FAMILY TRIP. Look out, New York!

             Тишина в номере Кармайн-Морде стояла бархатной плотной материей. Зестиал спал, отдавшись ровной, бездонной глубине сна. Кармилла лежала на спине, и взгляд её, скользя по потолку, ловил танец отражений — дрожащие, водянистые квадраты уличного света. Она прислушивалась. Не к пустоте, а к гулу собственного тела: стук в висках, тяжесть вдоха, глухой удар сердца о ребра. Осторожно, как вор, она приподнялась, накинула на плечи прохладный шёлк халата и выскользнула в гостиную, а оттуда — на крошечную кухню, где горел одинокий жёлтый глаз ночника.       Там, в полосе маслянистого света ночника, сидел Валентино. Перед ним стоял бокал, и золотистая жидкость в нём казалась застывшим мёдом. Он не пил. Он смотрел сквозь стекло, будто пытался разглядеть на дне ответ. Его лицо, обычно представляющее маску оживлённой экспрессии, теперь было странно гладким, опустошённым до дна.       — Не спится? — голос Кармиллы был шелестом, звуком, рождённым ночной тишиной.       Мужчина вздрогнул, но лишь слабо махнул кистью руки, не отрывая взгляда от бокала.       — Милости прошу в клуб бессонных.       Она налила в стакан воды. Звук льющейся струи был нестерпимо громким. Села напротив. Молчание висело между ними — колючее, неудобное, насыщенное.       — Ненавижу, — слово сорвалось с холодных губ против его воли. Он всё ещё не смотрел на неё. — Ненавижу этот маскарад. Слащавый фарс.       — Насколько... всё плохо? — её вопрос повис в воздухе, осторожный, как рука, протянутая к спящему тигру.       Он наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах вспыхнула короткая, сухая искра — смех без тепла.       — Ха! Он делает вид, что верит моим клоунским ужимкам. Я делаю вид, что верю его «срочным деловым встречам», — он отхлебнул, поморщился, будто выпил остроту собственной жизни. Его взгляд внезапно стал пристальным, голодным. В нём горела тёмная, неприкрытая зависть, от которой у Кармиллы скрутило желудок. — Но вам-то что? Вы с Зестиалом... у вас тихая гавань. Бухта, куда не долетают шторма. Уважение, которое не нужно выколачивать истериками. Вы чертовски идеальные.       Кармилла замерла. Пальцы её впились в холодный стакан так, что, казалось, стекло вот-вот взвоет. Она смотрела не на него, а на дрожащее отражение ручки шкафа в стекле — маленькое, искажённое солнышко.       — «Идеальные», — протянула она, растягивая слово, как жвачку, в которой уже не осталось вкуса. — Да. Иногда быть идеальным — это всего лишь подстраивать своё дыхание под ритм другого.       Валентино нахмурился так, что брови сошлись в грозную чёрную стрелу, готовую сорваться с лука.       — А разве не в этом счастье? Спокойствие? Надёжность?       — Надёжность у нас есть. Целая коллекция лет, — кивнула она, подняв глаза. И в этих всегда ясных карих озёрах Валентино увидел мутный, тоскливый туман. — Но где... жар? Где это безумие, когда хочется не просто быть рядом? В последний раз мы касались друг друга не как вежливые соседи в одной квартире, — голос её дал трещину, она глотнула воды, а щёки предательски залила краска стыда, — ...я уже и не помню.       Валентино остолбенел. Бокал в его руке дрогнул.       — Ты... Вы что? — он прочистил горло — Но в-вы же смотрите друг на друга как...       — Как на самого дорогого друга и опору во всём, — договорила за него Кармилла. Голос её снова стал ровным, почти бесстрастным, лишь тень в глубине глаз выдавала бурю. — Да. И я благодарна за это. Но мы так далеки друг от друга. А говорить об этом... всё равно что раздеться при всех. Неприлично.       Валентино молчал. Потом из его груди вырвался звук — не смех, а короткий, горький выдох, похожий на хрип.       — Господи. Безупречные Кармайн-Морде. И у вас... бывают проблемы.       Кармилла не отвела взгляда. Её лицо было спокойным, но в уголке рта дрожала почти невидимая ниточка напряжения.       — Смешно?       — Нет, чёрт побери, нет! — он провёл рукой по лицу, смахивая призрачную усталость. — Это даже освобождает. Значит, мы все просто идиоты.       Он откинулся на спинку стула, и в его взгляде вспыхнула странная, почти истеричная радость.       — А что же вы делаете не так?       — Нет, это не тема для разговора.       — Естественно. Священные коровы не подлежат вскрытию.       — Ты не понимаешь, — тяжело выдохнула Кармилла.       — А хоть что-то ещё горит между вами? — Кармилла горько отвела взгляд. Она и сама забыла, на что похоже это «горение». — Ха! У нас с точностью наоборот. Может, вам стоит перенять от нас немного этой откровенности, — с болезненной усмешкой произнёс актёр.       Кармилла почувствовала, как жар позора поднимается от шеи к ушам. Она мысленно отблагодарила полумрак кухни.       — Валентино, мы не... мы не такие. Возраст, воспитание-...       — Ради всего святого, хватит! — он отмахнулся с отчаянием. — Моей мамане шестьдесят. На прошлой неделе она сбежала на мотоцикле с тридцатилетним тренером по йоге! И, поверь, в ней ещё столько...       — Подробности я готова пропустить мимо ушей, Валентино.       — Вот именно! Потому что эти моменты — только ваши! Но вы говорите об этом как о публичном мероприятии. Что за бред!       Он говорил страстно, будто на сцене, где не прописан сценарий. Кармилла молчала. Стыд отступал, обнажая сырую, опасную почву любопытства.       — А у вас? — прошептала она. — С взаимопониманием?       Валентино опустил глаза в бокал. Маска была сброшена, грим смыт.       — Пф, тут тишина. Мы оглохли.       — Может, тогда вам стоит-...       Утро после ночных откровений ворвалось в номер «Кармайн-Морде» с наглой беспечностью яркого солнечного луча, который упал прямо на веки Кармиллы. Она моргнула, ощущая сухость во рту и лёгкую дробь в висках — памятку о бессонной ночи. Пространство рядом в постели было пустым, но тёплым. От Зестиала остался лишь след вмятины на подушке и едва уловимый шлейф дорогого мыла.       Из ванной доносился ровный, методичный звук бритья. Кармилла прикрыла глаза, на секунду позволив себе вспомнить маслянистый свет ночника и горькие слова, повисшие в воздухе. «Словно сон», — подумала она. Неприличный сон.       В люксе Уиттманов до сих пор царила ледяная тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов да утренним шумом города за окном. Вокс сидел за столом, уставившись в свой ноутбук, но всё расплывалось перед глазами. Перед ним стояла чашка с кофе, нетронутая. Валентино лежал на кровати, уставившись в потолок. Его красивое лицо было пустым, маска благоговейной скуки треснула, обнажив усталость и глубокую, застарелую боль.       — Знаешь, — вдруг тихо сказал Валентино, не меняя позы. — Ты был прав. Насчёт тщетности.       Вокс не ответил. Не обернулся.       — Мои сериалы — дерьмо. Я знаю, что без твоей медиа-машины я бы уже давно снимался в рекламе жевательной резинки в каком-нибудь захолустье, — Вал горько усмехнулся. — И ненавижу эту зависимость. Ненавижу себя. И ненавижу тебя за то, что ты это терпишь. За то, что не вышвырнул меня на улицу, когда я впервые нахамил тебе на публике.       Вокс медленно закрыл ноутбук. Звук щелчка прозвучал оглушительно громко.       — Я не терплю, — наконец сказал он. Его голос был хриплым от напряжения. — Я держусь. Потому что когда-то... когда-то ты был для меня самой яркой звездой.       Он обернулся. Его лицо при свете настольной лампы казалось постаревшим лет на десять.       — Я держусь, потому что за этим циничным, избалованным придурком я до сих пор вижу того парня, который мог рассмешить меня до слёз одним дурацким анекдотом. Который танцевал со мной на кухне в три часа ночи под белый шум старого неработающего телевизора, — он снял очки и протёр глаза. — Но я устал, Вал.       Валентино сел на кровати. Он смотрел на мужа, и в его глазах, впервые за много лет, не было ни злобы, ни игры. Только откровенное, неприкрытое изумление.       — Ты... ты помнишь тот танец?       — Ты наступил мне на ногу, — уголки губ Вокса дрогнули в подобии улыбки. — Мы упали, и я хохотал так, что соседи начали стучать по батарее.       Они смотрели друг на друга через всю комнату. Пропасть между ними не исчезла. Она была всё так же глубока и усеяна осколками обид и претензий. Но на её дне, под всем этим хламом, мелькнул слабый огонёк — воспоминание о том, что когда-то они были не Воксом и Валентино, медиа-магнатом и звездой кино, а просто Винсентом и Валерио, двумя наивными студентами, влюблёнными друг в друга.       — Я боюсь, что ты меня больше не любишь, — тихо признался Валентино. Его голос сорвался. — Что наша семья... развалилась, и все эти журналисты были правы!       Винсент не ответил. Он встал, приблизился к кровати и рухнул на мужа, заковав его в железные объятия. Другой мужчина лишь сипло рассмеялся. Его глаза были мутными от слёз.       Чарли проснулась от того, что её щёку щекотал солнечный зайчик. Она лежала, уставившись в узор на обоях, и чувствовала себя выжатой, пустой. Воспоминания о вчерашнем возвращении, о криках, о взгляде отца — всё это было тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Потом она услышала лёгкий стук в дверь.       — Входи, — крикнула она, ожидая увидеть Вегги с её тихим, виноватым сочувствием.       В дверь вошёл Аластор. Он нёс поднос: два стакана свежевыжатого апельсинового сока, тарелочку с нарезанными персиками и круассанами. Он поставил поднос на тумбочку и сел на край её кровати, отчего пружины мягко вздохнули.       — Я не извиняюсь за вчерашнее, — сказал он без предисловий, его голос был низким, по-утреннему хрипловатым. — Мы все, в некотором роде, были правы.       Чарли молча смотрела на него. Он не выглядел как «идеальная опора» сегодня. Его волосы были чуть растрёпаны, на лице — тени бессонницы. Он выглядел... живым. Уставшим, настоящим.       — Я хочу сказать тебе кое-что, — продолжил он, глядя прямо на неё. Его тёмные глаза были серьёзны. — Я не замена твоей матери. Не судья в вечном споре между Ней и Лу. Я — Аластор. Человек, который любит твоего отца. Который любит тебя. И твою дурацкую, разрушительную, но такую живую способность идти за тем, что считаешь правильным, даже если это больно.       Он взял её за руку крепко, как бы заключая негласный договор.       — Я не буду всегда на твоей стороне. Иногда я буду на стороне твоего отца. Иногда — на своей собственной. Но я всегда буду рядом. Даже когда ты будешь ненавидеть меня за это.       Чарли ничего не сказала. Она просто глухо всхлипнула, потому что слов не находилось.       Прошлая ночь была тяжелой для всех.       Винсент, словно пытаясь загладить тот первый скандал или просто создать повод для совместного воспоминания, купил всем билеты на новогоднее представление на Бродвее. Не помпезный мюзикл, а небольшую, почти домашнюю постановку в одном из старых театров.       Путь до него был немым. Семья двигалась единым, разноцветным, но молчаливым потоком. Напряжение между Люцифером и Кармиллой всё ещё висело в воздухе незримой, но ощутимой завесой. Они шли в разных концах группы, не глядя друг на друга. Люцифер кутался в шарф, его взгляд был прикован к тротуару. Кармилла шагала чётко, прямо, с лицом, высеченным из гранита, но её пальцы время от времени непроизвольно сжимались в кулаки. Чарли шла рядом с отцом. Не держась за руку, не говоря ни слова. Просто рядом. И когда Люцифер, споткнувшись о неровную плитку, склонился вбок, она не отстранилась. Она поддержала его за предплечье и мягко, очень неуверенно улыбнулась. Улыбка была крошечной, хрупкой, как первый ледок на лужице. Люцифер увидел её, и его лицо исказила гримаса, он резко отвернулся, сглотнув ком в горле. Но его плечо, случайно коснувшееся плеча дочери, уже не отдалялось.       Вегги чувствовала себя немного лучше. Слова Винсента, грубые и циничные, странным образом дали ей опору. Они не были утешением. Они были холодной водой в лицо, от которой просыпаешься и понимаешь: мир не рухнул, ты просто упал. И теперь нужно было встать. Она не шла рядом с матерью, пытаясь загладить вину, и не рядом с Кларой в поисках лёгкости. Она выбрала место рядом с Чарли. Сознательно, чуть позади от группы. Её мать обернулась, их взгляды встретились всего на мгновение. Кармилла не одёрнула её. Не пригласила к себе. Она кивнула. Приняла её выбор. Это был не прощающий жест. Это был жест уважения к границам, которые Вегги, наконец, начала выстраивать. И в груди у девушки что-то болезненно дрогнуло, но уже не от страха.       Одетта и Вельвет шли, прижавшись друг к другу. Вельвет была непривычно тиха, её гламурный блеск померк. Одетта же, наоборот, казалась сосредоточенной, её рука крепко держала руку девушки, словно боясь, что та растворится в этой нью-йоркской толчее. Одна Клара была весёлой. По-детски увлечённой. Она неслась впереди всех, задирая голову, чтобы разглядеть небоскрёбы, тыкала пальцем в витрины, громко восхищалась каким-то нелепым граффити.       — Смотрите! Прямо как мистер Юнг в моём старом скетчбуке!       — Ой, а это что за вывеска? «Psychic Readings»! Мам, пап, нам надо зайти как-нибудь!       И это её неугомонное, легкомысленное щебетание стало неожиданным спасением для всех. Оно заставляло отвлекаться, улыбаться, спорить с ней.       — Клара, это не «котик», это, кажется, енот.       — А мне нравится, как она играет! Нет, ты послушай акценты!       — Я говорю, роль дали только из-за связей!       Они шёпотом спорили об актёрах, смеялись над её наивными комментариями, и постепенно, незаметно для себя, начали распрямлять плечи, и выравнивать дыхание.       Семья вошла в зал, пахнущий старым бархатом, пылью и дорогими духами. Казалось, сама атмосфера требовала улыбок и приподнятого настроения. Они заняли свои места. Ряд, разбитый на островки. Чарли и Вегги сели рядом, и когда их пальцы сплелись, это был уже не украдкой, а открытый, сознательный жест. Чарли поймала взгляд отца и мягко, осторожно улыбнулась. Люцифер, увидев эту улыбку без злости, без упрёка, смущённо покраснел и отвернулся, делая вид, что изучает программу.       Кармилла, сидевшая рядом с Зестиалом, всё ещё чувствовала невидимую стену. Её разговор с Вегги у гардероба был коротким и тяжёлым.       — Мама, я сяду с Чарли.       — ...       — Это мой выбор.       — Хорошо.       Теперь она наблюдала, как Одетта и Вельвет тихо перешёптывались рядом. Клара сидела на краю и взахлёб рассказывала Винсенту и Валентино о предстоящем мюзикле, топя их фактами об актёрах и режиссёрах.       Представление началось.       Зестиал сидел, наблюдая за их странной, растрёпанной, но всё же единой кавалькадой. Он видел, как Вегги тихо что-то говорит Чарли, и та кивает, улыбаясь всё ярче с каждым разом. Видел, как Вельвет неуверенно ухмыляется шутке Клары. Видел, как Люцифер украдкой смотрит на дочь, и в его взгляде было уже меньше паники и больше растерянной нежности. И на лице Зестиала сама собой возникла мягкая улыбка.       Именно эту улыбку увидела Кармилла, когда обернулась. Она увидела его — того Зестиала, который когда-то мог часами слушать её тирады об устройстве танкового двигателя, не понимая ни слова, но любуясь жаром в её глазах. Внезапный, острый, почти болезненный порыв поднялся у неё из груди к горлу. Без раздумий, она повернула его лицо к себе ладонями. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими. И поцеловала. Глубоко, с отчаянием и жаром, будто пытаясь прожечь эту невидимую стену, добраться до того человека, которого когда-то знала.       Зестиал… ответил. Автоматически. Его губы двинулись навстречу, его руки инстинктивно обхватили её талию. Но это было движение тела, заученный за годы ритуал. Внутри была пустота. Тихая, зияющая, леденящая пустота. Он не почувствовал ничего. Ни вспышки, ни тепла, ни даже привычного успокоения. Только мягкость её губ, вкус её помады и панический, нарастающий гул в ушах.       Он отстранился первым, его лицо было маской вежливого изумления. Кармилла, увидев это, мгновенно покраснела, её глаза наполнились стыдом и паникой.       — Извини, я-... — начала она, но мужчина уже поднялся на ноги.       — Всё в порядке. Мне нужно... в уборную. Извини, — он пробормотал что-то невнятное и отступил от неё.       Вышел в проход, двигаясь быстро, не замечая удивлённых взглядов, брошенных вслед. Двери мужского туалета захлопнулись за ним. Он заперся в дальней кабинке, прислонился лбом к холодной металлической двери и зажмурился.       «Идиот. Идиот, идиот, идиот», — мысленно выкрикивал он, сжимая виски пальцами.       Он не чувствовал ничего. Ничего! Он не мог разлюбить её! Это была Кармилла. Его жена. Мать его троих прекрасных дочерей. Пусть и не родных. Пусть, но им он был отцом. Женщина, с которой он прошёл через ад и обратно. Но где же всё остальное? Где то трепетное волнение, которое он испытывал, просто держа её за руку? Ушло год назад? Два? Он не помнил.       Руки сами потянулись к телефону в кармане. Пальцы безбожно дрожали, но смогли найти нужный контакт в списке архивированных. Он набрал номер, поднёс трубку к уху. Сигналы были долгими, мучительно долгими.       — Алло? — голос в трубке был густым, спокойным, с легкой хрипотцой.       Голос отца. Теобальда Морде. Семидесятилетнего, всемирно известного, давно отошедшего от дел семейного психолога, который до сих пор считал, что его сын — его самый главный и самый неудачный клинический случай.       Зестиал сжал телефон так, что костяшки побелели. Он пригнулся ниже, будто боялся, что его услышат даже через стену.       — Я для тебя был всего лишь экспериментом, да? — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим, сдавленным, полным испуга.       На том конце провода наступила пауза. Потом раздался тихий, усталый выдох.       — И тебе привет, сынок. Что стряслось? — наконец произнёс Теобальд.       — Отвечай, — прошипел Зестиал, игнорируя вопрос. Его трясло. — После измены моей матери ты начал учить меня отпускать, хранить эту жалкую пустоту. Мне было семь. Зачем?       Ещё одна пауза, более долгая, более тяжёлая.       — Тебе правда нужно услышать мой ответ?       — Я идиот, отец. И прямо сейчас, кажется, разрушил несколько и без того израненных жизней.       На том конце провода было слышно лишь сиплое дыхание старика.       — Ты всегда был идиотом, — наконец заговорил мистер Морде-старший. — Жалким, бесхребетным, наивным. Ты не был достоин ещё тогда, но опозорил великое имя Морде лишь в тот момент когда женился на этой испанской потаскухе, не знающе-...       Этот удар был в самое сердце.       — Заткнись.       — Ты знаешь, что я прав, Зес-...       — Закрой свой рот, старый маразматик!       Кто-то, похоже, не осмелился войти — дверь туалета громко хлопнула.       — Курс индивидуальной терапии пройден за минуту. И после этого ты хочешь сказать, что разлюбил её?       Зестиал молчал. Размышлял. Копал в тот айсберг, которым невольно стал.       — Как же ты меня-... — Зестиал осёкся. Прикрыл ладонью глаза. — Ты сейчас доиграешься и не увидишь внучек на выходные.       — Переживу. Главное ты дурака из себя не строй.       — Я тебя ненавижу, отец, — выдохнул Зестиал и убрал от лица смартфон.       — Постой, не выключай, — вдруг раздалось из динамиков.       — Что?       — Ты рос на моих сказках о великой любви. А потом оказалось, что твои родители — просто хорошие лгуны. Виноват, понимаю, но... Звони чаще, ладно?       — Я всегда знал, что ты врёшь, отец. Сказки были примитивными.       — Да. И сейчас знаешь, что тебе делать. Но вместо того чтобы вернуться и обнять свою жену, ты просишь меня устроить тебе трёпку.       Зестиал болезненно рассмеялся, протирая глаза.       — И не смей отпускать Кармиллу, — совсем тихо прошептал его отец. А после с привычной заносчивостью добавил: — Только настолько отбитая на голову сможет полюбить моего идиота.       — Идите к чёрту, доктор Морде.       — А вы идите к жене и дочерям, доктор Морде.       Она осталась сидеть в своём кресле, будто высеченная из того же тёмного бархата, что и обивка.       Занавес взлетел, хлынула музыка, заиграли софиты. На сцену выплеснулась буря красок и движения. Но для Кармиллы спектакль закончился, ещё не начавшись. Она сидела прямо, как всегда. Но внутри была лишь тишина после взрыва. И одно ясное, холодное, командирское решение: отступать нельзя. Сдаваться — тоже. Значит, нужно занять оборону. Выждать. И понять, что делать, когда единственная крепость, в которую ты верила, оказалась построена на зыбком песке её собственных иллюзий.       Она будет сидеть до конца представления. Она будет улыбаться, если кто-то посмотрит. Она даже сможет что-то сказать Кларе о костюмах. Потому что так надо. Потому что вокруг — семья. И её крах сейчас будет подобен детонации, которая потянет за собой всех.       Но вот: Зестиал вернулся. И выглядел осунувшимся. Кармилла втянула в себя больше воздуха и замерла. Супруг сел рядом и осторожно взял её за руку, ту, что благодаря нечеловеческому усилию до сих пор покоилась на подлокотнике кресла. И Кармилла пальцами почувствовала, как стучит его сердце — как оно говорит ей, что до сих пор бьётся ради них. Женщина судорожно выдохнула, уронив голову на его плечо. Зестиал взглянул на сцену, где актёры в нарядах что-то громко декламировали, и прижался щекой к макушке супруги.       — Мы справимся — прошептал он едва слышно.       И Кармилла cжала его руку в ответ.       Возвращение из театра было немым шествием сквозь праздничный Нью-Йорк. Огни, смех, запах жареных каштанов — всё это било в лицо фальшивой жизнерадостностью, от которой хотелось зажмуриться. Аластор шёл позади всех, как замыкающий патруль. Его рука лежала на талии Люцифера — привычный, успокаивающий жест. Лу шагал, опустив голову, изредка вздрагивая от порывов ледяного ветра. Но его плечо под ладонью Аластора было не просто холодным. Оно было хрупким, как пустая скорлупка. И каждый раз, касаясь его, Ал чувствовал, как где-то глубоко внутри сжимается что-то холодное и тяжёлое.       Они не говорили о вчерашнем скандале. Не говорили о Лилит. Не говорили о пустом стуле в их номере, который с утра занимала Чарли, пытаясь завтракать с ними, но так и не сумев проглотить ни куска. Они делали вид, что жизнь продолжается. И Аластор был мастером этого дела.       В отеле он помог Люциферу снять пальто, повесил его аккуратно, разложил шарф. Приготовил чай — ромашковый, с мёдом, «для нервов». Говорил спокойным, ровным голосом о завтрашних планах, о погоде, о глупом диалоге из пьесы. Его движения были отлажены, как у врача в операционной. Каждое слово — взвешено. Каждая улыбка — рассчитана. Он был плотиной, сдерживающей хаос. И плотина эта строилась годами. Но плотины, даже самые крепкие, чувствуют давление воды.       Ненависть к Лилит горела в нём тихим, глухим пожаром. Не к женщине, которая когда-то полюбила и разлюбила. А к призраку. К тени, которая могла десятилетиями сидеть за столом в их доме, отравляя каждую ложку супа невысказанным страхом Лу. К хирургу-любителю, который когда-то вскрыл душу Люцифера, полюбовался её устройством и ушёл, не зашив рану. А Аластору теперь приходилось жить с этим зияющим шрамом. И целовать его по ночам. И делать вид, что не замечает, как из него сочится кровь, когда Лу смотрел старые фотографии или вздрагивал от звонка с незнакомого номера.       И была ещё Чарли. Прекрасная, солнечная Чарли, с глазами той самой женщины. Ал любил её без остатка. Но иногда, глядя на её улыбку, он видел другую. И тогда его собственная улыбка становилась упражнением в актёрском мастерстве.       В ту ночь Люцифер не мог уснуть. Он ворочался, вздыхал, вставал пить воду. Аластор лежал на спине, глядя в потолок, и слушал этот знакомый ритуал беспокойства. Каждый шорох, каждый прерывистый вдох отдавался в его собственном теле мелкой, острой дрожью. Он хотел обнять его. Прижать к себе так крепко, чтобы склеить те трещины, что расходились с каждым днём. Но иногда объятия Лу воспринимал как клетку. И тогда Ал отстранялся. Давая пространство. Душа при этом разрывалась.       — Ал? — тихий, надтреснутый голос в темноте.       — Я здесь.       — Она... Она прислала сообщение. Лилит. Приглашает Чарли на новогодний ужин. В её пентхаус.       Молчание. Густое, как смола.       — И что ты ответишь? — голос Аластора был ровным. Идеально ровным.       — Я не знаю. Чарли уже взрослая. Она...       — Она пойдёт, — закончил за него Аластор. — И ты будешь сидеть здесь, сжавшись в комок, и ждать, пока она вернётся, целая и невредимая.       Люцифер сел на кровати. Его силуэт в полумраке был жалким и угловатым.       — Я не могу её потерять, Ал. Она всё, что у меня есть.       Удар. Тихий, но точный. Аластор почувствовал, как что-то обрывается у него внутри. Всё, что у меня есть. Он, Аластор, годы, жизнь, построенная вместе — они как будто не считались. Он был фоном. Надёжным, прочным, но фоном. Боль, которую он так тщательно хоронил, рванулась к горлу едким комом. Он сглотнул. Сел рядом. Положил руку на дрожащую спину мужа.       — Она не перестанет быть твоей дочерью, если поужинает с матерью. А ты... у тебя есть я. Всегда.       Слова были правильными. Тон — тёплым, уверенным. Внутри же бушевала ядовитая, чёрная ярость. Не на Лу. Никогда на Лу. На Неё. На ту, что могла одним мановением руки свести на нет годы его терпения, его осторожного строительства мира для этого человека. На ту, что даже не подозревала, какую боль приносит, просто существуя.       Люцифер обернулся и прижался лбом к его плечу.       — Прости. Я эгоист. Я знаю, что ты здесь. Просто... иногда кажется, что я до сих пор там, в той пустой квартире, и жду, когда дверь откроется и она вернётся.       Аластор закрыл глаза. Его пальцы впились в простыню. Он представлял себе ту квартиру. Молодого, сломанного Лу. И представлял, как входит туда сам, берёт его за руку и говорит: «Пойдём. Я покажу тебе, что такое дом».       Аластор не сказал больше ничего, просто держал мужа, пока тот не уснул, измождённый собственными страхами. А потом осторожно высвободился, накинул халат и вышел на балкон.       Нью-Йорк горел внизу. Холодный, бездушный, ослепительный. Он достал из кармана халата пачку сигарет — ту самую, запасную, для таких ночей. Закурил. Дым врезался в лёгкие, резкий и обжигающий. Он не любил курить. Но ему нравилась эта маленькая, контролируемая боль. Наказание за то, что не смог. Не смог исцелить. Не смог стать достаточным, чтобы затмить призрак.       В голове проносились обрывки. Лу, плачущий в ванной, потому что Чарли нарисовала открытку «для мамы и папы», и ему пришлось объяснять, что мамы сегодня не будет дома. Лу, отказывающийся смотреть определённые фильмы, потому что там были сцены расставаний. Лу, который в их первую совместную поездку каждые два часа звонил няне, хотя Чарли тогда было уже десять.       Аластор всё это пережил. С терпением святого. И теперь чувствовал, как эта скала трещит под напором. Не от тяжести. От невозможности крикнуть: «Посмотри на меня! Я здесь! Я жив! И мне тоже больно!»       Он докурил сигарету, затушил её о перила балкона с такой силой, что искры полетели в ночь. Закурил следующую. Лёгкие горели, голова кружилась. Но внутри стало чуть тише.       На следующее утро он проснулся рано. Голова гудела, во рту был противный привкус. Он тихо встал, заварил кофе покрепче, принял душ. Глядя в зеркало на своё смуглое, с тёмными кругами под глазами лицо, он потренировал улыбку.       Сначала не получилось. Потом — лучше.       К тому времени, как Люцифер проснулся, на лице Аластора уже играла лёгкая, спокойная улыбка.       — Доброе утро, милый. Кофе готов.       — Ал, у тебя... голос хриплый, — промямлил Лу, садясь на кровати.       — Кондиционер, наверное. Воздух сухой. Не беспокойся.       Вечер. Ресторан был тем самым — тем, что Валентино называл «наше место». Не самое пафосное в его коллекции, не самое модное. Но то, где мажордом помнил, что мистеру Уиттману нравится столик у второго окна слева, а не у камина; где вино подавали не дожидаясь заказа — то самое бургундское, выдержанное, с бархатистыми нотами, которое они когда-то распробовали в первую свою годовщину.       Вельвет сидела между ними, прямая как струна, в своём фирменном розовом твидовом костюме. Она изучала меню с преувеличенной серьёзностью, будто это контракт на миллионы. Её щёки были слегка розовыми от холода, а на ресницах таяли крошечные капельки от снега, кружившегося за окном. Она нервничала. Это было видно по тому, как её палец в кольце с шипом постукивал по кожаной обложке меню.       Валентино наблюдал за ней украдкой и видел, как она избегает их взглядов, как её поза кричит: «Я здесь, но я не с вами». Сердце сжалось. Он вспомнил маленькую Вель, которая залезала к ним в кровать по воскресеньям, пахнущая клубникой и сном, и требовала «семейных обнимашек». Куда делась та девочка?       — Я возьму утиную грудку, — объявила Вельвет, закрывая меню. Голос был ровным, светским. Голосом взрослой женщины на деловом ужине. Не дочери, ужинающей с родителями.       — По-прежнему ненавидишь спаржу? — неожиданно спросил Вокс. Он снял очки и протирал их салфеткой. Без них его лицо казалось моложе, уязвимее.       Вельвет вздрогнула, встретившись с ним взглядом.       — Как... как ты ещё помнишь это?       Уголок рта Вокса дрогнул.       — Ты в семь лет устроила истерику в «Жан-Жорже», потому что к твоему филе-миньону «прикоснулась эта зелёная гадость». Шеф лично вышел извиняться.       Валентино фыркнул, и внезапно из его горла вырвался настоящий смех — не тот, что для камер.       — Боже, я и забыл об этом! Ты поклялась, что никогда больше не переступишь порог этого ресторана. А на следующий день требовала, чтобы мы туда пошли, потому что «там такие милые канапе».       Вельвет смотрела на них обоих по очереди. Её броня дала первую трещину: уголки губ непроизвольно потянулись вверх.       — Вы... вы купили мне тогда то самое платье от Шанель. Чтобы утешить. Я думала, вы его просто выбросили после того скандала.       — Выбросить мини-Шанель? Дорогая, я не варвар, — Валентино приложил руку к груди с драматичным видом. — Мы отдали его в химчистку, а потом ты надевала его на выпускной в детском саду. Помнишь?       И она помнила. Внезапно, ярко, как будто это было вчера. Она помнила, как кружилась в этом платье перед зеркалом, Валентино учил её «правильно позировать», а Винсент снимал всё на старую камеру. И как потом они втроём ели мороженое прямо из банки на их огромной кухне, смеясь над чем-то глупым.       — А помнишь... — её голос прозвучал тише, неувереннее, — помнишь, как мы делали «ночные киносеансы»?       Валентино замер, бокал с вином на полпути ко рту.       — На полу в гостиной. С подушками и попкорном, — медленно сказал Вокс. Его голос потерял привычную металлическую окраску. Он стал мягким, каким бывал очень редко.       — Да! И ты, пап, — Вельвет повернулась к Валентино, и в её глазах впервые за этот вечер вспыхнул настоящий, детский огонёк, — ты всегда засыпал первым. Храпел. А мы с-... с Винсентом досматривали до конца и потом тебя не могли разбудить.       Она чуть не сказала "Винси", как в детстве. Запнулась. Однако Вокс услышал. Он отпил вина, чтобы скрыть внезапную влажность в глазах.       — Потому что я был после восемнадцатичасовых съёмок, драгоценная, — парировал Валентино, но без злости. С лёгкой, почти невесомой нежностью. — А вы, два заговорщика, потом ещё час шептались, обсуждая сюжет. Я просыпался от этого шёпота.       — Врёшь, — вдруг сказал Вокс. — Ты говорил мне потом, что иногда просыпаешься и лежишь с закрытыми глазами, просто слушая, как мы болтаем с Вель. Говорил, что это самый счастливый звук на свете.       Тишина повисла над столом. Густая, но не неловкая. Официант, подошедший было за заказом, замер на почтительном расстоянии, уловив атмосферу.       Валентино смотрел на мужа. Глаза его были широко открыты, будто он впервые видел этого человека.       — Я помню всё, Вал, — тихо сказал Вокс. И это было похоже на признание. На ключ, повёрнутый в заржавевшем замке.       Собственное сердце Вельвет бешено колотилось. Она видела, как что-то меняется в воздухе между ними. Как исчезает привычное напряжение. Как взгляды становятся... мягче. Длиннее. И вдруг она заговорила. Слова полились сами, подгоняемые атмосферой и этой невероятной, болезненной нежностью, что вдруг наполнила её.       — Я... я ненавидела ваши ссоры, — выдохнула она. — Ненавидела, когда ты, — она кивнула на Валентино, — уезжал на съёмки и не звонил неделями. И ненавидела, когда ты, — взгляд на Вокса, — оставался в офисе до ночи. Я думала... я думала, вы ненавидите нашу семью. Что я — просто часть интерьера. Красивая, дорогая, но... часть декораций.       — Вельвет... — начал Валентино, но голос его сорвался.       — Нет, дай мне договорить, — она подняла руку, и её пальцы дрожали. — А потом я поняла, что вы просто боитесь. Оба. И вы всегда так заняты тем, что боитесь, что не видите... как я выросла. Я тоже вижу. И я всё ещё... люблю вас. Даже когда ненавижу.       Последние слова она прошептала, и по её щеке скатилась предательская слеза. Она смахнула её с яростью, но было поздно.       Валентино встал. Не с той изящной небрежностью, с какой он обычно двигался. А резко, почти неуклюже. Обошёл стол, взял её руку в свои, и она почувствовала, что его ухоженные пальцы дрожат.       — Драгоценная моя, — его голос был хриплым, лишённым всякой театральности. — Ты — не часть декораций. Ты — центр. Тот самый центр, ради которого мы... ради которого я просыпаюсь. Да, я боюсь. И да, я срываю это на... на самом дорогом, что у меня есть. Прости меня. Пожалуйста.       Он не просил прощения годами. Даже когда был неправ. Это было не в его правилах. Вельвет смотрела на него, и её холодность рассыпалась в прах. Она обхватила его за шею и прижалась к его щеке, пахнущей дорогим парфюмом.       — Ты меня тоже прости, пап, — прошептала она. — За то, что была такой... колючей.       Вокс встал. Подошёл к ним. Положил руку на плечо Валентино, а другую — на голову Вельвет.       — Мы оба были идиотами, — сказал он просто. — Это больше не повторится. Обещаю.       Когда они снова сели, атмосфера за столом изменилась. Воздух стал легче. Вельвет улыбалась, по-настоящему, без защитной иронии. Валентино сиял, как в день своей первой крупной роли. А Вокс... Вокс улыбался. Редко, сдержанно, но его глаза, обычно такие острые и аналитические, светились тёплым, золотистым светом.       Они заказали еду. Говорили. Вспоминали.       — Помнишь, как Вель впервые попробовала устриц?       — Боже, она скривилась, как будто её отравили!       — А потом тайком доела мои, когда думала, что я не вижу!       Смех. Настоящий, общий. Он грел лучше камина. Они вспомнили первую поездку в Диснейленд, где Валентино, боясь испортить образ, отказался надевать уши Микки, но к концу дня ходил в целой коллекции. Вспомнили, как Вокс, всегда такой серьёзный, просидел три часа в очереди за автографом какой-то мультяшной принцессы для Вельвет. Вспомнили их первый совместный ужин втроём, когда Вельвет было три, и она заснула в тарелке с пастой.       С каждым воспоминанием стены рушились. Каждый смех стирал год непонимания. И Вокс смотрел на Валентино через стол, и видел того самого красивого, дерзкого студента, который когда-то украл его сердце одной улыбкой. Видел того, кто мог рассмешить его до слёз. Кто хранил в своём телефоне их первую общую фотографию — размытую, нелепую, самую дорогую. И Валентино, ловя его взгляд, чувствовал то же. Он видел того застенчивого гика в очках, который мог говорить о технологиях часами, и чьи глаза загорались особым светом, когда он смотрел на него. Чья рука была такой же тёплой и надёжной, как и шестнадцать лет назад.       Подали десерт — тот самый шоколадный фондан, который обожала Вельвет. И на вкус он был просто потрясающим. Ведь причина кроилась не в идеальном полужидком шоколаде внутри.       Когда они вышли из ресторана, снег падал большими, пушистыми хлопьями. Вельвет шла между ними, и на этот раз она не держала дистанции. Она взяла их обоих под руки. И они шли так, втроём, по заснеженному Нью-Йорку. Они молчали. Но в этой тишине звучало больше, чем во всех их прошлых ссорах и спорах. Звучало прощение. Звучала надежда. Звучала любовь, которая, наконец, расцвела после долгого, холодного сна.       Они дошли до отеля. Вельвет поднялась на цыпочки и поцеловала их обоих по очереди в щёку.       — Спокойной ночи, папы, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сарказма или раздражения. — Спасибо за ужин.       В лифте Вокс и Валентино молчали. Но когда дверь закрылась, Валентино повернулся к мужу. Его глаза блестели.       — Винсент, — произнёс он, отбросив всю маску, всё позёрство. — Я так по тебе скучал.       И Вокс, не говоря ни слова, притянул его к себе. Их губы сомкнулись в нежном танце. Как будто они заново узнавали вкус друг друга. Вкус той самой любви, которая когда-то была их общим сокровищем и которую они, по глупости, чуть не закопали под грудой обид.