Жемчужина

Волк, уйдя в себя, залезла обратно в свой стеклянный мир и бесцельно водила ладонью по поверхности любимой ракушки, слушая, как за стеной грохочет разгрузка. Потом пришли матросы — краснолицые, сопящие от натуги, — чтобы вытащить ее аквариум из трюма. Качка сменилась неровной тряской, свет изменился, и наконец движение прекратилось. Аквариум с глухим стуком поставили на что-то твердое. Волк выглянула. Они стояли на берегу, на деревянных мостках, но куда-то дальше не двигались. Повозка с ее клеткой просто замерла в ожидании, окруженная суетливой, но странно затихающей толпой. Она уже собралась прошипеть вопрос в сторону Герты (которая стояла неподалеку, прямая и незыблемая, как мачта), как воздух прорезал пронзительный звук горна. Не боевой, а торжественный, протяжный. Затем Волк увидела магию человеческого порядка. То, что она видела раньше лишь обрывками на кораблях, здесь развернулось во всей своей подавляющей мощи. Сотни людей — матросы, солдаты, торговцы, слуги — как один опустились на колено или даже на оба. Десятки рыцарей в сияющих латах выстроились в два безупречных ряда, образуя живой, сверкающий коридор. Слуги в ливреях, словно подхваченные невидимым ветром, торопливо раскатали по его центру длинный, густо- алый ковер, который лег на серые доски причала, как река крови. Герта… Герта не упала на колени. Она склонила голову и совершила один, глубокий, идеально выверенный поклон — жест высочайшего уважения, полный достоинства, но и абсолютной субординации. Она замерла в этом положении, ожидая. Дверца самой большой, золоченой кареты открылась, и появились они. Королевская семья. Король в парчовом плаще, с лицом властным и довольным. Королева, чьи глаза, несмотря на все старания сохранить невозмутимость, жадно ловили каждую деталь. Их дети: старший сын с важным видом, средняя дочь с раскрытым от изумления ртом и младший, который тут же попытался вырваться вперед, чтобы все рассмотреть. Они прошли по алому ковру, и их путь вел прямиком к ее аквариуму. Волк замерла, чувствуя на себе тяжесть десятков царственных взглядов. Они смотрели на нее, как на диковинную зверушку, с смесью шока, восхищения и холодного любопытства. Герта, получив позволение, выпрямилась и теперь наблюдала не за ней, а за монархами, ее лицо было спокойным щитом. Король заговорил, его голус громко и ясно звучал в наступившей тишине. Он хвалил Герту, ее доблесть, ее службу. Герта отвечала коротко и почтительно: «Благодарю вас, ваше величество». Тогда король, широко улыбнувшись, жестом обняв пространство, добавил: «И эта удивительная тварь! Она будет отлично смотреться в новом фонтане в саду или даже на балах во дворце, чтобы услаждать взоры гостей!» На лице Герты, всегда таком незыблемом, произошло немедленное и четкое изменение. Легкая, но отчетливая тень недовольства легла на ее черты. Она даже не пыталась это скрыть — сделала намеренно. Король, заметив это, удивился. Его брови поползли вверх. «Леди Герта? Что-то не так?» Голос Герты, когда она ответила, был твердым и чистым, как удар колокола, и прозвучал настолько громко в затихшем воздухе, что даже Волк вздрогнула. «Это — моя добыча, ваше величество. Приобретенная в ходе выполнения вашего приказа, с риском для моего корабля и людей. И… при всем моем глубочайшем к вам уважении, — она сделала крошечную, но весомую паузу, — я не хочу ее отдавать». Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Даже ветер, казалось, замер. Лицо короля отразило целую гамму чувств: изумление, мгновенное возмущение… а затем — внезапное вспоминание. Он будто бы что-то сообразил, посмотрел на ее стальную осанку, на ее непоколебимый взгляд, на которой лежала печать той самой силы, что держала королевство на плаву. Он слегка прокашлялся, отведя взгляд. «Хм… Да, конечно. Твоя добыча, твои правила. Пускай… пускай заберет себе. В награду за службу». Сказав это, он кивком дал знак двигаться дальше, к своему ждущему кораблю, будто поспешно закрывая неловкую тему. Вся процессия, как один организм, тронулась за ним. Герта же, не выразив ни облегчения, ни триумфа, повернулась к своему первому помощнику. «Астра. Отведи… добычу в мое поместье. В зимний сад, к пруду. Обеспечьте охрану и тишину». Затем, не взглянув больше на аквариум, она развернулась и шагнула в свою ожидающую карету — простую, строгую, без лишних гербов. Дверца захлопнулась, отделив ее от суеты, от монархов, от удивленных взглядов и от двух лиловых глаз, что в немом изумлении следили за ней из-за толстого стекла. Волк осталась одна посреди опустевшего причала, но уже под присмотром людей Герты. Ее везли не в королевский зверинец, а в ее поместье. Что это значило, она пока не знала. Но одно было ясно: та женщина, что могла сказать «нет» самому королю из-за какой-то «трофейной твари», была существом куда более сложным и непредсказуемым, чем все пираты и короли, вместе взятые. По прибытию в поместье, расположенное на уединенном участке скалистого побережья, аквариум снова подняли, пронесли через тенистый сад и, наконец, опустили в воду у небольшого деревянного пирса. Но это была не просто вода. Это был пруд, но таких размеров и очертаний, что слово «озеро» напрашивалось само собой. Вода в нем была прозрачно голубой, темно-зеленой у берегов, где отражались древние дубы и сосны, и изумрудной на солнце. В самом центре водоема находился небольшой, поросший мхом и папоротником остров, а на нем, склонившись к воде, стояла одинокая, величественная ива. Ее длинные, плакучие ветви почти касались поверхности, образуя естественный зеленый шатер. Воздух пахло сырой землей, цветущим жасмином и тихой, стоячей водой. Когда матросы осторожно вытащили Волка из аквариума и дали ей скользнуть в эту новую, огромную чашу, та на миг замерла от изумления. Затем, с тихим, радостным всплеском, она рванула вперед. Это было не плавание, а исследование. Она ныряла ко дну, ощущая под собой не доски трюма, а мягкий ил и холодные корни. Облетела остров, задевая боком свисающие ветви ивы. Обследовала каменную кладку старого пирса, с которого теперь свисали в воду ее цепи (длинные, но все же цепи). Увидела привязанную к нему маленькую, аккуратную лодку. Пространства было так много, что по сравнению с аквариумом это казалось целым морем. Она уже успела забыть о стенах, когда услышала звук шагов — не грубых сапог по палубе, а легких, мерных шагов по дереву пирса. Она всплыла, откинув с лица мокрые серебряные пряди, и посмотрела в сторону шума. И замерла. На пирсе стояла Герта. Но это была не та Герта, которую она знала. Не адмирал в синем строгом камзоле, не воительница в доспехах. На ней было платье. Простое по крою, из тяжелого темно-синего шелка, почти черного в тени, но отливающего глубоким сапфировым блеском там, где его касался солнечный свет. Рукава были длинными, слегка расклешенными, лиф — строгим, подчеркивающим ее невероятную, воинскую осанку, а юбка ниспадала мягкими, благородными складками. Волосы, обычно собранные в тугой, неумолимый узел, были распущены и лежали на плечах темной, волнующей волной, лишь слегка убраны с лица. На ней не было ни украшений, ни вышивки. Но в этой пугающей простоте была такая сокрушительная, ледяная элегантность, что дух захватывало. На Волка это подействовало с неожиданной силой. Она знала Герту силой, волей, угрозой. Видела ее красоту, но красоту клинка. А теперь… теперь она видела женщину. И на этой женщине все — от линий платья до падающих на плечи волос — смотрелось ошеломляюще. Это была красота иного порядка — не для восхищения, а для благоговейного молчания. Красота утеса, одетого в штормовое море, или одинокой ели на вершине скалы. Волк не произнесла ни звука. Она просто смотрела, широко раскрыв свои лиловые глаза, забыв на миг и про исследование, и про цепи, и про все на свете. Это зрелище было таким же неожиданным и захватывающим, как само это озеро посреди человеческих владений. Озеро было кристально чистым. Сквозь воду у пирса можно было разглядеть каждый камешек на дне, каждый стебель подводных растений. Но сейчас Волк меньше всего думала о чистоте воды. Герта, заметив ее застывший, пристальный взгляд, слегка наклонила голову. Уголки ее губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем едва уловимую улыбку. «На что уставилась, дикарка? Впервые платье видишь?» — голос ее звучал ровно, но без привычной команды, скорее с оттенком странного, почти неуместного здесь любопытства. Волк резко встряхнула головой, как бы отгоняя наваждение, и серебряные брызги полетели во все стороны. Ее бархатный голосок прозвучал без тени лукавства, с чистой, непосредственной искренностью: «Ты похожа на яблочко. Тёмное, сочное. То, что самое вкусное на дне корзины». На лице Герты, только что смягченном полуулыбкой, застыло полное, неподдельное изумление. Ее брови взметнулись, а в синих глазах отразилась такая буря непонимания, будто ей только что объявили, что вода горит. Она несколько секунд молчала, обрабатывая этот абсурдный комплимент-сравнение. «Спасибо…?» — наконец выдавила она, и это прозвучало не как благодарность, а как вопрос ко всей вселенной о справедливости такого сравнения. Неловкость висела в воздухе. Чтобы разрядить ее (или, возможно, от смущения), Герта опустилась на одно колено на краю пирса, ее темное платье мягко легло вокруг. Она протянула руку и, почти не задумываясь, коснулась пряди мокрых серебряных волос, выбившейся на плечо Волка. Волосы были удивительно мягкими и прохладными, как шелк, промоченный морской росой. «Почему? — спросила Герта тише, ее голос потерял оттенок насмешки. — Почему такое… прекрасное создание стало ошиваться с той мерзкой пиратской шушерой?» Вопрос, заданный так прямо и с такой нехарактерной для Герты интонацией (почти сожалением), вызвал мгновенную реакцию. Волк надулась. Ее щеки округлились, лиловые глаза сверкнули обидой. «Они не мерзкие! — выпалила она, и ее звонкий голосок зазвенел, как разбитый хрусталь. — Они наказывали плохих людей! Плохих капитанов, которые бьют матросов и выбрасывают за борт слабых! Они… они были веселыми! И давали мне фрукты!» С этими словами она сердито шлепнула ладонью по воде, обдав Герту легкой рябью, и отплыла подальше от пирса, к свисающим ветвям ивы, явно не желая больше позволять трогать свои волосы. Герта осталась сидеть на краю, ее рука замерла в воздухе. На ее лице боролись совершенно несовместимые чувства. С одной стороны, ее раздражала эта детская, упрямая защита отъявленных негодяев. «Наказывали плохих людей» — какая наивная, опасная глупость! Ее логичный, военный ум отвергал такое оправдание. Но с другой стороны… эта милота. Эта непосредственность, с которой Волк надулась, этот звонкий, почти птичий голосок, защищавший «веселых» друзей, эта смесь обиды и искренней веры… Это вызывало в Гёрте что-то странное, теплое и абсолютно чуждое. Что-то, от чего где-то глубоко, под слоями льда и долга, слабо шевельнулось. Она не понимала, что ей с этим делать. Раздражение от того, что это существо позволяет себе такие вольности и такие глупые суждения? Или это непонятное, щемящее чувство, вызванное ее абсолютной, дикой искренностью? Герта медленно поднялась, отряхнув несуществующие пылинки с платья. Она посмотрела на серебристую фигуру, скрывшуюся в зеленой пелене ивовых ветвей. ««Яблочко»… — пробормотала она про себя с легким, почти недоуменным покачиванием головы. — И «веселых пиратов». Господи помилуй». Но в строгости этих слов не было уже прежней ледяной твердости. Было что-то иное — усталое, озадаченное и, возможно, в самой малой степени, тронутое. Неделя в поместье пролетела в странном, заведенном ритме, похожем на тиканье часов в пустой комнате. Каждый день, ближе к вечеру, когда длинные тени от дубов ложились на водную гладь озера, на пирсе появлялась Герта. Не в парадном платье, а в простом, темном домашнем одеянии, но с той же незыблемой прямотой в спине. Их «общение» было односторонней рекой, текущей в одном направлении. Серебряный Волк оказалась неистощимым рассказчиком. Ее бархатный голосок, звонкий и эмоциональный, наполнял тишину сада непрерывным потоком сознания. Она с жаром и обилием жестов (всплескивала водой для иллюстрации) описывала, как её «весёлые друзья-пираты» «наказывали» какого-нибудь «плохого капитана с лицом, как у старой селёдки». В её рассказах злодеи были карикатурно ужасны, а пираты — благородными мстителями в лохмотьях, раздающими награбленные апельсины справедливо обиженным. Она жаловалась на наглых уток, которые пытались украсть её яблоки, и с гордостью рассказывала, как отгоняла их, брызгаясь и щелкая зубами. Ей нравилось плавать у самого дна и разглядывать камни, но не нравилось, «когда тихо и скучно». А ещё она, щурясь, заявила, что «причёска Герты скучная и страшная»(простой хвост), и что она сама её боится… хотя говорила это, подплывая к самому краю пирса и с любопытством разглядывая складки темной ткани на коленях женщины. Герта просто слушала. Она сидела неподвижно, подобно каменной глыбе на берегу, её лицо было привычной маской невозмутимости. Но внутри царил иной пейзаж. Её острый, стратегический ум, привыкший извлекать из любых слов суть, полезные данные, раз за разом натыкался на красивый, бессмысленный песок. Она пыталась — методично, с ледяным терпением — встроить свои вопросы в этот поток: «И сколько же было этих… весёлых друзей, когда они «наказывали» капитана с тремя кораблями?» «…А потом мы все ели ананас! Его привезли с далёкого жаркого острова, он колючий снаружи и сладкий внутри!» «…Они говорили, откуда они родом? Какие у них были… знаки, шрамы?» «…А у одного был попугай! Красный! Он кричал «дурак!», когда мы играли в кости!» Попытки были тщетны. Информация о местоположении баз, количестве людей, приметах — всё тонуло в море ярких, бессвязных деталей о вкусе фруктов, глупости птиц и странностях человеческих причесок. Это было подобно попытке выловить жемчуг из воды, насыщенной блестящим, но бесполезным бисером. Ирония ситуации не ускользала от Герты. Она, Великий Адмирал, перед которым трепетала половина Европы, часами сидела у пруда, слушая, как мифическое морское существо жалуется на уток и восхваляет достоинства ананасов. Её раздражение от бесплодности миссии боролось с чем-то другим — с почти гипнотическим, успокаивающим эффектом этой бессмысленной болтовни. Это был шум, не имеющий отношения к войнам, политике, долгу. Абсолютная, невинная бессвязность. И в строгой, расписанной по минутам жизни Герты это стало странным, необъяснимым ритуалом: приходить, слушать звонкий голос, смотреть, как серебристый хвост мелькает в темной воде, и на время отключать тот часть мозга, что постоянно вычисляла угрозы и строил стратегии. Она уходила с пирса каждый вечер, не получив ни крупицы нужной информации. Но иногда, поднимаясь по тропинке к дому, она ловила себя на том, что её плечи чуть менее напряжены, а в ушах еще звенит эхо смешливого: «…а потом попугай украл его носовой платок!». И это было так же необъяснимо, как и все, что связано с этим существом.