Хэнси: всё, что я чувствую.

             Прошло немало времени с тех пор, как Гарри провожал взглядом хрупкое, остывшее тело Пэнси — туда, где, как ему говорили, нет боли. Но с тех пор ничего не изменилось. Он всё так же возвращался в пустую квартиру, пропитанную скорбью и памятью. В шкафу всё ещё висели её выцветшие, осевшие платья. Они по-прежнему хранили форму её тела, изгиб талии, словно она просто вышла на минуту и вот-вот вернётся. Он не открывал створки без необходимости, но иногда… мужество покидало его. Когда дни без неё становились особенно невыносимыми, когда серые будни захватывали его с головой, он не выдерживал — распахивал дверцы и вдыхал до головокружения, до боли в груди. Это была его личная отдушина. Но от её запаха уже ничего не осталось. Только пыль и холод. Каждое платье — старое воспоминание, которое с каждым днём всё тускнело, стиралось из его затуманенного рассудка, будто время методично вымывало из него всё, что когда-то было настоящим. Сегодня дождь бил по окнам особенно сильно; на улице было противно: грязь смешалась с яркими листьями, превратившись в вязкую массу, налипающую на сапоги и оставляющую следы на пороге. Воздух в квартире был застоявшимся, плотным и мёртвым. Сегодня прошло ровно два года с того дня, когда он остался один в этом мире. Он достал её любимое платье — летнее, голубое, выцветшее на солнце. Пэнси купила его на курорте, когда они вдвоём наконец вырвались из послевоенной Англии. Туда, где никто не знал их имён, где не нужно было оправдываться, не нужно было притворяться. Он полной грудью вдохнул, будто пытаясь втянуть в лёгкие воздух того лета, когда жизнь имела вкус.

***

Солнце обжигало плечи, воздух пах морской солью и теплом. Пэнси стояла на берегу, прижимая босоножки к груди, короткие угольные волосы растрёпаны ветром, глаза блестят — болотные, с золотыми искрами, будто в них застряли лучики солнца. На ней голубое платье, чуть мнущееся, обрисовывающее каждое движение. Гарри не мог отвести от неё взгляда — от того, как солнце ловило отблески в её волосах, как смех вырывался из груди, будто море отзывалось ей в унисон. Жизнь кипела в ней, бурлила, переливалась через край, и в тот момент ему казалось, что Пэнси — это и есть сама жизнь. — О чём задумался? — спросила она, чуть склонив голову и наблюдая за ним исподлобья. — Просто думаю, — ответил он, не отводя взгляда. — О чём? — О том, как тебе идёт это платье. Пэнси театрально закатила глаза, уголки губ дрогнули в усмешке. — Конечно идёт, — протянула она, легко отбрасывая с лица прядь. — Я же его выбрала. У тебя, Поттер, вкус… так себе. Он усмехнулся, но не ответил. Потому что это была правда. Всё, что говорила Пэнси, — всегда правда для него. Она чуть наклонила голову, будто прислушиваясь к морю, потом внезапно дотронулась до его плеча, играючи, и толкнула: — Ты мая, Поттер! — крикнула она, убегая по песку. Он смотрел, как ветер треплет её короткие угольные волосы, как платье липнет к коленям, как смех разлетается по побережью. И понял: всё, что важно для него, — сейчас бежит перед ним. А он просто пытается успеть за ней.

***

И он был готов поклясться: если бы Пэнси решила убежать хоть на край земли, он пошёл бы за ней, не колеблясь. Без цели, без вопросов. Просто потому, что жил только тогда, когда слышал её смех. Всё, что было до неё, — призрачная тень, бледный набросок существования. Что-то, что лишь называлось жизнью, но не имело смысла. Под гул дождя он поставил чайник и достал её любимую заварку. Открыл со скрипом верхний ящик над мойкой — и оттуда на него смотрела зелёная кружка с весёлой змейкой. Над змейкой висело облачко с надписью: «Поздравляю с годом Змеи, Гарри. Это будет мой год.» В этой квартире уже давно не жила Пэнси, но даже спустя два года он не смог собрать её бесконечные флакончики с духами, косметику, одежду, десятки пар обуви. У Гарри не хватало мужества убрать её вещи. Потому что убрать — значит признать. Признать, что она больше никогда не вернётся. А он всё ещё оставлял для неё место. На второй половине кровати. Иногда заваривал вторую чашку чая, ставил напротив — представлял, что она что-то щебечет в своей манере. По привычке готовил на двоих, выбрасывая половину еды. Он оставлял место в сердце, где жила не она, а призрак, принявший её очертания.