Самое страшное, что может случиться

Будит Антона задумчивый голос Армавира. Даже, наверное, не столько голос, сколько содержание этого провокационного заявления:        — Ну Воронежа я бы, может быть, и выебал, если уж совсем категорично ставить вопрос.        В прошлой жизни, до распространения вируса, Антон, проснувшись в автомобиле на полном ходу посреди шоссе в окружении трех мужиков и столкнувшись с подобной инициативой, наверняка бы решил, что просто ослышался. А убедившись в том, что слух его не подвел, точно бы напрягся. Но в нынешней ситуации это всего лишь одна из граней всеобщего безумия, поэтому он не удивляется, а лишь слабо протестует. Слабо — потому что спросонья, а не потому, что его все, в принципе, устраивает.        — Че?! Ты охуел? — голос слишком сиплый, и Армавир даже не оборачивается.        Да оно и к лучшему: тот все-таки за рулем.        — Но не меня?! — Омск с переднего пассажирского тоже звенит возмущением, но оно у них с Антоном разного происхождения. — Перед тобой стоит выбор между нежной орхидеей, — на этих словах он картинно изгибается, и Антон нехотя следит за тем, как бледная кожа натягивается на изящно выступающей линии кадыка, — и лосиной ногой, — небрежно машет рукой назад, указывая на Антона, — и ты выбираешь лосиную ногу?!        — Да я бы, честно говоря, вообще Оскола выбрал, но ты же даже не даешь рассмотреть его как вариант. Вот по нему сразу видно: добротный красивый мужик. Породистый, не то что вы двое — вихляетесь там на своих ножках.        — Иди-ка ты нахуй с такими комплиментами, — ласково велит Оскол, погруженный в книжку справа от Антона. — Выебать он меня вздумал. Ага, мечтай.        — Так это ж не я вздумал, — ничуть не смутившись, рассуждает Армавир. — Мне бы и в голову такое никогда не пришло. Это вон этот выдумывает нереалистичные гипотетические ситуации.        «Этот» нетерпеливо дергает Армавира за рукав.        — То есть даже гипотетически ты поставил меня на третье место из трех? Какого хера? Чем я хуже Воронежа?        — Ну ты сам подумай. Он смирный, а ты вертлявый. Он сговорчивый, а ты капризный и о себе только думаешь. Ему скажешь строго: «Я тебе, братан Воронеж, жопу подставлять не буду, давай сам подставляй», — он вздохнет и согласится. А ты ж ломаться будешь, вопить чего-нибудь, хотя наверняка ведь сам только и мечтаешь о том, чтоб тебя отодрали пожестче. Будто по тебе и твоим костюмчикам не видно. А мне, прикинь, вообще не в кайф с тобой сюсюкаться. Че тут выбирать-то.        — Никакой я, блядь, не сговорчивый! — праведно возмущается Антон уже куда более окрепшим тоном. — И вообще, что у тебя за пещерные представления о сексуальных привычках? Это все не так работает.        Омск почему-то не встает на его сторону и не пытается упрекнуть Армавира в его очевидной непросвещенности в области полового поведения. Вместо этого он продолжает гнуть свою линию.        — А ты уверен, что у тебя вообще на весь этот воронежский гламур образца 2007 года встанет? — он опять недобро сверкает глазами в сторону задних кресел.        — Эй! На себя посмотри, — оскорбленно пищит Антон, на секунду позабыв, что его цель в этом споре — отстоять свою неприкосновенность, а не привлекательность.        Омск только хмыкает и смеряет его презрительным взглядом. Будто не он вчера в очередной раз пытался уснуть, пристроив голову у Антона на бедрах и аргументируя свои действия тем, что это самое мягкое место в их пикапе. Антон, разумеется, тут же спихнул его голову с колен, но к пальцам тактильным воспоминанием зачем-то прилипла шелковистость чужих волос.        — Не встанет, конечно, — все так же спокойно соглашается Армавир. — Потому что у меня в принципе не стоит на мужиков. Так что с этого угла вы для меня абсолютно равны. Вот и приходится брать в расчет другие качества.        — Ыррр-рррааа, — раздается из кузова, приглушенное ревом мотора и задним стеклом.        — Вот, даже Стас меня поддерживает.        — А все-таки, — не унимается Омск, — давай представим, что хуи тебя все же возбуждают. Просто представим. Неужели ты выберешь огрызок завядшей морковки вместо длинного гладкого упругого стебля сельдерея?        Антон не успевает съязвить, что сельдерей — это самое ужасное, что вообще только можно положить в рот, потому что в этот момент Армавир присвистывает, явно более не отягощенный каком-либо фаллическим выбором.        — Оп-па. А у нас тут гастролеры. Ща я их…        Высунувшись из-за его кресла, Антон видит сквозь лобовое в паре сотен метров впереди две маленькие дрыгающиеся фигуры. Армавир облизывается, будто перед ним тарелка со свежесваренными пельменями, и добавляет газу. Секунд через десять бампер с сочным звуком врезается в тела, подкидывая их в воздух. Армавир издает победный вопль, и, вторя ему, колеса весело скрипят по шоссе.        — Чья очередь? — безынициативно интересуется Оскол, даже не поднимая лица из-за книги, когда автомобиль останавливается.        — Я выходил последним. Утром, когда Омск вел, — напоминает Армавир.        — А я, получается, до тебя. Вчера, возле заправки, — Оскол кивает. — Значит, сейчас либо очередь Воронежа, либо Омска.        Антон недовольно смотрит на лоснящуюся физиономию впереди. Он почти уверен, что сейчас очередь Омска, но тот ведь это никогда так просто не признает.        — Выясним на каменцы? — обманчиво миролюбиво предлагает Омск, вытягивая вперед кулак и подтверждая его мысли.        Разумеется, он выкидывает ножницы. Разумеется, Антон — бумагу.        Армавир как-то очень хитро хмыкает, и, пока тот не успел открыть рот, Антон на всякий случай рявкает:        — Ничего я не сговорчивый! Это просто невезение.        Одному из зомбаков ударом полностью снесло голову — видать, шея уже была повреждена. Вторая зомбачка еще слабо шевелит конечностями, и Антон, проверив магазин своей Сайги, добивает ее контрольным в голову.        Правило выживания среди зомби №2: мочи наверняка.        Возвращаясь к пикапу, Антон на всякий случай заглядывает в кузов. Судя по тому, как заинтересованно Стас пытается дотянуться сломанным пальцем до гниющего пулевого отверстия на запястье другой руки, ему сейчас гораздо веселее, чем Антону.        — Гррыыы-хыыы, — шамкает Стас, безуспешно дергая надежно прикрепленным к креслу телом, когда замечает Антоново внимание. — Ырр-хаа!        — Ой, и ты туда же! — ворчит он. — Да не сговорчивый я! Может, это и правда была моя очередь идти добивать, а не его. Чего вы все прицепились ко мне?        Проверив целостность бампера, он возвращается на свое место. Целую минуту они на удивление едут в полной тишине, пока Омск вдруг не выдает своим обычным тоном, в котором всегда чувствуется какая-то претензия:        — Никто на самом деле и не считает тебя сговорчивым. Наоборот, будь ты хоть чуточку посговорчивее, глядишь, и поездка не была бы такой скучной.        Армавир ржет, Оскол выдыхает протяжное «ой, бля», а Антон устало прикрывает глаза.        — Ты бы уж определился со своей биполяркой. Либо я для тебя лосиная нога с вялой морковкой, либо ты мечтаешь о нескучной поездке. А то все вместе это как-то плохо сочетается.        Омск на это ничего не отвечает. Осторожно приоткрыв один глаз, Антон обнаруживает на переднем сиденье чужой обиженный профиль с поджатыми губами и какого-то хера еще и чувствует себя виноватым. Ты посмотри, расстроил нежную орхидею. Царапнул хрупкое самомнение. Ай-яй-яй. Жаль, покаяться во грехе некому — всех попов давным-давно съели. А потому что объемное пузо, может быть, помогает поддерживать нагрудный крест, но совсем не помогает при попытке спастись от прожорливых монстров.        Правило выживания среди зомби №1: будь в форме.        Омск, правда, утверждает, что любой свод правил эффективно работает лишь в условиях существования цивилизованного общества с четкой государственностью, а при анархическом апокалипсисе становится бесполезным куском дерьма. Антон с ним не согласен. Ну, неудивительно, что и образ жизни в новом миропорядке у них сложился совсем разный.        Когда Антон только встретил Омска, он вообще сначала не поверил своим глазам. Потому что в Антоновой картине мира до его появления не существовало людей, которым бы зомби-апокалипсис… ну, шел. Армавир и Оскол, например, оказались ловкими и смекалистыми, прекрасно приспособленными к выживанию, и тем не менее невооруженным глазом видно, что вся эта ебанина дается им с огромным трудом. Про себя Антон и вовсе молчит. Стас вон вообще… не справился. А Омск каким-то непостижимым образом смотрится посреди этого хаоса совершенно уместно. Антон иногда пытается представить себе, какой была жизнь Омска до появления вируса, и у него ничего не получается. Вообразить его обычным гражданином, который ходит на работу, пользуется общественным транспортом, выбирает продукты в магазинах, почти немыслимо.        Да и смысла воображать подобное уже нет. То, что еще год назад представлялось нормой, сейчас кажется не более чем иллюзией.        Поначалу Антон даже решил, что Омск — всего-навсего шизанутый маньяк, наконец дорвавшийся до возможности безнаказанно убивать.        — Смажьте мясо маслом, — залихватски кричал тот, поливая бензином груду зомбачьих тел, пока Антон, остолбенев, в первый раз наблюдал за этой жутковатой формой утилизации отходов.        Он сам выдохнул с облегчением, когда стало ясно, что хотя бы в этом отношении оказался неправ. Омск, быть может, и вправду обладает своеобразным чувством юмора и по-удобному гибкой психикой, но все же не жестокостью.        Он словно родился посреди этой выжженной степи — сразу вот таким, какой есть: в этих ярких шелковых спортивных костюмах, будто из фильмов Гая Ричи, с винтажным винчестером, к которому никому, кроме Омска, не разрешается прикасаться («Жозефина старше тебя и стреляет лучше»), и миллиардом дурацких способов подкатить к Антону.        Впрочем, в последнем Антон может винить только себя. Не стоило на второй день знакомства, когда Оскол задумчиво произнес: «Я никогда не трогал чужой хуй», с детской честностью отпивать из своей бутылки. Взгляд Омска тогда полыхнул заинтересованным блеском, и он тоже поднес бутылку к губам. После этого и начались все эти якобы случайные касания, попытки улечься спать в один мешок, просьбы проверить, как сидят брюки сзади, и тому подобное.        Антон такие эскапады сносит стойко (по крайней мере, он надеется, что со стороны это похоже на стойкость), ведь прекрасно понимает, что никакого искреннего интереса за ними не стоит. И что Омску он в действительности симпатичен ненамного больше, чем Армавиру, когда тот гипотетически рассуждает о том, кого из их компании бы выебал. Просто у Омска изначально условий поставлено чуть меньше. Пока что Антон — единственный человек на ближайшие сотни километров, чья ориентация подразумевает возможность контакта с ним, если не считать зомбаков, не отличающихся особой разборчивостью во вкусе. А как только на их пути появятся новые люди, в чью сферу сексуальных интересов Омск будет входить, он, несомненно, тут же о существовании Антона позабудет.        И Антона это, конечно, только обрадует.        Когда они отъезжают от склада Вайлдберриз, где он лишь пополняет запас батареек, патронов, армированного скотча и выбирает запасные колеса для инвалидной коляски Стаса, а также фонарь помощнее для себя, половина заднего сиденья завалена набранными Армавиром пакетами чипсов, новыми костюмами Омска и конструкторами Оскола. Правило №7 — живи налегке — все, кроме Антона, демонстративно игнорируют.        — Ой, как тут тесно, — наигранно жалуется Омск, нагло забираясь Антону на колени.        — Ай, козел, ты меня раздавишь! — пищит он, хотя вообще-то Омска упитанным не назовешь.        Не обращая внимания на возню на задних креслах, Оскол, недавно занявший место водителя, неумолимо разгоняет пикап.        — Прости, но куда мне тут деваться? — сокрушается Омск и показательно устраивается поудобнее. Антон столь же показательно шипит. — Не могу же я усесться на этой куче, потом еще детальки сраного лего отпечатаются на жопе.        — Жопа твоя сраная, а не лего, — парирует Оскол, не оборачиваясь. — Если ты сядешь на мой конструктор, я потом посажу тебя на твою Жозефину.        — Слышал его, Воронеж? — Омск цокает в притворном ужасе. — Я же не могу обесчестить Жозефину!        — Я из-за тебя пристегнуться не смогу, а это прямое нарушение правила №4!        — Значит, такова наша судьба: умереть вместе в автокатастрофе, чтобы потом куски наших тел перемешались…        — Сейчас я кусок своего тела засуну в кусок твоего тела, — ляпает Антон, не подумав, и уже спустя секунду краснеет, когда Омск лукаво смотрит на него из-за плеча. — Я имел в виду руку!        Плотоядная улыбка на чужом лице расползается шире.        — Мне нравится, что ты начал рассказывать про свои фетиши. Огромный шаг вперед в наших отношениях.        Клетка Берберри, обтягивающая сильные плечи и лопатки, рябит у Антона перед глазами. Из-за обилия сложенных рядом вещей ему некуда даже положить руку, и он неловко пытается втиснуть ее на крохотный участок между собственным придавленным к сиденью бедром и огромной коробкой, гарантирующей наличие более 1300 деталей Сокола Тысячелетия.        — Но, если ты вдруг — просто вдруг! — все же не рассчитываешь сегодня умирать, я был бы не против того, чтобы ты придержал меня руками, — продолжает Омск. — Какая-никакая страховка все-таки.        — Блядь, Омск, ему же не восемь, — спереди этот диалог комментирует Армавир. — Даже он на такое не поведется.        Но Антон ведется. Нет, он, разумеется, понимает, что просьба Омска продиктована далеко не соблюдением правил безопасности, но Антону вообще-то не плевать на него. Даже если это не работает в обратную сторону. Все-таки дорога — это опасное место и в зомби-апокалипсисе, и вне его.        Поэтому Антон просовывает руки под чужими локтями и сцепляет их в крепкий замок где-то у Омска на животе. Тот наверняка списывает это на проявление слабины и, обрадованный успехом, прижимается ближе, елозит задницей, сдвигаясь ближе к паху.        — Прекрати тереться, — опять шипит Антон. Омск ужасно горячий и мягкий и приятно пахнет обновками. А еще очень неприятно давит всеми этими качествами на Антона — и физически, и морально. И, пожалуй, физическая сторона вопроса в данный момент доминирует.        — Это не я, это недостатки дорожного полотна. Все вопросы к асфальтобетонщикам, — мурлычет Омск, не прекращая ерзать. — Меня буквально подбрасывает на каждой кочке и выбоине, ужас какой.        Если он не прекратит, ему в задницу точно что-нибудь вопьется, и речь далеко не про лего. Чтобы избежать этого конфуза, Антон грубовато стискивает Омска в объятьях, предупреждая дальнейшие попытки дергаться. И происходит странное: Омск подозрительно резко замирает, так что Антон чувствует грудной клеткой его неожиданно напряженную ровную линию позвоночника.        — Так-то лучше, — с показной суровостью бормочет Антон, но это пиздеж: нифига оно не лучше.        В перекрещенные на худой талии предплечья впиваются реберные дуги, и Антон чувствует, как с каждым мгновением учащаются чужие вдохи. Еще Омск начинает подозрительно часто сглатывать, а тонкая брендовая материя совершенно не помогает притупить ощущение, как под кончиками Антоновых пальцев натягивается горячая кожа и нервно шевелятся мышцы живота. Пальцы из-за этого открытия мгновенно предательски влажнеют, и Антон имеет все основания полагать, что Омск потом отругает его за мокрые следы на одежде.        Это он еще не знает, насколько Антон опасно близок к тому, чтобы оставить их и в другом месте, а то бы не жаловался.        В нос лезут темные волосы. Он мыл их в последний раз четыре дня назад, напоминает себе Антон, стараясь разбудить чувство брезгливости, но оно дрыхнет беспробудно, как Армавир после ночного дежурства за рулем. Пряди пахнут чем-то сладким, вроде жвачки «Лав из», и от этого в груди тянет тоскливой ностальгией по тем временам, когда все было хорошо.        В весьма длинном и проработанном списке Антона нет ни одного правила, которое помогло бы ему избежать этой щекотливой ситуации, так что он впервые задумывается над тем, что Омск, пожалуй, прав. Зачем вообще тогда нужны эти правила?..        Их поездка, с одной стороны, четко следует намеченному плану, потому что до окраины Екатеринбурга пикап добирается к следующему утру, как и предполагал Оскол. С другой стороны, кое-что плану не соответствует, ведь въезд в город неожиданно преграждает кордон из пяти автомобилей.        — Внимание, экипаж! — искаженный мегафоном голос неприятно звенит в ушах. — Вас приветствует дорожно-эпидемиологическая служба Еката, пост «Запад». Остановите автомобиль возле желтой линии. Не красной. Не зеленой. Желтой. Да-да, вон той, что криво нарисована, — мы старались. Для пересечения границы города вы должны пройти проверку на наличие заражения. Заглушите мотор и не паникуйте. Оставьте все оружие в машине и выходите с поднятыми руками. Повернитесь спиной к дверям и дождитесь окончания проверки. Помните, что резкие движения караются пулей в лоб. Но это я так, для общей информации. Выполняйте все инструкции наших ребят, и все у вас будет чики-пуки.        — Приехали, блядь, — мрачно комментирует эти новости Армавир. Обернувшись, Антон замечает, что его напряженная ладонь застыла на цевье ружья. — Это что за самовыдвиженцы? Кто-нибудь раньше такое видел?        Антон переводит взгляд обратно, рассматривая за лобовым выползающие из машин фигуры в камуфляже, и растерянно сжимает правую руку на ручнике.        — Не очень мне это нравится, пацаны. Кто там пиздел, что Ебург — самый безопасный город? А, Оскол?        — А я там был? — огрызается тот. — Что от других слышал, то и сказал. Может, потому и безопасный, что здесь стоят такие посты? — но в голосе его совсем нет уверенности, и это чувствует каждый.        — Воронеж, сладкий, — ладонь Омска накрывает правую ладонь Антона, — ты только не пойми меня неправильно, потому что, клянусь, в моем предложении нет никакого подтекста, но как насчет того, чтобы прямо сейчас включить заднюю передачу?        Это почти смешно, но Антон впервые готов на полном серьезе рассмотреть его инициативу, если бы не направленное в их сторону дуло винтовки, выглядывающее из одной из машин.        — Нас, походу, снайпер держит на мушке, — произносит Антон, сглотнув.        Ладонь Омска сжимается крепче. Как хотелось бы верить Антону, ободряюще, но он сейчас ни в чем особо не уверен.        — Ну что? — нервно спрашивает Армавир. — Пробуем дать деру или выходим?        — Ну вы там скоро? — скучающе напоминает о себе мегафон.        — Походу, у нас нет выбора, — качает головой Оскол и, вздохнув, щелкает замком ремня безопасности. — Вылезаем, писюны. Надеюсь, эти пограничники не отберут мой шлем Мандалорца, мне там всего ничего оставалось собрать…        Свежий воздух неприятно проходится по вскинутым вверх пустым ладоням — почти забытое ощущение в новой реальности, где без оружия даже посрать нельзя сходить. Вразвалочку, не спеша, к пикапу подходят четыре вооруженных человека, каждый из которых становится напротив своего пассажира.        — Привет, — дружелюбно говорит низенькая светленькая девчонка, доставшаяся Антону. — Я Луга. Ты не волнуйся, это просто формальность. Теперь лицом к двери развернись. Руки держи на виду.        Ее товарищи дублируют эти указания, обращаясь к Осколу, Армавиру и Омску.        Луга быстрыми натренированными движениями хлопает Антона по карманам и складкам одежды, ощупывает голенища берцев, а затем вдруг просовывает руку вперед и, не дрогнув, расстегивает ширинку.        — Ты охренела?! — вопит Антон, едва не дернувшись от неожиданности.        Сбоку аналогичные претензии предъявляет Армавир, тоже столкнувшийся с харассментом, только со стороны бородатого мужика.        — Прости, — без малейших ноток раскаяния отвечает Луга и невозмутимо тащит штаны Антона вниз. — Такая процедура. Нужно проверить всю поверхность кожи. Переступи-ка ножками. Спасибо.        Все больше трясясь и от холода, и от возмущения, Антон позорно терпит, пока Луга снимает с него каждый элемент одежды, не смутившись даже на трусах.        — Умничка. А теперь, пожалуйста, расставь ноги, наклонись вперед, медленно опусти руки и сам раздвинь ягодички, — просит Луга тоном медсестры из процедурного кабинета.        Здесь Антон, не выдержав, оборачивается.        — Ты, блядь, издеваешься? Думаешь, зомбак в порыве страсти меня в очко укусил?        Лицо Луги сохраняет все ту же дружелюбную невозмутимость.        — Чувак, ты себе даже не представляешь, в каких местах я видела у людей укусы. Зомби не слишком принципиальны. Давай-давай, не стесняйся, здесь все свои.        Оскол прав: у Антона нет выбора, и он, сжав зубы от стыда и гнева, подчиняется.        — Прямо вот так, и даже на свидание предварительно не пригласишь? — слышит он недовольный голос с противоположной стороны пикапа.        Задрав голову, Антон замечает виднеющуюся над краем крыши макушку Омска, пребывающего в той же унизительной позе. За его спиной стоит высокий мужик на удивление модельной внешности. Чем-то даже похожий на самого Омска.        — Если укусов на тебе не найду, может, и позову, — криво ухмыляется красавчик, лениво скользя взглядом по телу перед собой. — Последовательность сближения в наши дни немного изменилась, ты уж извини.        — Светлый! — строго прикрикивает Луга на своего коллегу, хоть сама визуально годится ему в дочери. — Давай без твоих шуточек, ладно?        Руки Омска тоже заведены за спину, под обнаженной кожей плеч раздраженно гуляют мышцы, и нетрудно догадаться, по какой области его тела сейчас шарит взгляд Светлого, задерживаясь на отдельных участках далеко не с научным интересом. Омск в этот момент приподнимает голову, и Антона пронзает его вызывающе бесстыжим взором.        — Может, мне еще и покашлять, стоя раком? — проговаривает он сквозь зубы, обращаясь явно к своему «инспектору», но не сводя взбешенных глаз с лица Антона.        — Ну, если тебе так веселее, давай.        Оскол и Армавир рядом бухтят по поводу излишней интимности проверки, и неожиданно Антон тоже чувствует вскипающую в жилах злость, помноженную на неловкость и непонятно откуда взявшуюся обиду.        Все это совершенно нормально, мысленно глушит Антон подступающую сухую истерику. Абсолютно нормально стоять с друзьями вчетвером на дороге в предместьях Екатеринбурга голыми жопами кверху, пока сзади вас рассматривают еще четыре человека. Универсальный мужской опыт.        — Распрямляйся и поворачивайся, — разрешает наконец Луга.        Забив на стыд, Антон опять встает к ней лицом. У Луги метод обследования совсем не такой, как у Светлого: она быстро расчерчивает взглядом кожу на квадраты, проходится по каждому со скрупулезной, но лишенной любопытства въедливостью. Могла бы хоть для приличия покраснеть, сердито думает Антон, вконец запутавшись в своих эмоциях.        — Классная бицуха, — доносится из-за спины голос Светлого. Антон давит внезапный порыв сжать распахнутые ладони в кулаки. — Немногие в наше время продолжают тренироваться. Уважаю.        — Как будто тебя кто-то спрашивал, — не очень внятно отвечает Омск. А спустя несколько секунд добавляет, еще тише: — правило выживания среди зомби №1: будь в форме.        И вот здесь Антон уже не может сдержаться: резко дергает головой назад, но снова видит лишь темный затылок, по которому прочитать ничего невозможно.        — Кинешма, отбой тревоги. Они чистые, — сообщает тем временем Луга по рации, а следом обращается к Антону все с тем же безыскусным радушием: — Добро пожаловать! Можешь одеваться.        — Спасибо. После того, что между нами было, ты обязана взять меня в мужья.        — Воздержусь, — вежливо улыбается она и отходит.        Даже ни одного комплимента не заслужил, кисло думает Антон, подбирая и отряхивая шмотки. Даже малюсенького игривого взмаха ресниц. Воистину — лосиная нога.        Внутри все еще барахтается раздражение неясного происхождения, поэтому Антон мысленно пытается списать его на вновь обнаруженное равнодушие первой встреченной за последние недели три прекрасной дамы. И несмотря на то, что оная дама не представляет для него какого-либо интереса, причина все же вполне весомая для хрупкого мужского самолюбия, так что Антон с неоправданной радостью принимает ее за истину, не обращая внимание на то, что факты не очень-то сходятся и зачатки обиды он почувствовал еще до того, как Луга его отшила.        — Ебаный ты насрал! — раздается сбоку чей-то встревоженный крик. — У них блядский зомбак в кузове!        Блядь! Про колясочника-то они на стрессе и не вспомнили!        В одних трусах на босу ногу, мигом позабыв про свои растрепанные чувства, Антон бросается вперед, где постовой уже тыкает дуло винтовки в голову беспомощному Стасу.        — Стой! Не нужно! Он свой! — Антон цепляется обеими руками за приклад.        Крик привлекает внимание всех стоящих поблизости, и вокруг кузова быстро собирается толпа, в которой обеспокоенные лица новоприбывших перемежаются испуганно-воинственными лицами «инспекторов».        — Какой нахуй свой? Вы кто такие? Диверсанты? Хотели его незаметно в город провезти и всех перезаражать? — в голую лопатку угрожающе упирается ствол.        — Да какое незаметно, вы что, не видите? Ай, блядь! — Армавир прыгает на одной ноге, почесывая пятку другой, в которую впился камушек. — Мы его даже не пытались спрятать! Это же Стас, он безобидный!        — Безобидный зомбак?! Ты что несешь?!        — Да вы хотя бы посмотрите на него, — втолковывает Оскол своему пограничнику. — Он надежно примотан к креслу, сбежать не получится. Впрочем, даже если бы и получилось, у Стаса в нескольких местах переломаны и руки, и ноги. Мозг его тоже не слишком продуктивен, сами понимаете. Он не представляет никакой опасности для окружающих! Сидит себе смирненько, не шумит, грязь колупает, никому не мешает…        — Нахуй он вообще вам сдался? Почему вы его сразу не пристрелили? — мрачно спрашивает Светлый у Антона, и при взгляде на него паника опять заволакивается той желчной злостью.        Такое разве объяснишь. Такой разве поймет.        — Я не могу, — упрямо вскидывает подбородок Антон. — Я его знаю полжизни. Какой-никакой, но он все еще мой друг.        — Гррр, — рычит Стас, видимо, обидевшись на «какой-никакой».        Светлый презрительно усмехается:        — Я зато могу, — и эффектно перезаряжает винтовку.        — Подожди! — прежде чем Антон успевает что-либо сказать или сделать, Светлому на вскинутое предплечье ложится рука Омска. — Давай отойдем, поговорим.        Омск успел натянуть штаны, но Светлый, повернувшись к нему лицом, все равно смеряет его тем же скользким взглядом, от которого Антона передергивает.        — Замерз? — слышится из-за плеча. Луга сочувственно протягивает ему худи. — Не переживай, мы уже с таким пару раз сталкивались. Не ты один не смог застрелить близкого человека. Светлый это так, припугивает. Просто развернет вас сейчас обратно, тут уж ничего не поделаешь.        Да оно и к лучшему, думает Антон. Сдался им этот пресловутый безопасный Екатеринбург. И без него жили нормально. Тем более что в дорожной романтике есть своя прелесть, им и вчетвером хорошо. Ну, в смысле, впятером, если перестать уже забывать про Стаса.        Украдкой он бросает взгляд на Светлого с Омском, ведущих активные переговоры у обочины. Широкая спина Светлого немного загораживает Омска, но Антону все равно видно, как двигается обнаженная линия ключиц, когда тот жестикулирует. Они действительно похожи: волосы, рост, глаза, какая-то молодцеватая стать. Люди, которым идет зомби-апокалипсис. Смотри да любуйся в двойном объеме. В один момент Омск что-то вкрадчиво произносит, сжимает плечо Светлого, и Антон поспешно отворачивается.        Неприятно сосет под ложечкой. Должно быть, это рацион из чипсов и желтого полосатика дает о себе знать.        — Ладно! — привлекает общее внимание Светлый, возвращаясь к кузову. — Решим проблему следующим образом: вы прячете своего зомбака под тентом и транспортируете так, чтобы его никто не заметил, и тогда мы закрываем на это глаза. Если не уследите за своим «инвалидом» — я его первым пристрелю, пеняйте на себя.        — Что? — Луга удивленно приоткрывает рот. — Светлый, ты серьезно?        — А чего переживать? — беспечно пожимает тот плечом и подмигивает Омску, который уже застегнул куртку и подозрительно не поднимает глаз. — Они правы, смирный же. Давайте, новенькие, живее, проходите к белой Октавии, там вам скажут, где разместиться можно.        Светлый уверенно марширует вперед, а его коллеги растерянно переглядываются, но, поскольку никто так и не решается ничего возразить, Антон делает вывод, что в этой странной полупрофессиональной иерархии Светлый занимает верхнюю позицию.        — Все в порядке? — понизив голос, уточняет Армавир у Омска.        — Да, — коротко отвечает тот, уворачиваясь от чужого аккуратного прикосновения и зрительного контакта. — Идемте разбираться, что тут у них где.        В белой Октавии очкастый парень с рацией в нагрудном кармане — видимо, тот самый, кого Луга звала Кинешмой — скучающим жестом разворачивает карту города и листает толстую тетрадь, разлинованную многочисленными столбцами.        — Надолго вы к нам? — спрашивает он без особого интереса.        Оскол окидывает попутчиков хмурым вопросительным взглядом. Армавир неопределенно поджимает губы, Антон потерянно трет затылок, а Омск, непривычно неразговорчивый, вообще не реагирует на вопрос. В сущности, они ведь никогда вербально не закрепляли сроки и границы их вынужденного сосуществования. Возможно, они исчезли именно в этом месте, и Омск первым в их маленькой компании осознал готовность нарушить сложившийся уклад.        Все это вполне ожидаемо и логично. Только отчего ж так тяжко-то?..        — Так, — Оскол нервно барабанит пальцами по капоту, — а это правда, что в Ебурге совсем нет зомби?        Кинешма как-то неубедительно мычит, и распознать в этом звуке явное отрицание или согласие не представляется возможным.        — Ну тогда, — неуверенно тянет Оскол, — мы, наверное, пока не будем торопиться с выводами. Осмотримся, что у вас да как, и потом решим, оставаться ли здесь.        — Это как хотите, — Кинешма чешет длинный нос. — Но даже если вы тут проездом, завтра обязательно загляните в администрацию, в бывшем музее Метенкова располагается. Отметьтесь, мы составляем списки всех неинфицированных. Если решите остаться, найдем каждому занятие, лодырей здесь не любят. Раз уж вы под вопросом, давайте я вас пока на Вторчермете размещу, там есть хорошая многоэтажка с рабочим водопроводом.        — А зачем так далеко? — неожиданно рядом возникает Светлый. — Будь погостеприимнее, Кинешма. Живых людей встречаем нечасто. Определяй их во второй дом Советов, там как раз недавно на шестом этаже тридцать третья квартира освободилась.        — Кто-то уехал? — интересуется Армавир.        — Можно и так сказать, — туманно изрекает постовой. — Ну ладно, не толпитесь тут, ключи забирайте и валите. А когда стемнеет, приходите в Ельцин-центр, там весь город по вечерам собирается. Поддерживаем социальную жизнь, как можем.        На последней фразе он выразительно смотрит на Омска, и Антону снова хочется отвернуться. И, кажется, пнуть покрышку ни в чем не повинной Октавии.        Екатеринбург, как выясняется, точно так же похож на город-призрак, как и любой другой населенный пункт, тускло мелькнувший на их пути. Те же вывернутые наизнанку магазины, раскуроченные автомобили и повсеместный запах гниения. Однако, следуя маршрутом к временному пристанищу, Антон не замечает ни одной подвижной фигуры с признаками преждевременного разложения, а вот здоровые и внешне вполне бодрые люди, напротив, тут действительно встречаются чаще, чем в других городах.        — А жить здесь, кажется, можно! — раздается повеселевший голос Армавира, засмотревшегося на красивую девушку, пересекающую перекресток.        Омск и Оскол что-то согласно мычат, атмосфера в пикапе заметно разряжается, а это значит, что Антон — единственный такой лох, кого пугает, что их путешествие подходит к счастливому финалу.        Центр города, если сильно не присматриваться, даже немного напоминает относительным оживлением обычный спальный район в былые годы. Второй дом Советов оказывается серой одиннадцатиэтажкой из рода сурового конструктивизма и смотрится довольно монументально на фоне окружающей низенькой жилой застройки.        — Внушительно, — с уважением произносит Омск, выбравшись из автомобиля. — Здесь же раньше были хаты чекистов. Огромные, наверное. Прямо как мое либидо.        Сравнение, очевидно, приведено специально для того, чтобы впечатлить Антона, а Омск в последний раз отрабатывает на нем свои приемчики, прежде чем пуститься во все тяжкие с более подходящими субъектами. Изнутри чешет желанием сказать ему какое-нибудь обидное слово, но Антон сдерживается: Омск, в конце концов, не виноват в его загонах.        — А у меня вот такенный геморрой вылез, — с энтузиазмом делится Оскол, разведя ладони на расстояние, в которое поместился бы футбольный мяч. — А что ты так смотришь? Я думал, у нас действует правило никому не всравшейся откровенности, после которой всем становится неловко.        Армавир отвлекает какой-то светской беседой двух проходящих мимо парней, пока оставшаяся троица возится с накрытой тентом инвалидной коляской, закатывая ее внутрь подъезда.        — Нет, до размеров моего либидо хата все-таки не дотягивает, — огорчается Омск, когда они всей компанией осматриваются в новом жилище на шестом этаже. — Чекисты терпели и нам велели.        Ткнувшись несколько раз в ненужные углы, Антон интуитивно находит кухню, куда завозит Стаса. В неработающем холодильнике царит девственная пустота, и Антон ставит себе задачу завтра в администрации невзначай выведать, где в городе остались отходы животного происхождения. Главное, как бы это так сформулировать, чтобы закономерных вопросов не возникло…        — Гррры-хааа…        — Да не переживай, эксгумирую я для тебя что-нибудь типа сгнившего окорочка или потрохов.        Вернувшись на жилую площадь, Антон обнаруживает, что Армавир, Оскол и Омск уже вовсю делят территорию.        — Сам забирай детскую! — Армавир краснеет от возмущения. — Ты реально считаешь, что я помещусь на кровати-одинарке?!        — Уж не думаешь ли ты, что помещусь я? — парирует Оскол. — Я вообще удивлен, что ты еще и сопротивляешься. Там, по крайней мере, есть настоящая кровать, а здесь, в гостиной, всего лишь раскладной диван. И не называй эту комнату детской — судя по заныканной под матрасом стопке журналов, там жил подросток.        — Так ради бога, Оскол, забирай себе кровать, и все будут довольны.        — Объективно я туда не влезу. А для тебя в самый раз: ты маленький, компактный…        — Ты можешь не переживать, — радостно сообщает Омск Антону, — нас с тобой эта проблема не касается. Я уже забил себе место в шикарной двуспальной кровати в спальне. Эти двое отказались составить мне компанию, значит, сегодня я буду стеречь твой сон, Воронеж.        — Я не буду с тобой спать.        Вообще-то Антон имеет в виду «не буду спать с тобой на одной кровати», но, судя по раздраженному выдоху, Омск трактует его ответ шире. Да и пускай. В этом смысле Антон тем более спать с ним не собирается.        — Да ты издеваешься надо мной? Опять? Даже здесь, в безопасном и вполне комфортном месте, где на двери стоит замок, а в ванной шумит вода? Это какое-то из твоих вечных правил, да? Что же там за формулировка такая, что прямо противоречит радостям секса со мной… Не трахайся с попутчиками? Никому не показывай свою пипиську? Не смей получать удовольствие? Не позволяй никому узнать, что ты плачешь во время оргазма?..        «Однажды ты спросишь меня, как звучит это правило, и я пошлю тебя нахуй. И ты уйдешь, так и не узнав, что на самом деле это правило «ни за что не влюбляйся», — драматично думает Антон, пока Омск продолжает раздраженно перечислять варианты.        Правду он, конечно, никогда не узнает. В первую очередь, потому что именно после встречи с Омском Антон это правило, которому присвоил почетный номер 20, весьма поспешно и ввел. И не в последнюю, потому что даже сейчас тот называет себя попутчиком, а не другом или хотя бы товарищем.        — Тебе никогда не приходило в голову, что я не хочу этого не из-за правил, а потому что ты мне просто не нравишься?        На несколько секунд после этого заявления воцаряется тишина, а затем почти одновременно Омск скептически фыркает, Армавир шлепает себя рукой по лбу, Оскол тянет что-то вроде «ой бля, как же остоебало» и даже Стас где-то там в недрах кухни мычит нечто недоверчивое.        В ходе дальнейших прений Антон психует и заявляет, что ляжет спать в детской, пусть даже две трети его тела там не поместятся, а Оскол с Армавиром, разругавшись едва ли не до потасовки, в итоге решают совместно возлечь на двуспальную кровать.        Омск недовольно поджимает губы, но все же беспрекословно тащит свои костюмы на диван в гостиной. И, когда по пути наступает Антону на ногу, делает вид, что это случайность. И даже не извиняется.        Чтобы не выставлять себя совсем уж жалким, Антон соглашается сходить вечером вместе со всеми в Ельцин-центр. И даже в большей степени — чтобы не чувствовать себя совсем уж жалким, но это, кажется, вообще невыполнимо.        Происходящее на территории бывшего музея неожиданно ярко напоминает самую обычную вписку, если не обращать внимание на странноватый антураж. Здесь около сотни человек, охотно сбивающихся в небольшие группы, полное отсутствие каких-либо рамок и даже бесплатная выпивка — самогонный сидр — такое же омерзительное пойло, как в десятом классе на даче у Гришки Катасонова. И точно так же чей-то сиплый голос под расстроенную гитару завывает: «А мне все похуй, я сделан из мяса…»        Музейная экспозиция почти не подверглась набегам лутеров, потому что реликты прошлого для выживших представляют мало интереса, и по этой же причине Антон не пытается обойти просторные залы. Да и что он там не видел? Кризис, развал? Этого вокруг и сейчас полно.        — Вся проблема в мародерстве, — серьезно произносит мужчина с хмурым лицом, назвавшийся Россошью. — Мы не сможем дать отпор хаосу, который представляет собой зомби-мир, пока сами не прекратим осуществлять беспорядки. Пора перестать опустошать склады и начинать что-то делать самим. Возвращаться к натуральному хозяйству, если хотите.        — С помощью палки-копалки? — хмыкает Оскол. — В текущей ситуации мы слишком зависим от накопленного индустриального опыта, чтобы начинать вот так, с нуля. А возрождение производства повлечет за собой, в первую очередь, не упорядочивание жизни, а возврат к товарно-денежной системе, в которой всегда будут власть имущие и угнетенные.        Россошь хмурится еще сильнее, начинает что-то возражать, и Антон побыстрее ретируется из этого клуба душнил. Армавира он вскоре замечает в компании той самой девушки с перекрестка. Она заливисто хохочет в ответ на какую-то фразу Армавира, поэтому Антон, соблюдая заветы бро-кодекса, понимающе огибает их пару. Не исключено, что на двуспальной кровати Оскол сегодня будет нежиться один.        Внимание к Антону как к новому лицу, к сожалению, не позволяет интровертивно засесть в темном углу, хотя он малодушно совершает несколько попыток. Название родного города, произнесенное уже несколько десятков раз, понемногу начинает царапать язык, но еще горше во рту становится, когда Антон замечает Омска и Светлого.        На этот раз спиной к нему повернут Омск, а вот расплывшаяся в угодливой улыбке смазливая рожа Светлого заслоняет стенд с бесполезной ныне Конституцией.        Ну, вот и оно. То, чего Антон так долго ждал. Общество, в котором Омск может прекратить свои попытки завалить Антона и сосредоточиться на тех, кто действительно в этом заинтересован. Антон же с самого начала знал, что тот рядом надолго не задержится. Слишком экстравагантный, слишком необычный для осторожного кочевого образа жизни. А себя Антон может только поздравить: с честью выдержал испытание и так и не нарушил правило №20. Сплошное облегчение. Сплошные плюсы.        Так их много, что Антон, не выдержав переполняющих радостных эмоций, садится спиной к Омску и Светлому, приваливается боком к бронзовой статуе с недокомплектом пальцев на руке и запивает свое счастье отвратительным сидром, пока дно бутылки не устремляется к потолку.        — Тебе, кажется, нужно еще, — раздается сверху звонкий голос. Антон поворачивает голову и фокусирует слегка замыленное зрение на уже по-знакомому улыбающейся Луге, которая протягивает ему новую бутылку. — Я знаю, первый день здесь бывает выматывающим.        — Спасибо, — Антон тоже старательно улыбается, надеясь, что не выглядит при этом, как скрывающий боль Гарольд, и берет выпивку. — Все нормально. Просто людей слишком много с непривычки. Знаешь, после нескольких месяцев в дороге отвыкаешь от больших скоплений народа.        — Это разве много, — хмыкает Луга и присаживается рядом. — Даже по меркам моего родного городишки это не самая пышная туса. Но я понимаю, о чем ты.        Луга начинает рассказывать про то, как сама осела в Екатеринбурге, как сначала патрулировала улицы, вычищая их от остатков зомбаков, а потом вызвалась проверять новоприбывших в город на признаки заражения. Антон слушает ее без особого интереса, но с благодарностью: рассказ помогает немного отвлечься от постоянного желания обернуться, чтобы проверить, продолжает ли Омск флиртовать со Светлым, и убедиться в том, что внезапно свалившемуся на Антона счастью все еще ничего не угрожает.        — Разве это не скучно? — вежливо поддерживает он беседу. — Как часто тут вообще появляются новенькие выжившие, раз в неделю? В месяц?        — По-разному, но ты прав, нечасто. И все же это очень важная и ответственная работа. К тому же я люблю людей. Когда в городе ты уже всех знаешь лично, новое знакомство — это уникальное впечатление.        — У вас своеобразный способ знакомиться, — замечает Антон. — Мне еще никогда при встрече не смотрели в жопу раньше, чем в глаза.        — А зря. У тебя и то, и другое заслуживает внимания.        Антон давится сидром и, как ни удивительно, вовсе не из-за его отвратного вкуса. Откашлявшись, он переводит на Лугу вопросительный взгляд.        — Чересчур топорно, да? — она понимающе морщится. — Прости, я настолько давно никого не клеила, что немного подзабыла, как это делать так, чтобы не сойти за крипового маньяка.        У Антона на этом поприще большой опыт: его один криповый маньяк клеит каждый день, но в том-то и дело, что Луга на него совсем не похожа.        — Погоди, — от осознания его глаза расширяются еще больше. — Ты ко мне подкатываешь?        — А это разве не очевидно? — Луга печально вздыхает. — Значит, я совсем растеряла все навыки. Мне казалось, улыбки и сидра будет достаточно. Облом.        — Но ты же… Прости, но днем, во время осмотра… ты такой безучастной казалась. Мне и в голову бы не пришло, что это не просто дружелюбие.        Луга озадаченно хмурится.        — Я была на работе, чувак. От моей концентрации и внимательности в такие моменты зависит очень многое. Я, может быть, не получаю денег за то, что делаю, но на кону стоит среди прочего моя собственная безопасность, а это куда важнее. Конечно, я бы не позволила себе тогда ничего лишнего. И все же я не настолько скучна, чтобы не сделать мысленно пару заметок на будущее. Когда я вижу красивого голого парня, я понимаю: это красивый голый парень. Хотя на самом деле в твоем случае даже не это сыграло роль. Меня зацепило, что ты добрый. Вот что редкость.        — А это ты как поняла?        Она заговорщически понижает голос:        — У плохих парней несколько другое содержимое кузова. И другая мотивация.        Антон смущенно трет шею. Луга, конечно же, ошибается по первому впечатлению. Антон не смог когда-то нажать на курок не потому, что добрый, а потому, что слабый. Да и вообще: Омск исчезнет из его жизни в ближайшее время, Оскол и Армавир скоро тоже найдут себе друзей поинтереснее, и с Антоном останется только Стас. Может быть, он поэтому и таскает того с собой? Из-за того, что инстинктивно боится полного одиночества, а вовсе не из сердобольности и чувства ответственности?..        Тем временем Луга, и не подозревая, с каким лицемером связалась, продолжает уже обычным тоном:        — Но, судя по твоей реакции, я немного не в ту дверь вошла. Неловко получилось, прости.        — Нет, это ты меня извини, пожалуйста, — вздыхает Антон, краснея. — Дело не в тебе. Просто одно из моих правил для выживания среди зомби звучит как «никогда не влюбляйся».        Луга с веселым недоумением вскидывает светлые брови.        — Нет, ты, конечно, милый, но не настолько. Я и не думала в тебя влюбляться. Или заставлять тебя влюбиться в меня. Но, впрочем, все это уже не важно, я вполне понятливая, Воронеж. Что-то мне подсказывает, такие правила в личном списке появляются неспроста.        — Неспроста, — соглашается Антон, помедлив.        — Ясно, — Луга тоже делает паузу, отпивая из бутылки. — Это, видимо, тот момент, когда я должна сжать твое плечо, ободряюще улыбнуться и грустно произнести: «Разберись сначала в себе». Но, честно говоря, я понятия не имею, хороший ли это совет в нашей новой действительности. Тут, пока будешь разбираться в себе, окончательно запутаешься во всем остальном. Так что извини, чувак, сегодня обойдемся без далекоидущих выводов и нудной морали. Увидимся, Воронеж. И не забудь: завтра с утра в администрацию.        Довольно болезненно хлопнув его по спине на прощание, Луга исчезает. Зудящая потребность оглянуться вновь щекочет затылок, и на этот раз Антона сдержать некому. Однако, повернув голову, он видит только стенд с потрепанными экземплярами Конституции, но ни Омска, ни Светлого в зале взглядом не находит. В груди обосновывается противное чувство. Антон впервые за долгое время находится в месте, где полно здоровых нормальных людей, мало-мальски налажены инженерные коммуникации и нет зомби, и при этом чувствует себя как никогда одиноким. Он решительно поднимается с места, отталкиваясь от статуи.        — Воронеж! — радостно окликает его Армавир, пока Антон направляется к выходу. — Ты куда это?        — Я устал, — отрезает Антон. — Я ухожу.        На его счастье по пути вниз никто больше не пытается познакомиться или завязать разговор. Назад, назад, подгоняет сам себя Антон, во второй дом Советов, на шестой этаж, в недавно освободившуюся тридцать третью квартиру. Кстати, почему она вдруг освободилась и почему никто об этом ничего не рассказал? Вот о чем нужно думать, а не о том, как пальцы Светлого сжимали локоть Омска минут двадцать назад. Назад, назад, быстрей, быстрей. Захлопнуть за собой дверь, упасть лицом вниз в короткую подростковую кровать и постараться вырубиться без единого сновидения.        Это стремление закономерно врезается в осознание, что вообще-то он недостаточно пьян для мгновенного засыпания. Антон в нерешительности замирает на полпути и зависает всеми органами чувств в пространстве: может быть, стоит вернуться и стащить еще пару бутылок сидра, чтобы успеть догнаться по дороге? Или слишком велик риск вляпаться в очередную светскую беседу?        Его размышления неожиданно резко прерываются, когда взгляд, бесцельно проскользив по обманчиво непроницаемо-черной изнанке панорамного окна, цепляется за крохотный огонек, неторопливыми зигзагами путешествующий снаружи. Заинтересовавшись, Антон подходит ближе к стеклу.        При более близком рассмотрении огонек идентифицируется как луч фонарика, а человек, его направляющий, — как Омск. Антон примерно секунд двадцать напряженно следит за этим непонятным ритуалом, пока до него не доходит: Омск что-то ищет в ночной траве. Только вот что? Случайно обронил презервативы, которые новый знакомый невзначай сунул ему в карман? С трудом преодолев желание насупиться от одной этой мысли (надо стараться не забывать, что он все еще крайне счастлив в новом положении вещей), Антон вглядывается в темноту внимательнее, пытаясь выискать признаки нахождения поблизости Светлого.        Только находит вовсе не его. И цепенеет от ужаса, когда замечает метрах в ста от скрюченного Омска несколько дергано двигающихся в его сторону фигур.        — Омск! — орет Антон во всю глотку, расплющивая нос о стекло. — Омск, назад, там зомбаки!        Но плотное окно не пропускает его голос, а Омск, вооруженный лишь светом фонарика, не замечает надвигающейся опасности. Жозефина пересекает его спину бессмысленной диагональю.        Антон колотит кулаками по стеклу — даже не столько пытаясь привлечь внимание, сколько физически выпуская накатившую панику, а следом, взяв себя в руки, отталкивается, подлетает к перилам и кричит наверх, не обращаясь ни к кому конкретно:        — Тревога, тревога! В парке со стороны набережной зомбаки!        И, не дожидаясь ответа, бросается вниз, перепрыгивает по пролету зараз.        Выскочив наружу, он сразу понимает, почему Омск сам не заметил приближения угрозы: одежду треплет осенний ветер, завывая так, что любой шум становится неразличим. После относительного полумрака центра, освещенного изнутри редкими фонарями, снаружи глаза на несколько секунд оказываются почти бесполезны, пока Антон не замечает наконец тот самый огонек через пару аллей от здания.        — Омск! — снова зовет он, кидаясь вперед и трезвея на ходу. Ветер обдирает глотку, но Антон напрягает связки изо всех сил. — Омск, сзади! Код зэд!        Огонек судорожно дергается несколько раз и вдруг исчезает. Не успевает Антон испугаться, как видит, что луч вытягивается вперед, освещая пространство на несколько метров, и понимает, что Омск его услышал и уже развернулся лицом к нападающим. Достать бы собственный карманный фонарь, но для этого у Антона не хватает рук, потому что он уже занят тем, что сдергивает Сайгу с плеча.        Вой ветра разрывает выстрел, и Антон, если это вообще возможно, ускоряет бег, ведь стрелял не он. В нескольких шагах от него слышится какая-то возня, Антон уже может различить контуры щегольской куртки Омска и почти успевает вскинуть оружие, как его сбивает с ног рычащая склизкая масса, которая когда-то была человеком.        Незапланированная встреча с землей выбивает из легких воздух. Только благодаря опыту Антон умудряется в последний миг сгруппироваться и упасть на спину, выставив Сайгу вперед. Дуло немедленно упирается во что-то твердое, и Антон, не теряя времени, жмет курок. Выстрел срывает с него зомбака, но, судя по хрипу, тот остается жив.        — Воронеж! Ты где?!        Адреналин — штука, конечно, бомбическая. Антон вскакивает на ноги одним рывком, хотя в довирусные времена с такой прытью мог разве что бежать за пивом до магазина в 22:57, и поворачивается на голос. Глаза вдруг режет яркой вспышкой, а Антон, вновь утратив зрение, теряется.        Это в Ельцин-центре включили свет, догадывается он, прищуриваясь сквозь резь в глазах и замечая вспыхнувшее огнями, будто новогодняя елка, здание. Врубили, должно быть, резервные генераторы в критической ситуации. На его счастье, зомби тоже оказываются дезориентированы внезапной вспышкой, и несколько секунд промедления не стоят Антону жизни.        — Воронеж, мать твою! Смотри под ноги! — отрезвляет его крик Омска.        Лодыжку в тот же миг хватают скользкие из-за тлеющей плоти, но очень цепкие пальцы. Дернувшись, Антон направляет дуло вниз и разносит на ошметки разевающую гнилые зубы голову, а уже мгновение спустя, услыхав звериный рык, вскидывает Сайгу, чтобы выстрелить в зомбака в чем-то клетчатом, атакующего Омска со спины. Он даже почти не целится — руками управляют мышечная память и инстинкт самосохранения — и только продолжает стрелять, как заведенный, промазывая в половине случаев и краем сознания фиксируя положение Омска в нескольких шагах справа. Дуло Жозефины несколько раз разворачивается в сторону Антона, сопровождаемое криком «берегись!», и за его плечом с омерзительным хрустом взрываются зомбачьи головы, даруя ему пару драгоценных секунд на то, чтобы судорожно вставить в Сайгу новый магазин.        Антон почему-то забывает про страх. Он не исчезает полностью, потому что страх — это, по сути, нерв, только без физической оболочки, и всегда звенит где-то под кожей. Нервная система помогает обнаруживать боль, сигнализируя о недомогании, и страх работает по тому же принципу — он предупреждает об опасности. Он помогает выживать. Без страха Антон столько времени не продержался бы в зараженном мире. У Омска чувство страха, кажется, практически парализовано, однако он тоже почему-то выжил. Парадокс. И сейчас, когда Антон стоит рядом с ним почти спина к спине, отстреливаясь от мерзких тварей, и чувствует в груди странно замешивающийся с паникой кураж, ему кажется, что не такие уж они и разные.        Последнюю зомбачку из шести (удивительно, но в этом состоянии он еще оказывается способен на несложную арифметику) они добивают вдвоем: Антон перебивает правое бедро, когда та тянется костлявыми пальцами к горлу Омска, а последний уже сам приканчивает ее контрольным в голову.        Не успевает тот перевести дух, как Антон в один прыжок оказывается рядом.        — Жив? Цел?        — Орел, — сипит Омск и сжимает его руку, машинально потянувшуюся потрогать испачканный землей висок.        Антон за долгие месяцы зомби-апокалипсиса явно отвык от яркого электрического света: только этим объясняется тот факт, что он не может отвести глаз от лица Омска, рассматривая, будто под гипнозом, бледность кожи и угольную черноту расширенных зрачков.        — Эй! Вы там как? — раздается со стороны центра, и Антон, очухавшись наконец, опускает руку и моргает. По ступеням, перезаряжая на ходу ружье, бежит Армавир, а за его спиной пыхтит Оскол. — Не задело?        Из здания за ними высыпаются и другие вооруженные и встревоженные люди.        — Какого хуя? — Антон хочет заорать, но голос слишком севший для такой роскоши, и он, скорее, хрипит, как зомбак. — Вы чем таким важным заняты были, что изволили выйти к нам, только когда опасность уже отступила? Нас двоих тут чуть было не сожрали!        Он дергается в попытке развернуться к приближающимся товарищам, но его останавливает неожиданное препятствие, когда Антон осознает, что Омск все еще продолжает сжимать его руку. Второе откровение настигает Антона мгновением позже: невооруженным взглядом видно, как сильно она дрожит. Он вопросительно (надеется, что вопросительно, а ни в коем случае не жалобно) смотрит на Омска, и тот, дрогнув уголками губ, успокаивающе проводит большим пальцем вдоль линии ободранных костяшек.        — Простите, пацаны, — цокает запыхавшийся Армавир. — Мы торопились, правда. Но как только врубилось электричество, там то ли что-то замкнуло, то ли еще какая херня произошла, но автоматическая дверь оказалась заблокирована и пришлось бежать окружным путем. Вы в порядке?        — Твоими молитвами, — Омск все-таки отпускает ладонь Антона. — Эй! — это он уже грозно кричит настороженно подбирающемуся к их компании Светлому. — Ну и что вы там пиздели про безопасный город без зомби? Пожалуйста, шесть штук в самом центре! И это неизвестно, не бродит ли в кустах еще парочка гниющих красавцев!        Сморщившись, будто надкусил лимон, Светлый шевелит носком сапога останки зомби в клетчатой рубашке. Антон сам застрелил его пару минут назад, но даже его от такого кощунства начинает мутить.        — Не сбежали, значит, пацаны, — бормочет Светлый мрачно, но не слишком озадаченно. — Да, накладочка вышла. Это наши ребята, половина из них раньше жила в вашей квартире. Тих-тих, не пучьте глаза. Две недели назад они отправились с дежурным патрулем на север, но не вернулись. Мы думали, может, просто свалить решили на хорошем внедорожнике, а оно вон как…        — Значит, на севере плодятся зомби, — Антон почти шипит: надобности в этом объективно нет, ведь он немного отдышался и голос окреп, но почему-то иной тон при беседе со Светлым ему не дается. — Поздравляю вас, дорожно-эпидемиологическая служба. Выпишите себе премию за месяц.        Светлый не оценивает его сарказм и уже поворачивается к своим людям, раздавая приказы прочесать парк и набережную, а на следующий день организовать дополнительные патрули для зачистки города.        — Я одного не пойму, — интересуется тем временем Оскол у Омска, — куда ты полез один? Зачем копошился в этой траве?        Омск закатывает глаза и недовольно жует губами. Антон думает, что тот просто проигнорирует вопрос, однако Омск, вздохнув, все же отвечает:        — Искал ромашки, — и зачем-то зыркает украдкой в сторону Антона, будто это была его фантастическая идея собрать грудной сбор или типа того.        Оскол устало прикрывает глаза и одними губами произносит что-то невнятное. Впрочем, Антон готов поставить свой запас батареек на то, что это было «ой, бля».        — Даже спрашивать не буду, — комментирует Армавир. Антон с ним сейчас как никогда согласен.        — Вот и не спрашивай, — нервно дергает плечом Омск. — Давайте-ка к дому Советов пробираться уже. Вечеринка на сегодня явно закончена, все заняты прочесыванием территории, а контактов с зомбаками на меня сегодня хватит.        Сзади раздается тихое покашливание.        — Простите, парни, — Луга виновато улыбается, когда они вчетвером оборачиваются. — Придется снова проверить вас двоих на заражение. Мне жаль, но такой протокол.        Антон слишком устал, чтобы с возмущением простонать, поэтому только вздыхает и обреченно начинает расстегивать штаны. Лижущий кожу холодный ветер — наименьшая из его проблем после схватки.        Со всеми необходимыми процедурами они заканчивают только через час и возвращаются в квартиру №33 уже за полночь. Антона слегка трясет от мысли, что ему придется ночевать на кровати, где пару недель назад спал человек, которого он сегодня, возможно, пристрелил. Надо бы завтра попросить в администрации, чтобы его переселили. На этот, как его, вторчерт-че-то-там. Если, конечно, завтра тут еще будет администрация.        Едва за ними закрывается входная дверь, Оскол, буркнув на прощание что-то не слишком любезное, шлепает в сторону спальни, а Армавир довольно скоро следует его примеру. Антон с тоской косится на дверь детской поверх плеча Омска. Заночевать в пикапе, что ли?.. Хотя, если внизу сейчас могут бродить зомби, тоже не лучшая идея…        — Воронеж, — тихо зовет Омск.        Антон переводит на него осоловелый взгляд. Омск смотрит как-то очень нехорошо. Пытливо и чересчур откровенно. И немного… отчаянно? Антон быстро разворачивается и, раз уж путь отступления в детскую для него перекрыт, идет в первую попавшуюся сторону. На кухню.        — Да подожди, Воронеж! — Омск не отстает и снова хватает Антона за руку, едва он пересекает порог. — Я просто хочу сказать спасибо. Ты меня спас сегодня.        — Ты бы и без меня справился, — бормочет Антон, опасаясь смотреть ему в глаза. — Ты же всегда справляешься.        — Нет, не справился бы.        Внутри запоздало вспенивается раздражение. Видимо, сопровождаемый заторможенностью отходняк после смертельной опасности прошел, и настало время истерики.        — Какие. Нахуй. Ромашки, — чеканит Антон каждое слово сквозь зубы, едва контролируя себя, чтобы не заорать. Он не настолько жесток, чтобы мешать заснуть товарищам после тяжелого дня. — Конец ебаного сентября, откуда им тут взяться? И нахуя они тебе вообще сдались?        Омск внешне оказывается немного сбит с толку его напором, но быстро справляется с ошеломлением и отвечает:        — Для тебя. Прости, я просто растерялся. Здесь так много хороших людей, которые собираются возрождать город, и они наверняка захотят тебя к себе. Кого как не тебя. И я, глядя на то, как тут все устроено, немного запаниковал. Подумал, что теперь-то совсем стану тебе неинтересен. Ну и сделал глупость — пошел собирать для тебя букет на эмоциях. Он, конечно, вряд ли помог бы завоевать твое внимание, но, когда я немного выпью, начинаю творить хуйню.        — А то, что ты творишь, когда трезвый, это, получается, не хуйня? — обалдело спрашивает Антон, с трудом переваривая услышанное.        — Нет, — почти шепчет Омск, — но не настолько, как вот это.        И целует его.        Это крайне неудачный момент: Антон измучен и физически, и эмоционально, поэтому на несколько мгновений позволяет себе чертову слабость. Позволяет горячему языку раздвинуть собственные губы и проникнуть в рот. Позволяет своему языку рефлекторно толкнуться в ответ. Позволяет слюне перемешаться. Позволяет себе хотя бы на пару секунд сдаться и вспомнить, каково это: быть нормальным человеком в нормальном мире без ходячих мертвецов.        Когда лимит на иллюзорную нормальность истекает, Антон не отворачивается, а просто задирает подбородок — с их разницей в росте этого вполне достаточно, чтобы деликатно уйти от прикосновения. Омск понимающе, хоть и с легко уловимыми нотками обреченности выдыхает и беспрекословно делает шаг назад. И тут же горько усмехается.        — Прости. Я знаю, что это уже перегиб и ни на какие шутки его списать нельзя. Есть вещи, которые совесть не прощает ни в обычном мире, ни в зараженном. Но это был мой ля шанс финаль. Когда терять уже нечего, ты рискуешь.        — Что?        Омск как-то неловко переминается с ноги на ногу, и Антон с удивлением обнаруживает, что впервые применяет к нему слово «неловко».        — Я же вижу, что тебе нра… что я тебе не противен. И я примитивно устроен, Воронеж, потому что мне казалось, будто этого достаточно. Но ты не переживай, я тебя больше не трону. И не скажу уже ничего такого. Хотя, наверное, и возможности не представится, да? Срок нашего сосуществования ведь идет на дни, если не часы. Да, все эти хорошие, замечательные люди, готовые выстраивать мир заново, — с ними тебе будет комфортнее. С такими, как эта девушка. Она так смотрела на тебя еще днем… Я разозлился за секунду, хотя и понимал, что не имел никакого права. Я не буду больше мешать, Воронеж, честно.        — Придурок, — Антон облизывает пересохшие губы, до сих пор ощущая на них чужое присутствие, — ты же вообще ничего не понял.        Если Омск сейчас спросит, к кому из них двоих обращена последняя фраза, Антон затруднится с ответом. Но Омск ничего не переспрашивает, он просто смотрит так, будто ожидает объяснения.        — У меня есть одно правило, — поколебавшись, начинает Антон и тут же замолкает.        Потому что рассказать об этом Омску — совсем не то же самое, что рассказать Луге. Если сейчас он произнесет все вслух, пути назад уже не будет. Это все равно что признание, а к такому он пока не готов. Но, возможно, готов к чему-то не настолько смелому, ведь он тоже устроен примитивно. Антон прекрасно знает, что любые недопонимания нужно решать с помощью слов и рта, однако из этого набора у него сейчас в наличии только рот и приходится немного внести коррективы в процедуру донесения собственной позиции.        Омск отвечает на поцелуй сразу, без удивленных выдохов в рот и короткого замешательства. Не стесняется на этот раз вплести руки в неприлично отросшие Антоновы волосы, тихо стонет, и Антону не остается ничего иного, кроме как ответить ему взаимностью. Он благодарен, он так сильно сейчас благодарен, ведь Омск ему не мстит, не дразнит, задирая подбородок, хотя имеет полное право. Сделай он так, Антон бы не смог и слова грубого ему сказать, потому что заслужил.        Но Омск трепетно нежен с ним, даже когда покусывает его уже припухшую нижнюю губу. А потом отрывается и спрашивает так проникновенно, что у Антона сжимается сердце:        — Это же не жалость?        У него в глазах столько обезоруживающей искренности, но больше всего Антона выбивает из колеи затаившийся в зрачках страх, о существовании которого в Омске он до этой минуты и не подозревал. И ему очень не нравится это открытие, поэтому Антон ласково улыбается.        — Нет, это капитуляция.        Потом разворачивает его к себе спиной и слегка толкает вперед, а Омск незамедлительно упирается ладонями в стену — получается, умный. Антон помнит этот нехитрый интеллектуальный тест по тем временам, когда Интернет еще работал: умные коты при поднесении к стене выставляют лапы, глупые утыкаются в нее мордой.        — Если бы у нас сейчас была смазка, — выдыхает Антон в покрасневшее ухо, прижимаясь к спине, — и чуть больше времени, я бы возместил тебе все твои дебильные подкаты. Отыгрался бы сполна, — он тянет завязки на штанах, просовывает руку за резинку, обжигаясь о пылающую кожу, царапает ногтями под жесткой порослью волос и спускается ниже, — поверь, ты бы остался доволен. Я, — тут Антон допускает секундную заминку, застигнутый врасплох тем фактом, что у Омска, ну, стоит. Не полностью, конечно, не на двенадцать часов, но член ощутимо напряжен. И, с ума сойти, это всего от пары поцелуев… — Я бы, — он берет себя в руки и Омска — в руку, продолжая, — поставил тебя лицом к окну, потому что кто-то же должен следить за зомбаками, а мы теперь знаем, что нихуя этот город не безопасный.        Антон вынимает ладонь из чужих штанов, но только чтобы сплюнуть на нее и незамедлительно опустить обратно. Пальцы самонаводкой находят член — горячий, плотный, приятный на ощупь. Омск так и не убирает ладоней от стены, но кончики его распластанных пальцев слегка поджимаются.        — У тебя такая тонкая кожа, я заметил: на запястьях вены проступают так, что это какой-то анатомический эксгибиционизм. Наверное, на члене так же? — Омск не отвечает, только тяжело дышит, но Антону и не нужно, он сам успешно проверяет свою теорию на ощупь. — Прости, я отвлекся. Так вот. Пока ты высматривал бы за стеклом признаки опасности, я бы снял с тебя этот дурацкий костюм так, чтобы ты не отвлекался от своего важного занятия и не опускал взгляда, — свободной рукой Антон немного неуклюже тянет резинку штанов с трусами вниз, оставляя под округлостью задницы, и в противовес своей версии из Антонова рассказа Омск тут же опускает взгляд на двигающийся кулак. — А чтобы ты не замерз, я бы тебя поцеловал, — Антон нежно касается губами кожи за ухом, аккуратно прикусывает и тут же широко лижет вдоль места укуса; пальцы Омска скребут еще сильнее и, кажется, царапают обои, — вот сюда. И вот сюда, — стащить с него куртку сейчас не выйдет, поэтому левой рукой Антон лишь слегка отодвигает ворот и целует поочередно пять первых позвонков, пока правой играется с крайней плотью, массируя через нее головку. — Я бы продолжал целовать твою спину, пока мерзлявые мурашки на ней окончательно не превратились бы в возбужденные мурашки…        — Они были бы такими с самого начала, — неожиданно хрипло перебивает Омск, судя по наклону головы, все так же продолжающий следить за кулаком на его члене. — И… только спину?        Антон снова испытывает благодарность — на этот раз за то, что Омск избавляет его от необходимости деликатно прощупывать чужие границы и предпочтения и сам толкает в нужном направлении. В последний раз слегка сжав зубами кожу на позвоночнике, Антон опять шепчет на ухо, одновременно обнажая головку и проходясь натужным движением к основанию ствола.        — Нет. Конечно, нет. Но я бы дождался, — кулак снова едет наверх, а большой палец нащупывает выступившую каплю на головке. Омск сдавленно мычит. — Я бы дождался, когда ты сам попросишь. Целовал бы твою поясницу, ямочки на ней — мне почему-то кажется, что у тебя там ямочки — подул бы на копчик, чтобы волоски зашевелились, а ты задрожал… — вместо этого Антон дует на все еще влажную от слюны мочку, и Омск действительно дрожит. — И только когда ты взмолился бы, чтоб я продолжил, я бы опустился на колени, раздвинул ладонями ягодицы и лизнул тебя там.        Антон сам невольно напрягается в ожидании реакции — не перебор ли? Но Омск только толкается бедрами в его кулак сильнее, будто подначивая, а еще запрокидывает голову назад, упираясь затылком в Антоново плечо.        — И тогда я бы сделал вот так, — ободренный, Антон тянется к уголку его рта и несколько раз коротко лижет приоткрытые губы, пока у Омска не сбивается дыхание. — А потом вот так, — давит ему на затылок, поворачивая голову удобнее, и проталкивает язык внутрь.        На этот раз, начиная трахать языком доверчиво расслабленные губы, Антон стонет первым. Омск сильно течет, и с каждым движением кулак скользит по его члену все быстрее. Слишком увлеченный его удовольствием, Антон не сразу замечает, что уже давно волнообразно вжимается пахом в чужую поясницу, и, когда ловит себя на этом, сконфуженно отводит бедра назад. Но Омск ему не позволяет — едва потеряв контакт, сам вжимается в Антона спиной и задницей.        — Воронеж, Воронеж… — шепчет он, выталкивая чужой язык изо рта, а Антон от досады скрипит зубами: не то! не то обращение! — Я хочу… Еще… Пожалуйста, мне нужно… Хочу, чтобы ты меня… Не языком!        Он говорит без сослагательного наклонения, будто сам находится в этой фантазии, и у Антона все плывет перед глазами. Во рту уже сухо от декламации и возбуждения, но он упрямо сглатывает и продолжает, не сбавляя темпа ладони внизу:        — Конечно, конечно… Тогда я бы поднялся на ноги, а ты, наоборот, лег грудью на подоконник, чтобы оставалась возможность смотреть в окно. Тебе пришлось бы быть очень внимательным — за нас обоих, ведь я был бы слишком занят, растягивая тебя, — и высматривать на улице зомбаков, не отвлекаясь, потому что опасность подстерегает на каждом углу.        — Опасность, — вторит, задыхаясь, Омск, — опасность…        — И, повторюсь, если бы у нас была смазка и чуть больше времени, я бы не жалел ни того, ни другого. Я бы налил столько, чтобы капало с пальцев, а у тебя между бедрами слипалось. Я бы не торопился. И держал твою руку своей, пока другой входил бы в тебя, начав с одного пальца, — он действительно нашаривает левой до сих пор цепляющуюся за стену ладонь Омска и накрывает сверху.        — Можно с двух, — поправляет Омск, переплетая пальцы. — Я ведь ждал этого… Я уже готов к двум…        Не выдержав напряжения, Антон неосторожно сжимает уздечку сильнее нужного. Омск тонко вскрикивает — есть шанс, что это разбудит Оскола с Армавиром — и прижимает их соединенные ладони ко рту. Антон знает, что кожа все еще хранит металлический привкус приклада, но Омск не брезгует, только тычется губами в тыльную сторону кисти Антона.        — И пока мои пальцы двигались бы внутри тебя, — голос подводит, поэтому Антон тоже жмется ртом к щеке Омска, чтобы тот понял значение слов если не по звуку, то по вибрации, — я бы, конечно, не вытерпел и оставил на твоем теле засосы. Где-нибудь возле левой лопатки. И на боку, в месте перехода в бедро. И на заднице — прости, я бы просто не удержался. А ты? Как думаешь, ты бы удержался? Ты дотерпел бы до третьего пальца, или того, как я сгибаю и развожу внутри тебя указательный и средний, было бы уже слишком?        Ответить Омск больше не может, но по сладкому мычанию и тому, как умоляюще его язык касается костяшки Антона, он понимает: слишком. И ускоряет руку на члене.        — Я знаю. Для меня тоже. А когда ты стал бы умолять тебя трахнуть, я бы не смог сопротивляться. Я бы сделал все, что ты просишь. Все. Я бы поспешно вынул пальцы и, пока ты не успел сжаться, толкнулся внутрь членом, до конца, сразу. Ведь… Ты бы хотел? До конца? Я бы…        Он сбивается, теряясь в хронологии и сюжетных линиях своей фантазии и забывая, успел ли сам снять штаны в этой альтернативной реальности. Но это уже, кажется, не важно: Омск бьется между ним и стеной в дрожи, не помня себя, до боли кусает одну Антонову руку, а кулак второй спустя несколько мгновений заполняется липким и горячим.        У Антона по-прежнему стоит так, что звенит в ушах, но он мужественно делает усилие над собой и отлипает от чужой спины, которую продолжают содрогать волны оргазма.        — Ыррр-ррра, — раздается вдруг со стороны окна. Антон с Омском, дернувшись одновременно, поворачиваются на звук.        Освещенное лунным светом, лицо Стаса носит выражение глубокой скорби и обиды. Антон такого на нем никогда не видел даже до заражения, когда тому был доступен куда более широкий спектр эмоций, а не только разброс от «хочу сожрать твой мозг» до «хочу сожрать твою селезенку».        — Блядь, — он прочищает горло. — Прости, Стас. Что-то я сегодня постоянно про тебя забываю. Сука.        — Вообще-то, — привлекает к себе внимание Омск; Антон поворачивает голову и обнаруживает, что тот уже стоит к нему лицом и очень выразительно пялится на выпуклость в штанах, — у меня есть смазка. Захватил на складе вскоре после того, как мы познакомились. И время тоже найдется.        А потом Омск переводит взгляд выше. У него опять это сложное лицо с затаенной ноткой тревоги. Антон сглатывает несколько раз, чтобы не звучать, как простуженный козодой.        — Тогда, — произносит он очень медленно, — давай-ка быстренько в душ, Омск.        Лицо разглаживается и озаряется такой широкой улыбкой, что Антон ругает себя: дурак, и зачем только мучил их обоих так долго. Омск быстро клюет его в щеку и выскальзывает в коридор. Но перед тем, как исчезнуть за поворотом, мешкает и оглядывается.        — Арсений, — произносит он. А когда Антон непонимающе хмурится, поясняет: — Давай-ка быстренько в душ, Арсений.        Антон счастливо выдыхает и прикрывает глаза.        Иногда правила существуют, только чтобы их нарушать.