FAMILY TRIP. Look out, New York!

             Утро началось с обманчивого спокойствия. Солнце, яркое и колючее, отражалось в окнах и норовило ослепить с концами. За завтраком семья была всё такой же шумной.       — Эй! Передайте мне сироп!       — Куда руки потянула!       — Господи, не разбрасывайтесь едой.       — Ух ты! А откуда ты это взяла?       — Пища Богов, даю ногу на отсечение.       — Никому ничего не отсекать!       Они уничтожали стопки блинов, яйца на пару с беконом и пили крепкий кофе, набираясь сил перед прогулкой. Кармилла, как всегда, держала руку на пульсе:       — Сегодня прогуляемся до Бруклина, выходим у входа на мост. Обратно — на пароме со Статен-Айленда, откуда открывается лучший вид на статую Свободы. Вопросы?       Вопросов не было. Только Вокс, проверяя почту, устало выдохнул:       — Паром? Отлично.       Валентино, сидевший напротив, поймал этот вздох и напрягся: конечно, паром — это так романтично, можно отстать от группы, исчезнуть...       Группа продолжила есть, не обращая внимания на притихшего актёра: возможно, он просто не выспался на своей огромной пуховой перине, кто ж его знает.       Путь на метро утром был ещё одним квестом. Шум, толчея, необходимость не потерять друг друга в потоке людей. Люцифер, как наседка, то и дело пересчитывал головы, особенно задерживая взгляд на Чарли. Та шла, крепко держась за руку с Вегги, и слишком громко смеялась над какой-то шуткой Клары.       И вот они вышли на смотровую площадку у начала Бруклинского моста. Даже искушённых шиком Уиттманов и видавших виды Кармайн-Морде захватил дух. Гигантские каменные арки, переплетение стальных тросов, уходящие в туманную даль Манхэттена, бесконечный поток пешеходов, велосипедистов, и вечный гул города снизу — это было воистину грандиозно.       Они начали движение вдоль моста. Чарли и Вегги пошли впереди, фотографируя всё подряд. Одетта и Клара увлеклись обсуждением инженерных особенностей конструкции. Кармилла и Зестиал шли следом, в привычной, синхронной манере. Морнингстары шли позади них, и Люцифер нервно комкал в кармане перчатки.       Валентино и Вокс замыкали группу. И именно здесь, на середине моста, между небом и ледяными водами Ист-Ривер, всё и случилось.       Валентино уже полчаса молчал. Он видел, как Вокс опять отвлёкся, ответив на сообщение с тем самым, как ему казалось, особым выражением лица.       — Опять она? — тихо спросил Валентино, его голос прозвучал ледяной сталью, несмотря на шум ветра.       — Что? — Вокс оторвался от телефона, его лицо было пустым.       — Анжелика. Не отходит ни на шаг, да? Даже на рождественской поездке с семьёй.       — Валентино, не начинай, — предупредил Вокс, стараясь сохранить спокойствие.       Они отстали от группы на несколько метров.       — А что начинать? Ты мыслями в Лос-Анджелесе. Планируешь, как сбежать к ней под благовидным предлогом? Очередная «конференция»?       Это было слишком. Годы накопленной усталости, непонимания и чувства, что его титанические усилия не ценят, прорвались наружу. Вокс резко остановился, схватив Валентино за локоть. Его голос, обычно такой ровный и контролируемый, зазвучал сдавленно и резко:       — Хватит! Хватит этих дешёвых обвинений! Я убиваюсь на работе, чтобы оплачивать твою жизнь в золоте! Чтобы Вельвет могла позволить себе любую прихоть! А ты... ты только и можешь, что устраивать истерики из-за моей секретарши! Может, тебе просто скучно, Вал? Может, твои сериалы проваливаются, и ты не знаешь, куда деть свою тщетность, кроме как вымещать её на мне?!       Его слова, острые и точные, как скальпель, попали прямо в незащищённое место. Валентино побледнел, а затем его лицо залилось краской ярости. Он вырвал руку.       — Ах, вот оно что! Моя «тщетность»! Да я мог бы сниматься у Скорсезе, если бы не твои контракты, которые приковывают меня к этому мыльному дерьму! Ты думаешь, я не знаю, что ты специально держишь меня на коротком поводке?! Чтобы я не ушёл к тому, кто оценит меня по-настоящему!       Их ссора, шипящая и гневная, словно раскалённая магма, уже не была приватной. Прохожие оборачивались. Группа впереди, заметив отсутствие двоих, остановилась. Все обернулись и увидели их: двух красивых, отчаянно жестикулирующих мужчин, чьи лица были искажены ненавистью или болью, которую они сами уже не различали.       Это зрелище стало шоком для всех. Но особенно — для супруг Кармайн-Морде. Они, чей брак все считали эталоном сдержанной гармонии, смотрели на эту публичную, безобразную вспышку с чувством, близким к ужасу. В глазах Кармиллы мелькнул страх. Её рука инстинктивно потянулась к Зестиалу, но замерла по пути, будто боясь нарушить хрупкий баланс их собственных отношений. Зестиал, ни о чём ни подозревая, наблюдал. И видел классическую динамику созависимости: трудоголик, чувствующий себя недооценённым, и нарцисс, жаждущий внимания. Однако неприятный холодок всё же пробежал по его спине.       Вельвет стояла, вжав голову в плечи, её гламурный фасад дал трещину, обнажив испуганную девочку. Одетта обняла её за плечи и увела в сторону. Аластор был первым, кто пришёл в себя и сделал шаг навстречу ссорящимся. Но Люцифер опередил его. Он подошёл и встал между Винсентом и Валентино.       — Эй! — его голос, обычно такой нервный, прозвучал неожиданно твёрдо. — Вы оба. Замолчите. Сейчас же. Вы не на грёбаном ток-шоу!       Его вмешательство, резкое и прямое, ошеломило их. Уиттманы замолчали, тяжело дыша, не глядя друг на друга.       — Мы... мы, кажется, отстали от группы, — с усилием сказал Винсент, поправляя очки дрожащей рукой. В его взгляде промелькнуло стыдливое осознание произошедшего.       Оставшийся путь по мосту прошёл в гробовом молчании. Рождественское настроение было безнадёжно испорчено. Виды уже не радовали. Каждый был погружён в свои мысли.       На той стороне, в Бруклине, группа распалась. Вокс холодно извинился и сказал, что ему нужно сделать срочный звонок, уйдя в сторону набережной. Валентино, бледный и прекрасный, как мраморная статуя, последовал за Вельвет и Одеттой в первое попавшееся кафе, не говоря ни слова.       Супруги Морнингстар и Кармайн-Морде остались стоять в неловкой тишине.       — Ну что ж, — наконец произнёс Зестиал, глядя в сторону, где скрылся Винсент. — Кажется, Рождество вскрыло не только подарки.       — Дорогой, — мягко остановила его Кармилла, но в её глазах не было упрёка.       В этот момент Чарли, всё это время молча наблюдавшая за драмой, тихо отвела Вегги в сторону.       — Слушай, я... я не могу больше, — прошептала она. — После этого... я должна её увидеть.       — Кого? Маму? — уточнила Вегги, хотя всё и так было ясно.       — Да. Она в городе. Я написала ей утром. Она пригласила на ланч. Я... я скажу папе, что мы с тобой пойдём по музеям.       — Чарли... — начала Вегги, но, увидев решимость в её глазах, кивнула. — Хорошо.       Аластор, стоявший неподалёку, уловил обрывки шёпота. Он не расслышал слов, но понял по выражению лиц и жестам. Его сердце сжалось. Он знал, что это значит. И знал, какой удар это нанесёт Люциферу. Он хотел быть опорой для них обоих, но в этот момент чувствовал себя не мостом, а растянутым между двух берегов канатом, который вот-вот лопнет.       Вечером, вернувшись в отель, — поездка на пароме прошла в тягостном, формальном молчании — каждый ушёл в свой номер, неся с собой груз дня.       В номере Кармайн-Морде Кармилла, разбирая вещи, вдруг сказала, глядя в шкаф:       — Знаешь... сегодня, на мосту. Это было ужасно.       —Да, — согласился Зестиал, снимая очки. — Пугающий результат простого недопонимания.       И снова этот профессиональный тон.       Вельвет как раз пыталась собрать вечерний образ, когда в комнату постучались.       — Уже иду! — крикнула Вель, накидывая сверху принтованную футболку размера XL.       За дверью стояла Одетт.       — Ты как?       — Пф, нормально, — махнула рукой розововолосая и вернулась к своему мини подиуму перед зеркалом. — Как думаешь, эти джинсы мне идут?       — Тебе всё идёт, дорогая, но, — Одетта замолчала, проходя внутрь. Дверь позади неё глухо щёлкнула, — всё точно хорошо? Ты выглядишь нервной.       — Нервной? Я?! Пф-ф! Не мели чепуху, я прекрасно себя чувствую! — тут же затараторила Уиттман, подправляя волосы.       Её девушка сцепила руки на груди в красноречивом жесте, означавшем "я вижу, что что-то не так, и это мне не нравится". Иногда Одетта действительна была похожа на свою мать.       — Всё супер, — уже тише усмехнулась Вельвет. Она достала из шкафа свой костюм в чёрно-малиновую полоску и бросила его на кровать, к другим разбросанным по громадному матрасу вещам. — Ты преувеличиваешь, как и всегда — фыркнула, начав перебирать свои ремни. Её пальцы с надетыми на них кольцами дрожали. — Я-... Со мной-... — судорожный вздох, — Со мной всё нормально. Правда.       — Вель.       И тишина, охватившая пространство вокруг них.       — Ну может и не очень, — сипло пробормотала девушка, ниже опустив голову. Красочные локоны скрыли её лицо.       Одетта тяжело вздохнула и подошла ближе, взяла руки возлюбленной, что продолжали держать узорчатые ремни, в свои и начала аккуратно их поглаживать. Та всё ещё не смела поднять на неё взгляд.       — Это из-за той ссоры на мосту? — мягко, но неотвратимо произнесла Кармайн-Морде.       — Чёрт бы их побрал, — обиженно буркнула вторая девушка.       — Милая...       — Ну а что? — заныла Вельвет, наконец, отпустив ситуацию, — это полная жопа! Они... они всегда так! Портят всё на свете! Если уж им так плохо вместе, почему бы не развестись!       — Вельвет, — испуганно позвала блондинка, но девушка её уже не слышала, отдавшись в слёзы.       — Никогда! Никогда в жизни я не видела, чтобы они по-настоящему любили друг друга! Или они срутся без причины, или...!       — Милая!...       — А я знаю, почему?! Нет! Всё моё детство — это их крики за закрытой дверью. Это подарки вместо извинений, дурацкие бриллианты вместо-...! — Вельвет вырвалась из рук Одетты и швырнула свои ремни на кровать. Задышала часто, порывисто, обхватив себя руками, будто пытаясь удержать что-то внутри. — Они думают, я ничего не понимаю? Что я купилась на их красивую картинку? Дом как из журнала, лучшие школы, фотосессии для таблоидов... «Идеальная пара»! — Вельвет фыркнула, и в этом звуке была вся горечь. — А я молилась, чтобы они просто помирились. Как нормальные люди! Но нет. У них всё должно быть красиво!       Одетта не пыталась обнять Вельвет — та бы сейчас этого не приняла. Она просто села на край кровати рядом с костюмами.       — И ты боишься, — тихо предположила Одетта, — что так будет всегда?       — Я боюсь, что это наследственное! — выкрикнула Вельвет, плюхнувшись к ней на матрас и подняв, наконец, свои заплаканные глаза. — Твоя мать и так ненавидит меня! А я сама-... а мы-... — её взгляд метнулся к Одетте, и ярость в нём сменилась внезапным страхом. — Боюсь, что когда-то и мы станем такими...       Одетта молчала несколько секунд, переваривая. Потом медленно покачала головой.       — Милая. Моя мать... она не ненавидит тебя.       — Неужели, — прыснула Уиттман, уткнувшись лицом в бледный изгиб плеча Одетты.       — О, Вельвет... Ты самая искренняя личность, которую я знаю. Ты не умеешь молчать. И не создана для красивой лжи, — блондинка пододвинулась ближе и крепко сжала в объятиях. — И я... я слишком много анализирую, всё планирую и ненавижу неразбериху. Но я тоже не умею делать вид. Мы не они. Мы даже близко не они.       — А вдруг... вдруг мы ошибаемся?       — Тогда будем ругаться, — сказала Одетта твёрдо. — Будем кидаться подушками. А потом мириться.       Она погрузила пальцы в её пышные волосы, начав чуть покачиваться.       — А сейчас тебе нужно успокоиться. И надеть эти чёртовы джинсы.       Вельвет всхлипнула, потом слабая улыбка всё же расцвела на её лице. Дыхание выровнялось. Она всё ещё была обвита вокруг Одетты, как лоза.       — Спасибо, — прошептала она.       — Всегда, — Одетта поцеловала её в висок, после отстранилась и улыбнулась.       Где-то в своём люксе Винсент и Валентино сидели в разных комнатах.       Уиттман не работал. Он смотрел на экран, где светилось фото Валентино с их свадьбы — молодого, беззаботного, смотрящего на него с обожанием, которого сейчас не было и в помине...       Вечером, немного пришедшие в себя, они собрались в номере Морнингстаров на «военный совет». Кармилла разложила на кровати карту города и брошюры.       — Итак. Похоже, сегодня будет день... отдыха. Акклиматизация. Я тут набросала пару идей, сегодня мы вполне успеем-...       — Мам, — мягко прервала её Клара.       — Но план… — начала было Кармилла.       — План идеален, — тут же поспешил добавить Люцифер, нервно разворачивая плитку шоколада из мини-бара. — Но, может, сегодня просто выйдем и подышим воздухом? Почувствуем город?       — И найдём тебе те самые пёстрые носки, — добавил Аластор, заправив несколько прядей светлых волос мужа за его ухо.       Тихий смех пробежал по комнате.       — Знаете что, — неожиданно для всех сказал Аластор, и все взгляды обратились к нему. — Я слышал, тут рядом есть легендарная пиццерия. Говорят, там лучшие в городе слайсы.       В комнате повисло молчание. Затем Клара просияла:       — Это гениально!       — Я за, — тут же откликнулась Вельвет. Она сидела рядом с Одетт, крепко сжимая в своём кулаке край её светло-голубой рубашки.       — Предупрежу: я беру двойную порцию пепперони, — заявила младшая Кармайн-Морде.       — Учитывая, что ужин только через три часа, логично подкрепиться, — с деловой серьёзностью заключил Зестиал.       Кармилла вздохнула, сдаваясь. План трещал по швам. Но, глядя на них всех, майор не смогла сдержать улыбки.       — Ладно. Так уж и быть. Пицца.       — Пицца! — хором ответили её дочери, и даже Вельвет невольно вскинула кулак в победном жесте.       Валентино, наблюдавший за этой сценой, лёжа на диване, снова почувствовал тот странный укол — смесь зависти и досады. Они договорились. Вот так запросто, без ссор и подколов. Как они это делают?       Он представил своего мужа, который сейчас наверняка сидел, сгорбившись над своим холодным ноутбуком.       И вот семья снова высыпалась на улицу — отряд, готовый к приключениям. Холодный воздух ударил в лицо, запах жареных каштанов смешался с выхлопами машин. Неоновые вывески замигали, призывая, заманивая.       Пиццерия оказалась крошечной, с потрескавшейся плиткой, линолеумом, вытертым до дыр, и запахом, от которого слюнки текли рекой ещё на пороге. Именно такие места, как знал Аластор, хранили настоящий вкус города. Их шумная группа с трудом втиснулась в два столика у окна. Кармилла инстинктивно села так, чтобы контролировать и выход, и кассу. Зестиал занял место рядом, его длинные ноги аккуратно убрались под столик.       — Четыре больших «Маргариты», две «Пепперони», одна «Вегетарианская» и... что там ещё? — переспросил у официанта Люцифер, его глаза энергично бегали по меню.       — «Мясную», папа, — мягко напомнила Чарли, обнимая свою девушку за плечи. — Для Вегги.       Та покраснела, но прижалась к ней в ответ. Аластор, сидевший напротив, наблюдал за ними с лёгкой, одобрительной улыбкой, но в глубине глаз таилась тревога. Он видел, как Чарли нервно поигрывает с салфеткой, как её взгляд то и дело ускользает к двери, к своим наручным часам. Она ждала. Ждала момента, чтобы улизнуть.       Разговор за столиком был нарочито лёгким, почти искусственным. Все избегали слонов в комнате — ссору на мосту и всё ещё стоящую напряжённость между Уиттманами. Говорили о пицце, о том, что видели в Бруклине, о завтрашних планах. Шум из кухни и гул голосов в зале создавали иллюзию обычного семейного веселья.       Когда пиццу наконец принесли — огромные, дымящиеся круги теста на деревянных подносах, — воцарилось благоговейное молчание, прерванное только общим «Мм!». Еда, простая и сытная, на миг объединила всех. Лица смягчились, раздались шутки, смех Клары зазвучал по-настоящему.       Именно в этот момент Чарли поймала взгляд Вегги. И отодвинула свою тарелку.       — Знаешь, мы с Вегги... думали сбегать в музей современного искусства, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал более естественно. — Там, говорят, гениальная выставка световых инсталляций. Мы быстренько, к ужину вернёмся.       Люцифер, с полным ртом пиццы, замер. Его глаза расширились. Аластор под столом положил руку ему на колено, сжимая предупреждающе.       — Музей? Сейчас? — Люцифер проглотил. — Но... но мы же только сели. И... на улице темнеет.       — Пап, мы же не дети. У меня на телефоне есть карта, — Чарли засмеялась, и смех её прозвучал чуть выше обычного. — Мы с Вегги хотим побыть вдвоём. Немного романтики, понимаешь?       Последняя фраза должна была обезоружить. Так и случилось. Люцифер не мог спорить. Его плечи тяжело опустились.       — Хорошо. Только будьте осторожны!       — Конечно, папа, — Чарли встала и поцеловала его в щёку. Её губы были холодными. — Спасибо.       Вегги последовала за ней, бросив на своего отца быстрый взгляд. Зестиал сощурился.       Дверь пиццерии звонко хлопнула за ними.       Наступила неловкая пауза. Люцифер уставился в свою тарелку, его хвалёный аппетит пропал. Аластор чувствовал, как под его ладонью дрожит колено мужа.       Кармилла, наблюдая за этой сценой, глубоко вздохнула. Она посмотрела на Зестиала. Он встретил её взгляд, и в его глазах она прочла то, что, она надеялась, было лишь плодом её разыгравшейся фантазии. Они точно пошли не в музей. Но вмешиваться? Нет. Это не их семья. И не их право.       — Так, — сказала Кармилла, меняя тему с решительностью полководца. — Кто ещё хочет пепперони? А то Клара всё слопает.       Разговор с трудом, но завязался вновь. Однако напряжение в воздухе не исчезло. Оно висело между Люцифером и пустым стулом Чарли.       Чарли шла по улице быстрым, нервным шагом, сжимая руку Вегги так крепко, что та почти не чувствовала пальцев.       — Ты уверена? — тихо спросила Вегги, когда они свернули в сторону от шумной авеню.       — Нет, — честно ответила Чарли. Её голос дрогнул. — Совсем не уверена. Но я должна.       Ресторан, выбранный Лилит, был другим миром. Тихое, полное роскошной мебели пространство с низкими бархатными диванами, приглушённым светом и едва уловимыми нотами элитного парфюма в воздухе. Чарли, в своём практичном пуховике и розовой шапке с помпоном, почувствовала себя не в своей тарелке.       Лилит сидела у окна. Высокая, невероятно элегантная, в платье цвета сланца, которое стоило, наверное, как месячная аренда их нынешней квартиры. Её светлые волосы были уложены в идеальную волну, лицо почти не тронуто временем. Она взглянула в окно, и в её профиле была та же мечтательная отстранённость, что когда-то сводила с ума Люцифера.       — Мама, — выдохнула Чарли, останавливаясь у столика.       Женщина обернулась. Её глаза, такого же ясного голубого цвета, как у дочери, озарились тёплой, но сдержанной улыбкой.       — Шарлотта. Какая ты стала... взрослая.       Вечером в отеле атмосфера была тягучей, как патока. После пиццы группа разбрелась по номерам — не находилось больше тем для беседы.       В соседнем номере Морнингстаров Люцифер ходил из угла в угол, терзая в руках того самого плюшевого оленёнка, которого Чар-Чар везла кузине.       Аластор наблюдал за ним, и его привычная уверенность, его броня из невозмутимости, начала рассыпаться. Он видел, как дрожит уголок рта мужа, как взгляд становится стеклянным и далёким. Мужчина положил свою ладонь поверх его, но тот не отреагировал. Его рука лежала, холодная и бесчувственная.       — Лу, — тихо начал Аластор, и его голос, обычно такой уверенный, звучал приглушённо. — Она просто пошла в музей.       — Нет, — ровным, безжизненным тоном ответил Люцифер. Он поднял на него глаза. В них не было ни гнева, ни паники. Пустота. — Я видел. Её глаза. Она врала мне. И Вегги... Вегги тоже не смотрела. Они обе ушли... К Ней.       Он не назвал имени. Не нужно было.       — Даже если это так, — осторожно начал Аластор, выбирая слова, как сапёр выбирает провод внутри мины, — это её право. Её выбор. Она взрослая.       — Взрослая?! — Люцифер резко выдернул руку и вскочил. — Она моя девочка, Ал! Моя Чар-Чар! А эта... эта женщина вышвырнула её из своей жизни, как надоевшую игрушку! А теперь, когда Чарли выросла, стала интересной, самостоятельной, она решила вернуться и забрать её? Нет! Я не позволю!       Его голос сорвался на крик. По щекам бежали слёзы, но он, казалось, не замечал их. Аластор приблизился, желая обнять его, прижать к себе, дать ту опору, которой всегда был. Но Люцифер отшатнулся.       — Ты! Ты тоже! — он ткнул в него пальцем, и в его жесте была детская, беспомощная обида. — Ты знал! Ты догадался! Всегда догадываешься! Но ничего не сказал! Ты... ты её покрываешь!       Аластор почувствовал, как холодная тяжесть опустилась ему в желудок. Он видел боль в глазах мужа, но и другое — обвинение, которое ранило глубже, чем он ожидал.       — Я не покрываю никого, — сказал он, и его голос стал металлическим. — Я пытался не становиться стеной между отцом и взрослой дочерью. Я пытался дать тебе шанс проявить доверие, которое ты клянёшься, что испытываешь. А ты, как всегда, предпочёл худший сценарий.       — Худший сценарий?! — захохотал Люцифер, и смех его был истеричным, полым. — Ты видел сегодня эту парочку на мосту? А эту... эту идеальную семью в соседнем номере? Я не могу быть таким, Ал! Я не Зестиал с его бесконечным спокойствием! Я не Кармилла с её железной выдержкой! Я — это я! Я паникую, я боюсь потерять её, как потерял всё остальное!       Он снова замолчал, тяжело дыша. Слёзы текли уже безостановочно. Аластор стоял, сжав кулаки. Его собственная боль — от обвинения, от вида страданий Люцифера, от чувства полного бессилия — кипела внутри, но годами натренированное самообладание не позволило ей вырваться наружу. Он просто стоял. Как скала, о которую разбивалась буря.       — Ты ничего не потерял, — наконец произнёс он, и каждый звук давался ему с усилием. — Ты — её отец. Тот, кто растил её, кто ночами сидел у кровати, кто учил делать блинчики, кто плакал на её первом школьном выпускном. Ничего от Неё не сотрёт этого. Но твое недоверие, твой страх... они могут оттолкнуть её по-настоящему. И это будет только твоя вина.       Он сказал это без злобы. С горькой, беспощадной честностью.       Люцифер замер, словно его ударили. Он опустился на кровать, закрыв лицо руками. Его плечи болезненно затряслись.       Кармилла стояла у двери в смежный номер, где спали девочки, прислушиваясь. За стеной было тихо. Слишком тихо. Она знала, что Одетта не спит — та всегда ворочалась, когда была чем-то встревожена. И она знала, что Клара, скорее всего, лежит с открытыми глазами, разбирая по косточкам вечер.       — Идём в номер, — тихо сказал Зестиал, положив руку ей на плечо. — Они уже не малыши, чтобы проверять их дыхание.       Кармилла вздрогнула. Его прикосновение было тёплым и… привычным.       — После сегодняшнего я хочу быть спокойна за них. И Вегги с Чарли ещё нет...       — Они сильные. Ты сама их такими воспитала.       Он сказал это с лёгкой улыбкой и знакомой теплотой в изумрудных глазах. Но в его словах не было личного «мы». Было «ты воспитала». Кармилла почувствовала, как что-то щёлкает внутри, тонко и болезненно, как трещина в фарфоре.       Дверь в номер люкса открылась без стука, Чарли впорхнула внутрь, её лицо сияло искусственной, слишком яркой радостью. За ней, сдержанно улыбаясь, вошла Вегги. В руках у них болтались увесистые брендовые пакеты.       — Папа! Ал! Вы не поверите! — защебетала Чарли, высоко поднимая свой трофей. — Мы встретили настоящего уличного художника, и он нарисовал нам портрет! И зашли в тот милейший бутик, о котором я читала! Посмотри, какой носочки я тебе взяла, из кашемира!       Она говорила быстро, с придыханием, как актриса, заученно исполняющая роль счастливой дочери. Внутри же всё было пусто и холодно. Встреча с Лилит оставила послевкусие дорогого, но несъедобного десерта — красиво, пресно, без души. Та женщина была как идеальная фарфоровая кукла: безупречная, холодная, с любопытством разглядывающая другую, выросшую без её участия, куклу. Ни тепла, ни родного беспокойства в глазах. Ничего. Но Чарли отчаянно хотела верить, что этот вечер был удачным. Хотя бы ради подарков. Хотя бы ради того, чтобы оправдать свою ложь.       Радостная болтовня оборвалась, когда она увидела лица родителей, стоявших в гостиной.       Пространство вокруг было погружено в полумрак, горела только одна лампа. Люцифер сидел на диване, сгорбившись, его пальцы впивались в колени так, что костяшки побелели. Он не спал. Он ждал. И за эти часы ожидание превратилось в тихую, лихорадочную панику, которая вот-вот должна была вырваться наружу. Аластор стоял у окна, его профиль был резок и непроницаем, но в уголке глаза, поймавшем свет, дрожала крошечная мышца. Он уже тысячу раз пожалел, что отпустил её, что позволил этому спектаклю состояться.       А в дверях из соседнего номера стояли Кармилла и Зестиал. Кармилла — в халате, но с прямой, как струна, спиной, её взгляд был тяжёлым и неодобрительным. Зестиал смотрел поверх очков, и его обычно спокойное лицо выражало усталое разочарование.       — Где вы были? — голос Люцифера прозвучал тихо, хрипло, но в этой тишине была сила натянутой струны.       — Я же сказала, папа, мы… — начала Чарли, но её перебил Аластор. Он не повернулся, говорил в стекло окна.       — Музей современного искусства закрывается в одиннадцать, Чарли. Сейчас половина первого ночи. Покажите мне билеты. Или хотя бы фотографии со световых инсталляций.       Его тон был ровным, ледяным, не оставляющим места для фантазий. Чарли почувствовала, как пол уходит из-под ног.       — Мы… мы потом пошли погулять, — выдохнула она, и фальшь в её голосе стала кричащей.       — ГУЛЯТЬ? В НЕЗНАКОМОМ ГОРОДЕ? БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ? — Люцифер вскочил с дивана. Его голос сорвался на крик, в котором смешались страх, ярость и беспомощность. — Ты с ума сошла?! Ты могла потеряться, с тобой могло что-то случиться! А мы бы сидели тут и не знали, где искать! Или, может, ты была не на прогулке? Может, ты была у НЕЁ?!       Последнее слово он выкрикнул, и оно прозвучало как обвинение в самом страшном предательстве. Чарли отпрянула, будто её ударили.       — Папа!       — Не «папкай» мне! Ты солгала! Пока смотрела мне в глаза! Ты, моя родная девочка, которую я растил, которую я оберегал ото всего! И ради кого? Ради женщины, которая вышвырнула тебя из своей жизни, как мусор!       — Она не вышвыривала! Она… она просто другая! — закричала в ответ Чарли, слёзы брызнули из её глаз. — А ты! Ты хочешь, чтобы я навечно осталась твоей маленькой Чар-Чар в розовом платьице! Я взрослый человек!       — Взрослый человек не врёт и не сбегает в подворотни с сомнительными личностями! — парировал Люцифер, его лицо исказила гримаса боли.       В этот момент в диалог врезался новый, стальной голос.       — Вегги. Что ты себе позволила?       Кармилла сделала шаг вперёд. Её гнев был тихим, сконцентрированным, и оттого в десять раз страшнее криков Люцифера.       — Ты исчезла. На четыре часа. Ни единого звонка. Ни сообщения. Я сидела здесь и представляла самое худшее. Ты знала правила. И ты их нарушила. Осознанно.       Вегги побледнела. Она видела, как гнев матери сжимает её изнутри, и чувствовала, как её собственное сердце сжимается от стыда и ужаса.       — Мама, я…       — Ты влезла в проблемы чужой семьи, — продолжила Кармилла, не слушая. — Ты поддержала обман. Ты поставила под удар наше доверие. Моё доверие.       Зестиал не сказал ни слова. Он лишь смотрел на Вегги, и в его взгляде не было гнева. Было глубокое, леденящее разочарование. Ожидание большей рациональности. Ожидание, что его дочь не поддастся эмоциям. Безмолвный укор был хуже любых слов.       И тут Люцифер, в своей истерике, метнул ядовитую стрелу в сторону:       — Потому что ты, в отличие от Вегги, хотя бы достаточно зрелая!       В тот момент случился переломом. Кармилла повернулась к нему медленно, как тигрица, заслоняющая детёныша. В её глазах вспыхнули настоящие молнии.       — Не смей, — прошипела она, и в голосе зазвучали те самые нотки, от которых сжимались желудки у видавших виды солдат. — Не смей обвинять мою дочь в твоих семейных проблемах, Люцифер. Вегги поступила безрассудно, да. Но она сделала это из чувства любви к твоей дочери. А ты не видишь дальше своего страха.       В этом взрыве была высечена чёткая граница: «моя дочь», «твои проблемы». Морнингстары для неё ещё не стали семьёй. Они были проблемой, в которую ввязалась Вегги. И от этого осознания девушке стало физически плохо. Из-за неё её мать, железная, непоколебимая Кармилла, кричит на отца её любимой девушки.       Аластор, до сих пор хранивший ледяное молчание, оторвался от окна.       — Кармилла, — его голос прозвучал резко. — Вегги тоже взрослая девушка. Она сама приняла решение последовать за Чарли. И она должна нести за него ответственность, а не прятаться за твоей спиной.       — Я НЕ ПРЯЧУ ЕЁ ЗА СВОЕЙ СПИНОЙ!       — Но ваша гиперопека ничем не лучше нашей паники! — зашипел Аластор. Казалось, его глаза налились кровью. Он говорил это, защищая свою семью, свою боль, но и признавая вину Чарли. Это было честно и беспощадно.       Казалось, ссора вот-вот перерастёт в неконтролируемый хаос, где уже не будет правых и виноватых, а только раненые. Тогда в дело вмешался Зестиал. Он не повысил голос. Просто положил свою худую ладонь на напряжённое плечо Кармиллы. Жест был спокойным, но не позволяющим двигаться дальше. И произнёс мёртвым, абсолютно лишённым эмоций голосом, который прорезал гул, как лезвие:       — Нам не пристало устраивать склоку в гостиной отеля. Прямо рядом с детьми.       Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное. Детьми. В его устах это звучало пугающе: они неспособны нести полную ответственность, а значит, взрослые должны прекратить этот цирк. Ради них, маленьких.       Это подействовало. Кармилла резко выдохнула, отступив на шаг, будто её окатили ледяной водой. Люцифер замолчал, его истерика схлынула, оставив лишь дрожь в руках и пустоту в глазах. Аластор стиснул зубы, но кивнул один раз, коротко. Тишина, которая воцарилась, была гулкой, неловкой, полной невысказанных обид и стыда. Вегги не смотрела ни на кого. Она чувствовала на себе тяжёлый взгляд отца и раскалённый стыд внутри. Чарли, всхлипывая, уставилась в пол, сжимая в руках дорогой пакет, который теперь казался ей символом глупости и предательства.       Зестиал просто развернулся и ушёл в свой номер, оставив их всех в этом леденящем вакууме. Спектакль окончен. Взрослые опозорились. А дети… дети так и остались детьми, которые своими необдуманными поступками устроили весь этот позорный балаган.       Глубокой ночью аварийная лестница отеля была ледяной и безлюдной. Бетонные ступени, окрашенные в тускло-серый, холодные перила, запах пыли и далёкий гул города. Вегги сидела, поджав колени к подбородку, на последней ступеньке промежуточной площадки. Щёки были мокрыми, а в груди стоял тяжёлый, невыносимый камень. Она разрушила всё. Доверие матери. Спокойствие в семье. Возможность для Чарли и Люцифера как-то наладить мосты. Она, всегда такая рациональная, вот раз — и поддалась эмоциям. Сожгла всё дотла. Мысли гнались по кругу, каждая — острее и беспощаднее предыдущей.       Скрип двери, ведущей на лестницу, заставил её вздрогнуть. Она инстинктивно вжалась в тень, вытирая лицо рукавом хлопковой пижамы. На площадку вышел Винсент. Между его пальцами, привычным жестом была зажата сигарета. Он собирался закурить, но его взгляд скользнул по сгорбленной фигурке в углу. Мужчина замер. Вегги видела, как его лицо в полумраке выразило целую гамму эмоций: удивление, неловкость, усталое раздумье. Он явно решал, стоит ли вторгаться.       Она попыталась сделать вид, что её нет, отвернулась, но предательская икота вырвалась наружу. Винсент тяжело, почти безнадёжно вздохнул. Раздался тихий шорох — он сунул сигарету обратно в пачку и спрятал её в карман пижамных брюк. Потом, не торопясь, спустился по ступеням и сел рядом, оставив между ними почти метр вежливого пространства. Молча протянул пачку и зажигалку.       Вегги покачала головой, не глядя.       — Не умею, — хрипло сказала она.       — И не начинай, — буркнул он в ответ. Он явно предложил сигарету из чувства неловкости. — Дорогая привычка. Особенно когда всё летит в тартарары.       Телемагнат не смотрел на неё, уставившись в решётку противоположной стены. Тишина тянулась, но была менее неловкой, чем та, что стояла в гостиной пару часов назад.       — Я всё испортила, — наконец выдохнула Вегги, и слова потекли сами, подгоняемые новым приступом слёз. — Мама… она никогда так не смотрела на меня. Как на предателя. А папа… он просто молчал. И я влезла в семью, и теперь из-за меня моя мама поругалась с отцом Чарли, и… и всё разваливается. Я просто хотела поддержать её. Чарли.       Винсент слушал, не перебивая. Его лицо в отсветах аварийной лампы казалось высеченным из камня.       — И что? — спросил он наконец, не оборачиваясь.       Вегги замерла.       — Как… что? Я же всё разрушила!       — А ты что, архитектор вселенной? Слесарь-сборщик семейного счастья? — его голос звучал устало, но без злобы. — Ты взвалила на себя ношу, которая тебе не по чину. Сохранять семью? Поддерживать доверие? Отдавать себя всю во имя любви? Бред.       Она уставилась на него, шокированная такой циничной грубостью.       — Но… это же правильно. Семья — это главное.       — Семья — это те, кто рядом. Иногда по крови, иногда нет. А «главное» — это вы сами, — он наконец повернул к ней голову, и его каре-голубые глаза в темноте казались почти чёрными. — Послушай старого эгоиста. Я всю жизнь строил империю. И всю жизнь пытался купить любовь и покой. Не вышло. Потому что я забыл, что сначала нужно быть просто собой, человеком, не функцией, не обязанностью. Ты — Вегги. А не «дочь Кармиллы и Зестиала, которая должна всё делать правильно».       Он помолчал, давая словам осесть.       — Твой побег с Чарли? Да, глупо. Опасно. Безответственно. Вы обе виноваты. Но не больше, чем ваши родители, которые до сих пор видят в вас малышек в памперсах. Чарли — взрослая женщина. Ты — взрослая женщина. Вам давно пора поступать, как вздумается. И платить по счетам. Самостоятельно.       — Но мама…       — Ваша мама — сильная женщина. Она выдержала войну, житейскую рутину, воспитала вас. Она переживёт и тот факт, что её взрослая дочь приняла дурацкое решение, — он фыркнул. — А если нет — это её проблема. Не ваша. Вы не можете прожить жизнь, оглядываясь на её лицо в поисках одобрения.       В его словах была странно-горькая, отполированная временем ясность.       — Я — никудышный родитель. Но эгоистом быть научился. Поздно, но научился. И тебе, Вегги, тоже стоило бы иногда думать только о себе. Любовь — это прекрасно. Чарли — замечательная девушка. Но если ты растворишься в другом, то, когда этот другой уйдёт или оступится, тебе не на что будет опереться. Потому что ты сам исчез.       Он поднялся, кости его коленей хрустнули.       — И иди спать, — мужчина постоял ещё мгновение, глядя на её заплаканное, задумчивое лицо. — На холодном бетоне только цистит насидишь, а проблем меньше не станет.       Он развернулся и поднялся по лестнице к двери, оставив после себя запах табака и тяжёлые, неудобные мысли.       — А вы, — внезапно заговорила Вегги. Мистер Уиттман развернулся, поставив ногу на предпоследнюю ступень, — вы знаете, на что можете опереться?       Он, казалось, взглянул на неё по-другому. И крепче сжал губы.       — Возможно, — ответил он и пропал со скрипом тяжёлой двери.       Вегги осталась сидеть.       Может быть, Винсент, со всем своим циничным эгоизмом, был прав. Может быть, пытаться быть идеальной дочерью, идеальной партнёршей, идеальным мостом между семьями — это и есть путь к тому, чтобы в один день оказаться здесь, на холодной лестнице, с ощущением, что ты никому не принадлежишь, даже себе.       Она медленно поднялась. Ноги затекли. Сверху, за дверью, был целый мир, незнакомый ей. Но впервые она подумала, что, возможно, её место лишь где-то рядом. Отдельно. Как Вегги. Просто Вегги.