этот воздушный водоворот накрывал его с головой, покрывая лицо и тело мелкими, но ощутимыми ссадинами, кровь от которых тут же смывалась гремящим ливнем. Вспышки боли безрезультатно пытались пробиться к его сознанию через смятение и нарастающую панику от невозможности понять, что происходило вокруг. Впотьмах Тарталья инстинктивно нащупал нечто, ощутимо похожее на массивный валун, и намертво ухватился за него в попытках остаться на месте. Ветер был настолько сильным, что мог бы заставить его воспарить в воздух, не найди он опоры. Казалось, Тейват одновременно накрыло несколько стихийных бедствий, грозясь стереть всё живое с его поверхности. В том числе, и его самого. Невероятный по своей мощи набат заставлял содрогаться землю под собой, и Тарталья ощущал её вибрацию всем своим существом — в непроглядной тьме, которая слишком медленно рассеивалась перед глазами, он повергал его в ещё больший ужас от своей неизвестности. Оцепенение парализовало сжатое на куске камня тело настолько, что даже отчаянный стон земли не мог заставить Тарталью сделать и шага в попытке спастись. Громогласный гвалт в пустой темноте создавал ощущение, что опасность повсюду, и бороться с ней было невозможно и бесполезно. В мире не осталось ничего, кроме этого рокота чего-то непостижимого и безвыходного положения слепца. Второй раз в жизни его накрыло ужасающее по своей сути бессилие, отчаяние и осознание собственной слабости в борьбе с неизвестностью. Много лет назад, в Бездне, он тоже фактически лишился зрения и остался один на один с глухой к его плачу темнотой. Всё, чем могла ответить ему мерзость, так это отдалённым рычанием приближающихся тварей, что почуяли и услышали чужое присутствие. В их вкрадчивых шагах и горящем голодом взгляде Тарталья ясно прочитал свой приговор — навсегда исчезнуть из мира безвестной смертью. Монстры обгладают его тело настолько, что не останется и намёка на то, что он вообще когда-то существовал. Загнанный в угол, он зажмурил глаза, пытаясь сосредоточиться на последней молитве к Царице, как и учил отец, — в момент смерти Тарталья должен был издать последний вздох с её именем на устах, — но затем ярко их распахнул, когда тьму на мгновение озарила вспышка света. Твари Бездны успели лишь отчаянно взвыть, прежде чем хладной плотью завалиться на бок. Мастер Меча была окроплена их зловонной кровью и, в тот момент, когда она подошла к нему ближе и протянула руку, в Тарталье не было ни капли отвращения. С горящим взором, он робко протянул собственную ладонь, разделяя между ними чёрную мерзость. Она стала его проводником в безжалостном к слабости аду и показала возможную из дорог, по которой Тарталья, без колебаний, пошёл вперёд. Теперь всё было иначе. Он оказался абсолютно один против зловещей неизвестности, направляющей против него стихийные бедствия и громогласный крик чего-то, что явно представляло смертельную опасность. Тарталья уже давно привык рассчитывать лишь на самого себя в борьбе с миром и его трудностями. Вот только сейчас разница состояла в том, что он сыграл с ним удивительно злую шутку, лишив буквально опоры в пространстве. А оно окружало и давило на Тарталью со всех сторон, угрожая, в конце концов, уничтожить. Паника тошнотой подкатывала к горлу, собираясь окончательно поглотить его, но через мгновение, показавшееся вечностью, Тарталья вздрогнул, когда перед глазами начало видеться что-то, кроме зияющей тьмы. Через плотную черновую завесу проступил едва видимый свет, точнее размытые всполохи, которые принимали голубые и синие очертания. Вынырнувшие из тьмы, они неясным пятном начинали застилать всё вокруг, а после окончательно рассеялись, уступая место чётким формам действительности. И с первых секунд ясности Тарталья не знал, была ли представшая перед его глазами реальность лучше ограждающей от всего неизвестности. Было сложно сказать, ночь сейчас или же день, ведь всё видимое над головой небо было покрыто водяной завесой. Огромный по своим размерам купол нависал над землёй, грозясь каждую секунду обрушиться и потопить всё вокруг. Взбешённые морские волны, покрытые бурлящей пеной, поднимались гигантскими столпами, омывая своими кончиками его края. Распластанный на земле Тарталья, даже будучи в достаточном от бедствия отдалении, мог видеть, как от общей части морского вала отделялись змеевидные отростки, образуя головы чудовищ. Они бешено петляли в воздухе, то и дело ниспровергая на землю гигантские водные столпы, малая часть из которых достигала и Тарталью, смешиваясь с дождём. Как быстро до него доберётся смывающий всё на своём пути потоп, было лишь вопросом времени. Именно рёв этих созданий он слышал в тьме и сейчас мог видеть, как мерзко открываются пасти в очередном оглушительном порыве. От него скрылось всё живое — поваленные вокруг деревья, разломанная на части земля и ни на намёка на чужое присутствие. Казалось, все ринулось бежать в попытке спастись, и только он один оказался в самом эпицентре катастрофы. Практически невозможно было чётко разглядеть что-либо даже вблизи, ведь шквал ветра и дождя продолжал застилать ему глаза, в которые то и дело попадали комья грязи. Но место, где он находился, мягкая от воды земля, которую Тарталья чувствовал под своим напряженным до предела телом будто бы и сама пропиталась страхом от грядущего разрушения. Рассуждать было невозможно. Шум, боль от открытых ран, порывы ветра и дождя — всё создавало в его сознании абсолютный хаос, который он не был способен преодолеть. После той тьмы, что успела значительно расшатать его рассудок, ясная действительность оглушительно предстала перед ним со всеми своими впечатлениями и грозилась порвать последнюю нить натянутых до предела нервов. Гудение гидроподобного монстра застилало всё, отдаваясь набатом в висках, и будто бы приближалось с каждым мгновением, что Тарталья беспомощно взирал на него с земли. Снова в самом низу, подобный жалкому насекомому, он только и мог, что смотреть, запрокидывая голову вверх на Божественное создание. Трястись в страхе от возможности, что оно заметит его, почувствует чужую слабость и двинется с целью уничтожить, поглотить без остатка, сминая хрупкую плоть в водяной пасти. Но разве Мастер учила его так встречать какую бы то ни было опасность? Мысль о собственном жалком положении резко вынудила прийти в себя. Она отрезвительно заставила Тарталью вынырнуть из того комка страха и отчаяния, в котором он оказался по собственной слабости, и, подобно пощёчине, призвала к стыду. Ему было простительно допустить её лишь однажды, когда он ещё не знал, как ей противостоять. Покорным бездействием Тарталья оскорблял имя своего Мастера, которая вложила в него столько сил и времени, видя в нём скрытый потенциал. Если бы она взглянула на него сейчас, то только с глубоким презрением. Он всегда страшился подвести её, тем самым обесценить всё, что она для него сделала. Тарталья был отвратителен сам себе. Кроме того, разве он забыл о том, что его собственная жизнь ему не принадлежит? Когда-то и навсегда он отдал её в пользование Крио Архонту, и теперь не имел право на то, чтобы своевольно ей распоряжаться. Не он ли пообещал ей и себе, что если и проститься с ней, то только в смертельном бою в попытке добыть Сердце другого Божества? Тарталья не имел право жалеть себя, безропотно ожидая, когда якобы предопределённая участь придёт за ним. Возможно, судьба и правда незримо повелевала судьбами в этом мире и противостоять ей было также бессмысленно, как и бороться с собственной смертностью. И даже так, наперекор всему, он продолжал вновь и вновь расстраивать её планы, поступая непредсказуемо и опрометчиво. Поэтому и сейчас, если она и пыталась заставить Тарталью смириться перед её гнётом, то он тем более не имел права сдаваться в её власть. Подобные мысли окончательно вывели его из создавшегося транса, в котором он пребывал, и заставили яснее взглянуть на происходящее. У Тартальи не было времени на пустые рассуждения о том, где и почему он, по неведомой причине, оказался. Единственное, что предстало перед ним абсолютно ясно, была цель — предпринять хоть что-то, прежде чем водяная тварь заметит его присутствие. И даже если она находилась в существенном отдалении, расстояние между ними не могло гарантировать для Тартальи совершенную безопасность. Всё могло перемениться в один миг, стоило той направить свой взгляд чуть дальше, прямо к тому открытому пространству, на котором он распластался, словно на ладони. К тому же, гидра могла просто потопить всё вокруг, ведь именно это, по мнению Тартальи, она и собиралась сделать в любом случае. Мысли перескакивали в голове, пытаясь противостоять непрекращающемуся шуму, и, чтобы вновь прийти в себя, Тарталья с силой приложился об тот же камень, в который вцепился до побелевших костяшек. Перед глазами на мгновение вспыхнула белая пелена, а весь внешний шум уступил место своеобразному вакууму, в котором Тарталья теперь слышал лишь высокий свист. Длилось это не долго, но достаточно для того, чтобы он смог вновь взять себя в руки и призвать водяную стихию. Та, на удивление, поддалась не сразу, несмотря на обилие воды вокруг. Казалось, она сама боялась ответить на призыв, ведь её могло силой снести по направлению к огромному водяному потоку. А он выглядел так, будто собрал вокруг себя все воды мира, опоясывая силуэт чудовища, неистово мечущегося в воздухе. С трудом удерживаясь за камень одной рукой, во второй он наконец сумел образовать водяной клинок, который тут же воткнул в землю для опоры. Игнорируя непрерывный поток дождя и боль в глазах, он попытался осмотреться. Окружающая поверхность земли петляла то вниз, образуя скаты, то наоборот поднималась вверх своеобразной возвышенностью. Тарталья судорожно прикинул, что если приложит достаточно усилий, то сможет скатиться вниз и залечь на дно в каком-нибудь овраге или вовсе найти пещеру. По крайней мере, хоть где-то укрыться от сносящего всё на своём пути ветра, из-за которого было невозможно даже приподняться, не говоря уже о том, чтобы встать на ноги. Земля как раз размякла достаточно для того, чтобы съехать по хлипкой грязи без возможности получения сильных повреждений. Если ему, конечно, повезёт не переломать все кости об неожиданный камень или поваленное бревно. В любом случае, иного выхода он не видел, и это было то единственное, что пришло ему в голову при таком напряжении. С каждым мгновением усиливающийся дождь вонзался в него, подобно иглам, и заставлял дрожать от пронизывающего холода. Одежда стала совсем тяжёлой ношей, что ещё сильнее придавливала его к земле. Но он больше не мог бездействовать и потому, ещё раз прижавшись окровавленным лбом к холоду камня, рвано вздохнул. Собравшись с силами, Тарталья уже вознамерился окончательно отпустить камень, чтобы образовать второй клинок, как вдруг прогремел шум, отличный от прежнего. Он не был подобен громовому раскату или горному обвалу, — слишком несущественное сравнение, — но прозвучал так, словно разверзлись небеса и сама Селестия ознаменовала свой приход. Этот яростный удар, вместе с озарившей всё вспышкой, вновь оглушил Тарталью так, что он чуть не сорвался от неожиданности вниз по склону, до крови вцепившись в клинок и каменный гранит. Это новое потрясение совсем выбило его из сил, и потому он снова припал к земле, вдыхая запах мокрой глины. И в следующий раз, когда он с трудом приподнял голову, то увидел, что теперь небо окрасилось глубоким жёлтым сиянием. Казалось, само солнце вдруг оказалось к планете настолько близко, что не только пронзило своим светом каждый уголок земли и неба, лишив те даже намёка на прошлую голубую тьму, но и пропитало их высокоградусным жаром. Тарталья чувствовал его наперекор дождю, и создавшийся контраст температур медленно сводил его с ума. Ещё немного и вспыхнут пожары, которые не смогут остудить даже Божественные волны. Эта новая опасность, которая возникла из неоткуда, но давила своей мощью за много миль, должна была заставить Тарталью в тот же миг ринуться дальше пуще прежнего. Сделать всё, что угодно, лишь бы избежать столкновения с этим испепеляющим светом, который словно проникал внутрь него самого. Вот только, когда Тарталья, прищурив от вспышки света взгляд, снова вгляделся в небо, то увидел нечто, что выбивалось из него тёмным силуэтом. Кажущийся на таком расстоянии совершенно небольшим, он равнодушно парил в воздухе и создавал подобие тени на стене из янтарного сияния. И тот неожиданный толчок, который всколыхнулся в душе Тартальи, побудил его распахнуть глаза наперекор боли и свету, чтобы после неуверенного осознания двинуться вперёд. Вверх, чтобы увидеть большее. Сбитые в кровь пальцы со всей силы сжимали водяные клинки. Медленно, поочередно втыкая в землю то один, то другой, Тарталья двигался по возвышенности по направлению к вершине. Те предательски скользили по мягкой земле, и он то и дело барахтался в грязи, пока дождь продолжал нещадно лить без перерыва. Рёв водяного чудовища, который будто бы стал ещё более оглушительным, смешался с иным гудением — это сцепление звуков сопровождало весь его тяжёлый путь, но Тарталья не смел отвлечься на него и поднять голову. Обливаясь потом и кровью, которая начинала стекать красной струйкой прямо на глаза, он снова и снова подтягивался на клинках, буквально волоча собственное тело к самому обрыву. Бушующий ветер то и дело пытался опрокинуть его наземь, пока под ногами мешалась и горела земля. Но он продолжал движение, боясь лишь того, что не успеет добраться до вершины вовремя. По ощущениям путь занял целую вечность, но, в конце концов, Тарталья оказался на вершине, устало вонзая в неё клинки и подтягиваясь к самому краю. С обрыва было хорошо видно бескрайнюю ширь пространства. Бесконечный в ширину океан занимал всё, уходя своими водами куда-то вдаль и, возможно, если бы не ослепляющий свет, можно было бы увидеть силуэты монолитных гор. Но живописность пейзажа совершенно не то, что интересовало Тарталью. Прямо перед ним морское чудовище вытянулось во весь свой размер, пытаясь пробить головами небосвод. Бурлящий под его телом поток, который скрывал длинные шеи, образовывал крутящуюся воронку. Будь на поверхности моря корабли, у них не было бы и шанса на то, чтобы попытаться спастись от того бешеного круговорота, который затягивал в себя всё на своём пути. Но они не остановились лишь на том, чтобы заставить бурлить морскую поверхность — огромные столпы водных вихрей в одночасье поднялись с самого дна и достигли шипящих в вышине голов. Настоящий гнев первородной стихии. Теперь его не интересовало уничтожение земли и всего живого, и потому Тарталья мог больше не опасаться стать его следующей целью. Ведь всё внимание Божественной Гидры было направлено к выбивающемуся из света образу, парящему напротив. Тот казался удивительно крошечным в сравнении с бушующим чудовищем и, на первый взгляд, не производил впечатление хоть сколько-нибудь угрожающее. Более того, силуэт, схожий по размерам на человеческий, представлялся столь несущественным, что мог бы быть с лёгкостью смыт тем, кто призвал на помощь все воды мироздания. Он лишь парил в воздухе, не предпринимая ничего, пока морская гидра во все свои глотки разрывала воплем пространство. И почему-то Тарталья знал, что она, несмотря на внешнюю разницу, боялась приблизиться к нему. Наконец, напряжённое ожидание, повиснувшее в воздухе, разбилось и чудовище решилось и направило все водяные вихри прямо на фигуру. А потом Тарталья увидел то, о чём и не смел мечтать — битву Божеств. Как только столпы бешено крутящихся водяных торнадо ринулись вперёд, небо разверзлось вновь. Но теперь оно выпустило не просто озаряющий всё вокруг жёлтый свет, а было пробито появившимся откуда-то извне громадными сооружениями. Колонны непропорционально огромного размера издавали монотонное гудение механизма, способного заглушить нечеловеческие вопли. Тарталья уже видел их, эти куски, нет, сами горы, которые ныне равнодушно покоились вдали от цивилизации. И сейчас, вживую наблюдаю за тем, как они пришли в движение, спустившись из недосягаемой вышины, было ещё проще представить, что они ниспадают на тебя, придавливая к земле, словно никчёмное насекомое. Их янтарное сияние, которое разносило свет на много миль, отражалось в глазах Тартальи, окрашивая морское дно в тот же оттенок. И даже чёрный дождь, до этого столь тяжёлый и болезненно впивающийся в тело, стал ощутимо легче. Солнечные всполохи, переливаясь между солнцем и огнём, петляли вокруг колонн неизведанными символами, которые то и дело меняли форму, становясь знаками или фигурами. Они словно указывали на цель, направляли каменные массивы вниз — точно туда, где извивалась морская гидра. Её оглушительный крик, на грани ярости и отчаяния, прострелил виски Тартальи болью. Но в момент, когда колонны со всей силой врезались прямо в неё, пригвождая к морскому дну, он слышал лишь набат собственного сердца, которое было готово подскочить к самому горлу. Водяные вихри распались и вернулись в первозданный вид, пока гигантские морские волны, встревоженные многочисленными ударами, поднялись во весь рост, снова омывая землю. Тарталья был вынужден пригнуться к ней, судорожно вдыхая крупицы воздуха, пока яростная волна опрокидывалась на него своей тяжестью. Клинки вошли в землю чуть ли не до основания, когда он сжимал их в попытках остаться на месте и были готовы вот-вот раствориться, если бы Тарталья не сумел сосредоточить в них остатки силы. Его омывало ещё несколько раз, ведь чудовище, несмотря на явное противоречие сил, также не собиралось сдаваться. Оно вновь и вновь разламывало на куски колоны, попавшие в морскую пучину, и поднималось, чтобы направить новый шквал в сторону парящего Божества. Но те не были способны окропить его даже несколькими каплями, ведь разбивались на половине пути об стену света, ограждающую фигуру от воздействия морских ударов. Тарталья, который только и мог, что во все глаза взирать на Божественное противостояние, потерялся во времени. Казалось, битва длилась бесконечно. Ему уже и самому представлялось, что он навсегда стал его частью, что его клинки и тело вросли в горный отступ, пока холодная вода обдавала его волнами снова и снова. Он смертельно устал, продрог настолько, что от холода трещали кости, но будто бы и не обращал на своё состояние никакого внимания. Лишь смотрел, смотрел до боли в глазах на события древности, которые происходили в то время, когда Тарталья не смел существовать. И упивался тем, что видел. После по меньшей мере сотни ударов, морская Гидра начала ослабевать. Тарталья видел, как она всё ещё сопротивлялась, поднимала столпы вихрей, но уже не могла ответить с той же неистовой злобой, которая существенно дрогнула под чужим натиском. Парящая фигура Бога и сама ясно почувствовала, что силы противника на исходе, и потому наконец отмерла, но лишь для того, чтобы сделать одно единственное движение рукой по направлению к скрученному на поверхности воды созданию. Горные массивы закрутились с небывалой силой и в одночасье ринулись на морское чудовище. Его отчаянный вопль, который разнёсся по всему пространству, был последним, что услышал Тарталья, прежде чем вбитые в морское дно столпы не загорелись подобно умирающим звёздам. На мгновение вся вода в море окрасилась в янтарный и покрылась иносказательными узорами, пока последнее шевеление тонущих голов не скрылось под его гладью. И после очередной вспышки всё окончательно затихло. Позабытые клинки растворились в руках Тартальи и он невольно схватился побелевшими пальцами за развороченную землю. Всё было кончено, но он, позабыв как дышать, всё продолжал смотреть на фигуру вдали. Дождь резко прекратился, а небо окрасилось привычными оттенками голубого. Настоящие солнечные лучи тронули пережившую катастрофу землю и отразились на водной глади спокойным блеском. Теперь и само Божество стало более чётким, приняло видимые очертания и предстало в белом балахоне, сжимающим гигантское копьё. Оно продолжало парить в воздухе, будто бы наблюдая за колебаниями воды в ожидании, не забурлит ли вновь её поверхность. Тарталья находился слишком далеко, чтобы увидеть больше, чем ему позволялось с отвесного обрыва. Но, не переставая во все глаза смотреть на Бога, сам не осознавая, что делает, двинулся вперёд, в попытке оказаться ближе. Ещё немного, и он бы точно сорвался вниз, разбившись об торчащие каменные пики, но, стоило ему лишь сделать одно движение вперёд, как фигура неожиданно повернула к нему голову. Тарталья, по всем человеческим меркам, не должен был, но чувствовал чужой пронизывающий взгляд даже на таком расстоянии, и потому застыл, смотря в ответ. И почти мог представить, как горели безумным пламенем глаза Бога, который только что поверг ниц подобного себе. Нет, он был неизмеримо выше. Выше Тартальи, выше самой земли и неба, и того создания, которое пало от его Божественной руки. И это осознание, которое так ясно возникло в его голове, заставило пошатнуться рассудок и задрожать всем телом. От животного, естественного страха перед первозданной силой. От бешеного желания приблизиться к ней и почувствовать на себе. Даже если это и означало смерть. Когда фигура развернулась к нему всем телом, вознамерившись оказаться ближе, в глазах Тартальи потемнело. Он всеми силами пытался удержаться, но дрогнувшее перед глазами пространство размывалось всё сильнее с каждым мгновением. И когда Божество оказалось практически вблизи, оно окончательно померкло и кануло в тьму. *** Прикосновение к руке заставило Тарталью вздрогнуть. — Господин Тарталья, Вы в порядке? Рука Чжун Ли не накрыла его ладонь целиком — лишь аккуратно тронула кончиками пальцев, привлекая внимание. Но даже столь небольшое прикосновение от кожи перчатки чувствовалось обжигающим. Не нарушая вязкий поток иных мыслей, привычное недоумение, — разве нормальный человек станет носить тёмные перчатки в подобную жару, — на мгновение возникло и тут же потонуло в его голове. А сегодня она казалась ещё более немилосердной, чем обычно. Плащ был привычно скинут на спинку стула, — Тарталья уже свыкся с тем, что его приходилось просто таскать в руках как часть униформы, ведь носить постоянно не представлялось возможным из-за стоящего зноя, — а воротник рубашки нещадно распахнут в попытке хоть как-то обнажить раскалённую кожу. Но больше, чем воздействие солнечных лучей, голову Тартальи кружил ворох мыслей, что не оставлял его ни на минуту в покое. — Прошу прощения, я немного задумался. О чём мы говорили? Тарталья проговорил это практически на автомате, всё ещё блуждая в собственном сознании, но, бесцельно скользя по столу взглядом, всё же пришёл в себя, заметив чужое прикосновение. Он отстранился слишком плавно, без былой резкости, которая обозначала неприязнь и в мгновение строила стену между ними. Будто бы сейчас то представало настолько несущественным и мало значащим, что и тратить на него эмоции, которых в Тарталье и так не осталось, не было смысла. Единственное, о чём он думал, убирая руку назад, было то, что его собственная рука, мокрая от пота, оставляя след на чужой перчатке и потому не следовала более её касаться. — Я рассказывал Вам о значении шелковицы в традициях Ли Юэ, но, — Чжун Ли мягко улыбнулся, — Сомневаюсь, что Вы восприняли хотя бы одно предложение из моего рассказа. И, прежде чем Тарталья стал бы виновато оправдываться, добавил: — Вас что-то беспокоит? Тарталья вздохнул, прикрывая глаза. Не в раздражении — банальной усталости. Пережитая ночь вымотала его настолько, что он всё ещё с большим трудом осознавал реальность, балансируя между действительностью и своими мыслями. Он резко подскочил с дивана, как только открыл глаза, за что сразу же поплатился. Пространство кабинета покачнулось перед ним, как если бы Тарталья находился на палубе корабля в непогоду, а голову тут же прострелила невыразимая боль. Впрочем, не только её — в одночасье он почувствовал как всё тело, которое явно оказалось неподготовленным к такому неожиданному пробуждению, стало ломить во всех возможных частях. Если в том удивительном видении, которое ощущалось живее реальности, боль притупилась и отошла на второй план из-за всех пережитых потрясений, то сейчас, будто бы возвращая своё, он накрыла Тарталью с ещё большей силой и заставила с шипением лечь обратно. Взгляд блуждающе скользил по потолку без всякой цели, пока он начинал по частям вспоминать всё, что увидел прежде. Сделать это было не трудно, ведь, хоть он и вернулся в реальность, возбуждённое сознание ещё пребывало по ту сторону настоящего, и яркими картинами рисовало перед Тартальей, как наяву, картины прошедшего. Но если раньше они питались его слабым воображением, которое подкреплялось разве что случайными образами или рассказами Чжун Ли, то сейчас он сам стал непосредственным свидетелем тех событий, от которых его отделяли тысячелетия. Разве было возможно преодолеть время и пространство и узреть неподвластное человеку с его скоротечностью? Оказалось, что более чем. И был ли это плод разгорячённого сознания, оказавшегося во власти галлюцинаций, или же чрезмерно реалистичный сон, во что Тарталья не верил, ему было совершенно всё равно. Перед ним вновь и вновь возникал размытый облик Бога, который сотрясал своей первозданной мощью моря и земли, и это было единственное, о чём он мог думать. Гигантские колонны, которые Тарталья наблюдал в виде неподвижного острова, в самом деле, по мановению руки Божества, были способны с противоречащей их виду лёгкостью пригвоздить бушующего Осиала ко дну. Похоронить огромное морское чудовище под каменными столпами практически без лишнего движения. Как много времени и действий ему бы потребовалось, чтобы изничтожить Тарталью? Меньше одного мгновения? Он не мог не думать о том, как фигура заметила его, собираясь оказаться ближе. Если бы сон продлился чуть больше, то благословил бы его Моракс на то, чтобы позволить узреть выражение собственного лица? Божественный лик, на котором мог быть как животный оскал, так и неподвижность каменного изваяния. Каким он был в момент ниспровержения другого Божества ниц? Эта была даже не битва — всего лишь утверждение незыблемости своего превосходства, которое проявилось в той сотрясающей мироздание мощи, что находилась в его руках. У Осиала не было и шанса на то, чтобы оспорить чужой трон. И Тарталья изнывал чуть ли не от отчаяния в попытках представить то, что он не успел узреть собственными глазами. До безумия желал, чтобы взгляд Властелина Камня был направлен прямо на него, заглядывая в самую душу. Тарталья практически чувствовал его возможную тяжесть на собственном лице, улавливал яркие всполохи, которые загорались янтарным сиянием в темноте опущенных век. И если бы Бог всё же взглянул прямо на него, то смог бы Тарталья ответить ему с достоинством, продемонстрировать огонь былой бравады? Или же позорно, — позорно ли, — упал бы прямо к чужим ногам, не в силах справиться с тем напряжением, что вилось внутри клубком, а после подступало к горлу судорожным вздохом. Тарталья ещё не ощутил, но знал, ведомый теми видениями, что Божественный взгляд, взирающий на мгновение жизни, способен на то, чтобы одним движением показать ей своё истинное место. Он должен был ненавидеть саму возможность подобного итога, но тело вопило о нужде склонить голову перед тем, кто превосходил одним лишь своим существованием. И оно исчислялось тысячелетиями, которые были для него недоступны. Когда Тарталья всё же заставил себя открыть глаза, то столкнулся со взглядом не янтарных, но карих глаз, что внимательно всматривались в его лицо. Невозможно было точно понять, что они выражали своим тихим блеском. Плескающееся на дне нечто можно было трактовать как беспокойство или внимание, но, отчего-то, Тарталья прочитал в его оттенке неподдельный интерес. И это не было невинным любопытством. — Ничего из того, с чем Вы могли бы мне помочь. В его словах не было издёвки или грубого отторжения — лишь усталая правда. Тарталья не был способен сгладить углы настолько, чтобы суметь признаться в собственной порочности как можно более витиевато, подать её в форме чего-то не столь существенного. Ведь на самом деле она была настолько огромна и чудовищна, что её не спрячешь не за каким фасадом красивых слов или ложных образов. Чжун Ли знал о том, что Тарталья прибыл сюда, чтобы убить Бога. Фактически, его Бога, даже если он и увернулся от ответа в тот раз. В этой аксиоме всё было кристально ясно, даже в какой-то степени правильно. Тарталья поклонялся Царице, исповедовал её волю и был отсекающим препятствия на пути к достижению цели мечом. В этой схеме Моракс был именно таким препятствием, — достаточно сложным и проблематичным, — которое требовалось убрать. Огромная честь, не так ли? Вот только как бы отреагировал Чжун Ли, скажи ему, что Тарталья возжелал Моракса в самом неправильном смысле из всех возможных? И это было не то, что сам Тарталья захотел бы объяснить даже перед самим собой. Чжун Ли задумчиво провёл пальцами по стенкам остывшей пиалы, а после размеренно проговорил: — Возможно, и нет. Но мы никогда не узнаем, правда ли это так, пока Вы не решите поделиться со мной своими переживаниями. — Услышав Вас, можно подумать, будто бы Вы и впрямь волнуетесь обо мне, — расслабленно улыбнулся Тарталья. По сравнению с тем, что творилось в его голове после прошедшей ночи, разговор с Чжун Ли казался практически спасительным. Подозрения и былая настороженность не исчезли, но отступили на второй план, и Тарталья не знал, было ли дело в тембре его голоса, что невольно успокаивал своим звучанием, или же в том, что он и сам размяк от жары и внутреннего переутомления. И потому вести разговор, похожий на будничное обсуждение, было почти что приятно, даже если он и был ложным умиротворением. — Несмотря на то, что я не могу оценить, насколько сумел…продвинуться в том, чтобы завоевать Ваше доверие, но, мне показалось, что на данном этапе наших взаимоотношений, мне позволительно справиться о Вашем самочувствии. Тарталья почти опешил от того, что Чжун Ли проговорил всё это почти на одном дыхании. Будто бы опасался, что его могут перебить, что, к достоинству Тартальи, больше не повторялось с того раза, или же прервать. Вновь возвести стену. Наверное, он всё ещё не отошёл от ощущений сна. Наверное, всё дело в невыносимой жаре, от которой плавился мозг и плыла перед глазами реальность. Но Тарталья, наконец поймав на себе чужой взгляд, несколько судорожно облизнул губы и проговорил, смотря в ответ: — И на каком же этапе, по-Вашему, находятся наши отношения? Что-то внутри сознания, отвечающее за ясное обозначение границ, между Тартальей и всем остальным, явно дало сбой. Оно вопило про контракт, который он сам и заключил, чтобы определить исключительно деловой характер этой странно возникнувшей связи. Тарталья отрицал, что она вообще была, но теперь почувствовал её незримое присутствие, когда нить между ними опасно натянулась до предела, готовая порваться с новым неосторожным словом или движением. Но, наперекор всему, прекрасно видел, как глаза Чжун Ли метнулись на мгновение к его губам, будто бы запечатлевая внутри себя этот момент. И когда они вернулись обратно вверх, то явно стали на оттенок темнее. — Не знаю. Вы мне скажите. Он явно не в себе. Пора остановиться, переключить разговор на нечто иное. Придумать всё, что угодно, но только не подпитывать и без того пошатнувшийся от всего рассудок. Который сейчас находил лицо Чжун Ли, раннее столь обыденное и не вызывающее сильных эмоций, привлекающим настолько, что ядовито шептал желание оказаться к нему ближе. Разве тебе не было интересно, Тарталья? Интересно также, как и увидеть открытое лицо Моракса после совершённого убийства. И в карих глазах галлюцинацией вспыхнул янтарь. — Нахожу, что всё довольно сложно, — Тарталья сжал под столом руки, оставляя следы от ногтей на влажных ладонях, а после на выдохе, неожиданно для самого себя, произнёс, — Что я довольно сложный. Собственные слова показались случайно выданным откровением. На первый, не копающий дальше взгляд, в них не было ничего особенного. Вот только, как только они сорвались с языка, Тарталья вздрогнул от своей неосторожности. Признаваться в своей слабости, пусть даже и завуалировано, было отвратительно. Он никогда не залезал к себе под кожу, пытаясь разглядеть, слой, что находился глубже мнимой человечности. Не копался в душе, покрытой мерзостью, с неудобными вопросами, на которые и сам боялся получить ответ. И потому неожиданно приходить к мысли о том, что Тарталья и правда оказался слаб в борьбе со своими желаниями, неправильными в самой своей сути, было губительно. А делиться ими с другим — до трепета интимно. К нему наклонились чуть ближе — не настолько, чтобы, как в прошлый раз, почувствовать тепло дыхания, но достаточно, чтобы наверняка скрыть разговор от постороннего слуха. И уже до неправильности привычно. — Вам не стоит говорить об этом как о чём-то безоговорочно плохом. Чаще всего, самые сложные люди — самые интересные. И потому, по моему скромному мнению, Вам очень подходит такая характеристика. Такая тонкая, едва уловимая улыбка Чжун Ли казалась странной. Ведь, перебегая взглядом то на неё, то на глаза, из которых всё ещё не исчезло нечто глубокое и темное, теперь читающееся открыто, Тарталья видел её фальшивость. Будто бы Чжун Ли сдерживал себя, придавая лицу беспристрастность и ложное спокойствие, но глаза выдавали его, — допускал он это намеренно или невольно, — и потому Тарталья считал, что к ним в пару больше подошёл бы оскал. Вдруг, к нему медленно наклонились ещё ближе. Настолько, что ещё немного, и Чжун Ли дотронулся бы губами до прядей рыжих волос. Но, не позволяя себе большего, лишь втянул воздух вокруг, а после, до невыносимости плавно, выдохнул. Так медленно, словно растягивал момент полученного удовольствия, с которым не хотел окончательно расставаться. Тарталья чувствовал, как нещадно болят руки, которые он не переставал стискивать ногтями в попытках остаться на месте. Ресницы ощутимо дрогнули, когда Чжун Ли вкрадчиво проговорил: — Вы ведь использовали курильницу этой ночью, не так ли? И каждое слово отдавалось набатом в голове Тартальи. Воздух ощущался душным настолько, что хотелось начать дышать ртом — так сильно его не хватало. Подрагивающей рукой Тарталья, не осознавая скрытый смысл своих движений, оттянул ворот рубашки ещё сильнее. Капля пота, что скатилась вниз по оголённой шее, не осталось без внимания, пока собственный взгляд Тартальи перебегал с предмета на предмет, не в силах остановиться на чём-то одном. — А от Вас ничего не скроешь, Господин Чжун Ли, — слишком глухо, слишком наигранно. — Узнать это было несложно. На Ваших волосах ещё остался аромат благовоний. Рука в кожаной перчатке ощутимо сжалась. Словно сдерживала желание не просто увидеть, почувствовать, но ощутимо дотронуться до чужих волос и вобрать в себя оставшийся запах дыма, что пропитал их насквозь. — Скажите, — Тарталья поднял глаза, сталкиваясь с тьмой напротив, — Вам понравилось то, что Вы увидели? Собственная кожа казалась Тарталье нагретой до предела. Совсем как в том сне. Окажись он сейчас посреди Снежной, то смог бы здраво мыслить, отрезвлённый её пронизывающим холодом. Смог бы сдержать запретные порывы сделать и сказать то, что не должен. Но солнце Ли Юэ было к нему безжалостно. — Да. Думаю, что да, — тяжело сглотнул Тарталья. Облегчение и ужас смешались в его душе, стоило произнести эти слова. Конечно, он уже давно знал, что совершил. Что позволил себе почувствовать в момент такого реалистичного видения наперекор всем разумным уверениям. Сознание билось в истерике, кричало об опасности и пыталось заставить Тарталью одуматься. Но сердце впервые за много лет сладко ныло от небывалого предвкушения и попытки представить, как далеко это может зайти и как много может ему дать. А желать нечто столь непозволительно скверное оказалось, в конечном счёте, таким до дрожи приятным. Чжун Ли ещё мгновение разделял с ним тепло, заставляя кожу покрываться ещё большими всполохами красного. Блуждающая улыбка не дрогнула, сохраняя видимость контроля, но, будто бы и сам не способный вынести большего, он прикрыл глаза и очень медленно отстранился от Тартальи. И когда открыл снова, то на них уже была накинута непроницаемая пелена. — Сегодня слишком жарко для чая. Как насчёт холодного тофу? И Тарталья, не поднимая взгляда, кивнул. *** Заброшенная лаборатория Дотторе оказалась намного больше, чем он себе представлял. Незаметный подземный вход, выдолбленный в пещере, был скрыт настолько тщательно, насколько было вообще возможно. Тарталья сомневался, что вездесущие Цисин, которые, при всём при этом, не делали и лишнего шага за пределы Гавани, были осведомлены о столь опасном сооружении прямо на землях Властелина Камня. Ведь, попав внутрь и спустившись ниже, становилось ясно, что Доктор не ограничил себя небольшим лабораторным кабинетом — узкое лестничное пространство уходило под самую глубь всё ниже, пока не представало огромными залами, напичканными самыми разными механическими конструкциями. Высокие колонны, подпирающие потолки, не выглядели чрезмерно устойчивыми, но, учитывая то, что лаборатории явно был не один десяток лет, можно было не сомневаться в том, что они могут прослужить ещё столько же. Не зря Панталоне быстрее всего одобрял именно его заявки на спонсирование — теперь Тарталья понимал, куда уходят те огромные суммы денег, что выделял ему Делец. Осматриваясь внутри, Тарталья задавался вопросом, когда только Второй Предвестник успевал разбивать свои лаборатории по всему Тейвату. Понаслышке, но он знал, что, как минимум, несколько было ещё в Сумеру и Инадзуме. Впрочем, эта загадка была такой же неразрешимой, как и возраст самого Доктора, и потому не было смысла ломать над ней голову. Главное, что лаборатория была и что Тарталья мог свободно её использовать. По крайней мере, пока что. Желательно — до конца миссии. Неизвестно, что именно изучал Дотторе в Ли Юэ. Причём, углубился в исследования настолько, что выстроил целые подземные мастерские, оборудованные всем необходимым. Скрывался ли тут профессионализм учёного или просто обыкновенный педантизм во всём? Тарталья слишком мало интересовался его личностью, чтобы сказать наверняка. Впрочем, он не собирался даже начинать. Но сейчас с удивлением рассматривал ленты конвейеров, на которых застыли оставленные Стражи Руин. Гигантские механические конструкции запылились от времени и покрылись слоем ржавчины. Даже если они ничего и не чувствовали, то зрелище покинутых всеми машин производил удручающее впечатление. В конце концов, они наскучили даже Дотторе, который с лёгкостью бросил огромную лабораторию, в которую явно было вложено не мало усилий и средств. Помимо бесчисленных комнат для различных исследований, имелись ещё и специальные спальни для самих учёных. Конечно, Дотторе предпочитал работать исключительно сам с собой, для чего и производил клонов, но скрыть тысячу одинаковых людей на чужой территории затруднительно даже для такого гения. Поэтому и приходилось прибегать к учёным Фатуи, которые, впрочем, и сами не горели идеей работать со столь эксцентричной особой, вокруг которой вились пугающие воображение слухи. Многие из тех, что были присланы по запросу Тартальи из Снежной, с большой неохотой вернулись в эти затхлые темницы. Но, по всей видимости, поняв, что, в отличии от Дотторе, Тарталья даст им больше кислорода и перенаправит их умы на другую деятельность, облегчённо выдохнули. Сам он мало разбирался даже в том, что поручил им, и потому, несмотря на роль вышестоящего начальника, был больше ведомым, нежели управляющим. На удивление, подобная модель отношений существенно способствовала положительному результату. Некоторым из учёных Тарталья и правда поручил знакомое исследование, касающееся Глаза Порчи. Загвоздка состояла в том, чтобы достичь более-менее устойчивого состояния использования, при котором тот не выкачивал бы из носителя всю жизненную энергию. Абсолютно исключить подобное не представлялось возможным, ведь такой механизм лежал в основе ложного Глаза Бога. Нельзя было заменить главные переменные, при которых он питался чужой силой и в обмен предлагал собственную, но умноженную в несколько раз. Но вот выиграть время было более чем возможно. Тарталья знал, что воспользуется Глазом Порчи во время будущей битвы. Это даже не считалось чем-то несправедливым — Моракс с самого начала превосходил его по силе за счёт своего Божественного происхождения. Было бы глупо не воспользоваться всем, чем только можно в борьбе против того, кто заведомо играет по собственным правилам. Даже если и Тарталья решил за них двоих всё изначально. Отдельно выделенный под исследование печатей зал производил впечатление бурной деятельности. К удивлению Тартальи, то, что он им поручил, в самом деле увлекло учёных настолько, что они работали не из-под палки, а вполне добросовестно. Каждый раз он чувствовал себя неловко, когда врывался своим появлением уже на их территорию, в которой во всю кипела научная жизнь, и нарушал устоявшийся покой. Но, явно расслабленные под его начальством, они встречали его с невиданным возбуждением, делясь своими впечатлениями от работы. Разбросанные по всему пространству бумаги и приборы являли собой хороший знак. Тарталья испытывал совсем немного, но всё же долю вины от того, что фактически запер их здесь. Учёным позволялось выходить из лаборатории в случае крайней необходимости. И хотя миллелиты были великими слепыми, но нельзя было исключать факт неожиданной проверки территорий. Даже если по бумагам всё и было чисто, то настоящую поверку они явно не пройдут. Меньше всего хотелось, чтобы сведения о том, что тут проводилось, дошло до Цисин. Ещё и в недалёкое от Церемонии Сошествия время. Тарталья наугад заприметил одного из исследователей и, подойдя ближе, заглянул тому через плечо. Макет печати согласия отличался, но всё ещё напоминал собой оригинал, и сейчас подвергался воздействию лучей элементарной энергии, помещённых в подобие купола. Впрочем, эффект был таким сильным, что жёлтые электрические лучи опасно брызгались во все стороны, словно сотня оголённых проводов. Тарталья заворожённо наблюдал за ними, ловя вспышки света всякий раз, как они особенно сильно искрились при контакте с энергией. Неужели с помощью этого и правда есть шанс освободить Бога? На мгновение перед глазами вспыхнула картина бушующего в водах Осиала, который чуть не потопил земли Рекса Ляписа. Разъярённый поражением и копящий не одну сотню лет ненависть внутри себя — каков был шанс того, что он не захочет закончить начатое? Но в этот раз Гавань разрослась настолько, что, в случае, если Цисин и Моракс не справяться с ним в самое кратчайшее время, жертвы будут огромными. Тарталья прикрыл глаза, в этот раз воссоздавая перед собой образ Властелина Камня, который с таким нерушимым спокойствием смог низвергнуть Архонта Вихрей на самое дно. Создаст ли он и в этот раз своеобразный Каменный Лес? Ради того, чтобы узреть подобную мощь ещё раз, Тарталья готов был пойти на всё. В буквальном смысле. И почему-то столь безумная мысль рождала на его губах невольную улыбку. Плечи учёного дрогнули, почувствовав чужое присутствие, а после он и сам обернулся к нему, стаскивая на шею защитные очки и убавляя мощность прибора. — А, Лорд Тарталья! Решили заглянуть в нашу скромную обитель? Тарталья доброжелательно кивнул, ещё находясь под впечатлением созданных образов: — Пришёл удостовериться в том, как продвигается исследование, — а после ткнул в сторону печати, — С этим есть какие-то видимые успехи? — Честно сказать, Вы задали нам непростую задачу, — задумчиво провёл пальцем по подбородку исследователь, но затем с радостным возбуждением добавил, — Впрочем, могу с гордостью заявить, что она оказалась не так уж и невыполнимой, как казалось изначально. Вот, взгляните поближе. Ему пригласительно протянули другую пару очков и, дождавшись, когда Тарталья натянет их на себя, снова запустили выброс элементальной энергии. — Мы довольно долго наблюдали над тем образцом печати, что Вы нам оставили. Фактически, невозможно создать точную копию столь древнего артефакта… — Но? — Но можно попытаться приблизиться к похожему эффекту. Смотрите, — исследователь круговым движением очертил зону знаков, — Начертанные на таких талисманах узоры являются не просто набором случайных символов, а неким шифрованием, способным распечатать или запечатать наложенные преграды. В нашем случае, Божественные. Тарталья рассеянно кивнул. Он ещё в прошлый раз обратил на них внимание. Было бы глупо не догадаться, что в них заключена необходимая для проведения тех или иных ритуалов сила. — Как оказалось, предметов, что были запечатаны различными техниками, бессчётное количество, — поняв, что Тарталья внимательно ловил каждое его слово, исследователь поставил перед ним небольшую шкатулку, — И не всегда это какие-то особенные предметы, принадлежащие Богам или Адептам. Шкатулка и правда производила вид незамысловатой коробочки, выполненной из тёмного дерева и покрытой несколькими узорами. Одна из тех вещиц, что десятилетиями пылится в каком-нибудь антикварном магазине на нижней полке, не привлекая ничьего внимания. — Магия Адептов, хоть и в несколько искажённой форме, но дошла до обычных людей. Печати как раз позволяли содержать её внутри себя, переносить и использовать тем, кто был далёк даже от управления элементальными стихиями. Возьмём, к примеру, эту столетнюю шкатулку. На первый взгляд, ничего особенного, но, — исследователь попытался потянуть за крышку, но та не поддалась, — Если Вы попробуете её открыть, то столкнётесь с явными трудностями. И, предупреждая Ваш вопрос, дело тут не в ключе или ржавом замке. Можете попробовать сами. Исследователь и впрямь протянул Тарталье шкатулку, предлагая убедиться в своих словах, но тот лишь покачал головой. — Нет нужды, я Вам поверю. Лучше поскорее переходите к сути. — Эх, Лорд Тарталья. С Вашим нетерпением не быть Вам учёным, — ловким движением шкатулка оказалась помещена под увеличительное стекло, — Но я могу понять Ваше рвение. Взгляните сюда. Сначала Тарталья не видел ничего, но практически через мгновение вокруг ларца образовались едва уловимые знаки, что вспыхивали жёлтым сиянием и растворялись в воздухе. — То, что Вы увидели, является ничем иным как проявлением наложенной печати. — Откуда Вы достали такой предмет? — С чёрного рынка Ли Юэ, — пожал плечами учёный, а после ухмыльнулся, — Что, удивлены тому, что даже в столь изысканном регионе промышляется подобная грязь? — Не очень. Подпольная деятельность простёрла свои сети по всему Тейвату, не добравшись разве что до Селестии. Было бы странно удивляться тому, что она обосновалась и в Ли Юэ, ведущей торговой точке всего мира. Кроме того, Тарталья уже успел не раз убедиться, что порой под внешней благопристойностью напыщенных снобов, скрываются всё те же привычные всем человеческая жадность и лицемерие. Даже удивительно, что ему так и не удалось никого подкупить в попытке найти консультанта. Тот период неудач, казалось, был так давно, что Тарталья и забыл, как дошёл чуть ли не до отчаяния на первых порах своей миссии. А после всё равно пришёл к Чжун Ли. Мысль об этом заставила его шею покраснеть под влиянием смешанных чувств. — Но, как по мне, нам это только на руку. Бесконечный ресурс для проведения необходимых опытов, — болтал без умолку учёный, не замечая реакции Тартальи, — Так вот, если мы попробуем приложить один из образцов печати, то… Шкатулка, как и невидимый барьер, даже не шелохнулась. — Ничего не произойдёт. Но, добавим ещё несколько сюда и сюда в определённой последовательности, и… В тот раз, обложенная в нескольких местах печатями шкатулка с нарастающим шумом затряслась, грозясь и вовсе свалиться со стола, но вдруг остановилась и, издав громкий щелчок, распахнула свою крышку, пока вокруг меркли символы. — Печать спадёт. В задумчивости, Тарталья взял её в руки, медленно прокручивая со всех сторон. Пожелтевшие от времени бумаги и какие-то пыльные безделушки не привлекали его внимания, и он, проводя пальцами по холодной резьбе, вкрадчиво спросил: — На Ваш взгляд, как много понадобиться печатей, чтобы высвободить нечто гораздо большее по размеру и объёму, нежели эта шкатулка? Ответом ему послужила азартная улыбка: — Что ж, эта ещё одна загадка, которую нам предстоит решить. *** Привычным движением Тарталья щёлкнул замком входной двери и опустился на диван. Кто бы мог подумать, что миссия в Ли Юэ окажется настолько изнурительной. Каждый день он возвращался без сил, истощённый делами, которые, казалось, никогда не заканчивались. Заполнение документов, бесконечных банковских отчётов, которые трясли с него что Цисин, что представители Снежной. В чём вообще был смысл занимать настолько высокую должность, если работы только прибавлялось? С огромным уважением и некоторым страхом, но его заваливали этими стопками бумаг, которые, Тарталья знал, никому в действительности не были нужны. Ненужные формальности, что облегчают жизнь всем, кроме тех, кто непосредственно ими занимается. Отчего-то они считали это проявлением человеческой сути. По мнению самого Тартальи, всего лишь раздражающей глупостью. На контрасте в голове всплывали моменты из прошлого, когда Тарталья был ещё только новобранцем. Агитационные лозунги Фатуи, расклеенные на каждом углу, не могли не привлечь внимание его отца, который считал своей прямой обязанностью предпринять хоть что-то, прежде чем Тарталья пошёл бы дальше уличных драк. Последней каплей стало то, что он, совершенно увлёкшись, чуть не убил одного из мальчиков своего возраста. Отец нещадно тряс его из стороны в сторону, словно тряпичную куклу, и что-то неистово кричал в лицо, но Тарталья оказался будто бы в своеобразном вакууме, внутрь которого не мог проникнуть этот яростный шум. Ещё в Бездне Мастер научила его абстрагироваться от действительности. Не настолько, чтобы выпасть из неё и позволить чудовищам расправиться с собой, но довести движения до автоматизма, не позволяя окружающей мерзости коснуться своего сознания. И потому в тот момент Тарталья не слышал ничего, кроме своей крови, стучащей набатом в ушах, и не понимал, за что отец так зол на него. Если тот мальчик был таким слабым, то нечего было лезть к нему с издевательствами. Он не разозлился, нет — всего лишь поставил того на место, показав, как глупо тягаться с тем, кто был намного сильнее себя. В какой-то момент отец догадался, что Тарталья вовсе не слушал его, и, весь красный от гнева, залепил ему оглушительную пощечину. Голова ребёнка покачнулась в сторону, как у болванчика, который вот-вот сломается, и отец, будто бы и сам испугавшись себя, застыл на месте, всё ещё сжимая худые плечи. Он ожидал слёз, истерики, какой угодно реакции, которая могла бы последовать у ребёнка, когда его бьют. Но Тарталья, не издав ни звука, лишь медленно повернул к нему бледное, как полотно, лицо и посмотрел прямо в напуганные глаза отца. И в них отражалась лишь зияющая пустота. Да, наверное, всё началось именно с этого. На службе ему с первых дней попытались указать, что он лишь пустое место, которое заслуживает того унизительного положения, в котором Тарталья оказался, будучи солдатом. Их всех пытались сломать с помощью обращения, как к мусору, и нечеловеческих тренировок. И кто-то действительно ломался, причем, достаточно быстро. Превращался в покорное животное, способное лишь на то, чтобы выполнять команды. И снова Тарталья не видел в этом ничего ужасного. Законы природы действовали и в человеческом обществе и подразумевали, что одни создания покоряются другим. Подобное деление определялось одним единственным фактором — силой. Сильнейшие правят этим миром, выбиваются на её вершину. Всё довольно просто и, как он считал, естественно. Вопрос был в том, к какой группе ты сам принадлежишь. Тарталья ясно видел, что большинство из тех начальников, что пытались заставить его преклонить голову просто из-за социальной иерархии, в которой Тарталья оказался на дне, попав на службу, не были сильнейшими. Случайное везение, ошибка или же взятка, но они оказались в положении власть имеющих явно не из-за собственных достоинств и тем более силы. А больше всего Тарталья ненавидел подчиняться недостойным. Он был на несколько голов выше, сильнее этих мнимых начальников, которые решили, что имеют право помыкать им, как вздумается. И, как только он это осознал, то взбунтовался. Обычно вековая, насквозь прогнившая, но отчего-то ещё работающая система довольно быстро пресекала любой намёк на вольнодумие и попытку выбраться из её безжалостной машины. Она перемалывала без остатка тех глупцов, что решались выступить против того, что всё своё существование исправно поддерживала в консервативном порядке. В ответ на первые попытки Тартальи выйти за дозволенную линию между тиранами и униженными, начальники, исполнители системы, сразу же ответили в обычной манере. Им был не впервой видеть подобных бунтовщиков, чей пыл они довольно быстро пресекали карательными методами. Исключение Тартальи состояло в том, что он уже успел пройти школу намного более жёсткую, нежели лагерь Фатуи. Бездна не прощала даже самых малых ошибок, грозясь изничтожить на месте. В её мерзкой глубине не слышно криков и не видно света. Она глуха к стенаниями — из неё не доходят молитвы до Божеств. Поэтому любые попытки сломить его волю и подчинить навязанным законам оборачивались жалкой пародией на то, что Тарталье довелось испытать под руководством Мастера. Она была ещё более жестоким, но справедливым наставником, которого он не мог не уважать в отличии от тех, кто получил власть незаслуженно. Неподчинение, бесконечные жалобы и доносы, открытые драки не могли не привлечь иного внимания. По крайней мере, тех, кто занимал в этой системе ещё более высокую роль. Пульчинелла сразу заметил в нём скрытый потенциал, который, направив в нужное русло умелым руками, можно было как следует использовать. Тарталья не обольщался на его мнимую доброжелательность, и даже если в ней и была доля правды, то сам факт занимаемого Пятым Предвестником поста говорил сам за себя. Но протянутая рука помощи определила для него новые перспективы и видимую цель, ради которой хотелось двигаться вперёд — занять свою нишу среди избранных и послужить Сильнейшему Богу. Сила Крио Архонта не подлежала никакому оспариванию. Возможно, она и не была самым древним из Божеств, но само намерение собрать гнозисы и выступить против порядка Селестии представлялось в глазах Тартальи тем самым возвышенным стремлением, которое и должно быть у Сильнейшего этого мира. Вот только в Зимнем Палаццо его сердце на мгновение дрогнуло, скованное льдом. В нём была и настороженность, и страх перед величием Божества, что взирало на него снизу вверх. Но, что тогда Тарталья не осознавал, а может, не хотел осознавать, в нём не было самого главного — естественного желания подчиниться. Он присягнул собственной жизнью, поклялся служить Царице верой и правдой, став одним из её разящих мечей в великой миссии, потому что так было нужно. Потому что это было единственно правильным решением. По крайней мере, тогда. Золотой Дракон взирал на Тарталью из приоткрытой крышки курильницы. В его пустых драгоценных глазах не было укора или издёвки, но отчего-то Тарталья чувствовал себя пойманным на месте преступником. Напрямую тот не был способен прочитать его мысли, оформить те в откровенное признание, но разве созданные им образы не говорили лучше любых слов? Преданность Тартальи, которая, как оказалось, в самом своём основании всегда находилась в шатком положении, дрогнула ещё сильнее, опасно раскачиваясь из стороны в сторону. Он мог сколько угодно обманывать самого себя, убегать в попытке спрятаться от собственных чувств, но уже ощутимо находился на грани катастрофы. Буквально в одном шаге от того, чтобы допустить её. И даже так ничего не мог с собой поделать. Тарталья должен был грезить лишь о Царице. Видеть во снах её эфемерный, белоснежный облик. С придыханием и волнением целовать подол её платья и поклоняться той силе, что была в её руках. Перед ним должны были стоять её равнодушно-пустые и дышащие холодом глаза. И молиться Тарталья должен был с её именем на устах. Должен был, безропотно и покорно, потому что так было нужно, так было правильно. Но почему в душе предательским ядом распространял свои корни вопрос, который прежде Тарталья даже и не думал облекать в форму — действительно ли это было правильным? Мысленно он всё ещё обманывал самого себя. Убеждал, что подобные чувства и желания ещё возможно было искоренить. Тарталья был способен остановиться в любой момент, стоило только захотеть. Но он знал, что не хотел. Чужой Бог не был способен занять место в его душе. Но Тарталья ему позволил. И тот уже пустил внутри его души горящие янтарем корни, что опутывали её со всех сторон, проникая в самую суть. Тарталья не должен был делать ещё бесчисленное количество вещей, совершая ошибку за ошибкой. В том числе, и подходить к такой манящей своим сиянием курильнице, чтобы затем, чуть дрожащей от предвкушения рукой, вновь зажечь её благовония. А после прикрыть глаза, отдаваясь воздействию тяжёлого дурмана с удивительно лёгким сердцем.