Синдром Непринятого

      Он почти успокоился, почти поверил, что этот день обойдётся без привычного унижения. Цифры на листе складывались в ровные строчки, ручка скользила по бумаге почти медитативно, и даже странное головокружение, которое мучило его с самого утра, начало понемногу отступать. Вова почти выдохнул. Почему-то на секунду ему показалось, что тишина в классе — это знак. Может, сегодня они устали. Может, им надоело. Может, он просто растворился в серой школьной атмосфере настолько, что его перестали замечать — а это было бы лучшим, что могло случиться за последние месяцы.

Но он снова ошибся, как всегда

      Вдруг его мысли прервал резкий толчок по спине — кто-то с размаху ударил ладонью между лопаток, отчего Вова клюнул носом в парту. Ручка вылетела из пальцев и покатилась куда-то под соседнюю парту, где сидели еще более лояльные к нему ребята. В голове на секунду помутилось — то ли от удара, то ли от внезапности, то ли от того, как гулко стукнулась грудина о край стола. Вова замер, часто заморгав, пытаясь понять, что вообще произошло. — Ой, прости, не заметил, — раздался сзади притворно-виноватый голос Азамата. Кайтов говорил так, будто случайно наступил на муху — с лёгкой брезгливой усмешкой, которая не пряталась, а наоборот — выставлялась напоказ. — Ты такой мелкий, Спиридонов, что тебя реально не видно, ПРОСТО слился с окружением.       Кайтов довольно хохотнул, протягивая руку, чтобы взъерошить Вовины волосы. Жест, который мог бы показаться дружеским, если бы не контекст и если бы не взгляды, если бы не тяжесть этой ладони, которая уже не раз оказывалась на затылке Вовы — перед тем как его лицо встречалось с партой или стеной. Но Владимир инстинктивно дёрнулся, сжимая челюсти. Он уже знал, что за этим последует. Он изучил эту последовательность, как таблицу умножения, которую выучиваешь не потому, что хочешь, а потому что иначе тебя убьют на следующей контрольной.Он не поднял головы, не посмотрел на Азамата — Не трожь его, Кайтов, а то у тебя рука будет вся в его жире или же он плакать начнёт, — бросила через плечо Даша, даже не оборачиваясь, лениво крутя в пальцах ручку. Её голос звучал так, будто она комментировала погоду — дождливо, серо, ничего не поделаешь. — Его жирные потные пакли тут не нужны       Класс захихикал, Сережкина громче всех — она никогда не упускала случая показать Дашке свою лояльность. Её смех был острым, как осколок стекла, и резал где-то в груди, даже если формально эти слова были не про него, а может, про него. Вова давно перестал разбирать оттенки, всё сливалось в один сплошной гул.       Вова опустил взгляд в лист, чувствуя, как краснеют уши, он не плаксивый. Никогда не был, когда умерла мама — он почти не плакал. Бабушка тогда держала его за плечи и говорила, что он держится молодцом, что горе нужно пережить, а не выплескивать на окружающих. Может, он с тех пор и разучился. Может, ему просто некуда было деть эту влагу, и она застревала где-то глубоко, превращаясь в ком, который невозможно проглотить. Но ком в горле появлялся каждый раз, когда голосов становилось слишком много. Когда его становилось слишком мало для этого помещения, для этих людей. Когда он сидел за партой и чувствовал себя не человеком, а мишенью — той самой, на которую указывают пальцем и смеются, потому что она не может ударить в ответ. «Не обращай внимания, — сказал он себе. Это была старая, заезженная пластинка, которую он прокручивал в голове каждое утро перед входом в школу. — Они просто хотят реакции. Не давай им реакции». Но пустота не краснеет, а он краснел и ненавидел себя за это, а потом он услышал другой голос. — Отвали от него, Кайтов. Ты уже контрольную на три решил? Иди догоняй, пока Рина с тебя примеры не списала. Принцип говорил лениво, даже не повышая тона — просто так, между делом, поправляя резинку на запястье. Голос Матвея всегда звучал чуть насмешливо, чуть свысока, но сейчас в нём не было той привычной издевательской нотки. Он был ровным, почти скучающим. Как будто он просто констатировал факт: Кайтов — дурак, Спиридонова трогать не надо, все свободны, но Вова заметил, как Матвей скосил на него взгляд, всего на секунду, короткий, внимательный, почти изучающий. Этот взгляд скользнул по его лицу, задержался на покрасневших ушах, на сжатых губах, на дрожащих пальцах, которые всё ещё сжимали край парты. И в этом взгляде не было жалости, жалость Вова научился распознавать мгновенно — она пахла снисхождением и всегда предвещала что-то плохое, там было что-то другое, что-то, от чего внутри стало тесно.И от этого взгляда внутри что-то странно ёкнуло.       Не страх, не благодарность, что-то другое — горячее, неуместное, заставляющее пальцы сильнее сжимать ручку. Вова замер, чувствуя, как кровь приливает не только к ушам, но и к щекам, к шее, куда-то в грудь, где сердце вдруг начало отбивать какой-то бешеный ритм, совершенно не вовремя, совершенно некстати, он хотел бы объяснить это страхом, он хотел бы назвать это обычной нервной реакцией на стресс. Но что-то внутри подсказывало — нет, всё сложнее. «Идиот, — подумал о себе Вова с такой злостью, что на секунду даже забыл про Азамата. — Он тебя жалеет, всего лишь жалеет… или не жалеет? Играет? Провоцирует? У него тысяча причин, и ни одна из них не та, о которой ты думаешь». Но мысли путались, в голове было слишком шумно. — Принцип, ты нашёл кого защищать, — усмехнулся Кайтов, возвращаясь на своё место. Его голос звучал уже не так уверенно — в нём проскользнула какая-то неловкость, словно он не ожидал, что Матвей вообще влезет. — У тебя что, вкус на неудачников? — А у тебя — на тех, кто поумнее? — парировал Матвей, и в его голосе вдруг проскользнула сталь, та самая, которая делала его Принципом — опасным, непредсказуемым, тем, с кем лучше не связываться. — Или ты просто по росту выбираешь? На секунду повисла тишина, такая густая, что стало трудно дышать. Даже Даша замерла, приподняв бровь — видимо, ей тоже показалось странным, что Матвей, который обычно молчал, когда дело касалось Спиридонова, вдруг встал на его сторону. В классе кто-то нервно хихикнул, но быстро замолк.       Но Азамат только сплюнул в сторону и отвернулся, бормоча что-то про «пидорские разговоры». Он не любил, когда ему перечили, особенно при всех, особенно из-за такого, как Вова. Матвей не ответил, он смотрел прямо перед собой, барабаня длинными пальцами по крышке парты. Этот звук — тихий, ритмичный — почему-то действовал на нервы сильнее, чем крики. И когда Вова случайно поймал его взгляд в отражении оконного стекла — мутном, грязном, разбивающем лица на фрагменты, — ему показалось, что Матвей смотрит прямо на него, сквозь стекло, сквозь шум, сквозь всё, или ему только показалось, или он просто хотел, чтобы это было правдой.       Сердце забилось быстрее, настолько, что Вова испугался — вдруг кто-то услышит этот грохот, вдруг поймут, вдруг увидят, как он реагирует на обычный взгляд парня, который вчера на перемене кинул в него мятой бумажкой и назвал «овощем». Мысли заметались, как перепуганные птицы.       «Ты с ума сошёл, — сказал он себе максимально жёстко. — Ты вообще в своём уме? Он часть их, он не отличается, совершенно ничем, он такой же. Улыбнулся — и что? Может, у него дергается глаз. Может, он насмехается, может, он просто ждёт, когда ты расслабишься, чтобы вмазать побольнее».       Вова заставил себя снова посмотреть в лист с заданиями, цифры плыли. Они растекались перед глазами, как мокрые чернила, отказываясь складываться в уравнения, пример не получался, второй — тоже. Голова кружилась ещё сильнее — теперь уже точно не от болезни, а от этого липкого, тревожного чувства, которое поселилось где-то в солнечном сплетении и пульсировало в такт сердцу. Рубашкина снова оглянулась на него, и выражение её лица было обеспокоенным — по-настоящему, а не наигранно. Милана приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но только вопросительно приподняла брови. Вова лишь помотал головой, давая понять, что всё нормально. Он даже выдавил из себя нечто похожее на улыбку — кривую, жалкую, которая, наверное, сделала его ещё более жалким в её глазах, но что он мог сказать? «Всё отлично, просто один человек на меня посмотрел, и теперь я не могу дышать»? Ничего не нормально.       Потому что минуту назад его защитил человек, который обычно смеётся над ним громче всех. И это уже само по себе выбивало почву из-под ног, но хуже было другое, потому что это вызвало в груди не облегчение, не благодарность, не надежду на спасение, а какую-то липкую, опасную, почти болезненную надежду. На то, что за этим что-то стоит, что взгляд был не случайным, что Матвей не просто так встал на его сторону.       А надежда в этом классе — роскошь, которую Вова не мог себе позволить. Он повторял это себе каждое утро, выходя из дома, но знание и чувство — разные вещи. И сейчас чувство побеждало с разгромным счётом.       Он так и просидел остаток урока, не в силах сосредоточиться. Списал половину у Рины, мысленно благодаря её за то, что она просто положила листок на край его парты, не задавая вопросов, а сам всё прокручивал в голове одну и ту же сцену: Матвей говорит «отвали от него», Матвей смотрит на него в отражении, Матвей… Этот момент, когда ему показалось, что он улыбнулся.       «Показалось, — думал Вова. — Обязательно показалось, у тебя паранойя, у тебя уже крыша едет от этой школы. Ты готов принять любую подачку, любой намёк на доброту, даже если это ловушка».       Но внутри теплилось что-то глупое, детское, отчаянное. То, что он давно похоронил вместе с мамой и своим старым «нормальным» миром. То, что сейчас разгоралось с новой силой, обжигая рёбра изнутри.После урока он вышел в коридор одним из последних, не торопясь складывая вещи. Вова всегда выходил последним, это была привычка — пропустить всех вперёд, чтобы не толкаться, не нарываться, не давать лишнего повода, но сегодня он задержался ещё и потому, что руки дрожали, так мелко, противно. Он никак не мог попасть молнией рюкзака в паз, и это бесило его до слёз, когда он, наконец, справился и вышел, коридор уже почти опустел. Первый звонок давно прогремел, и редкие опоздавшие торопливо шмыгали в кабинеты, не глядя по сторонам. Вова повернул к лестнице, собираясь спуститься на первый этаж, когда чья-то рука схватила его за локоть и резко дёрнула в пустой пролёт.Он не успел испугаться, не успел дёрнуться. Только сердце сделало очередное кульбит, и перед глазами на секунду потемнело. — Ты чего такой дерганый?       Матвей стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене, и разглядывал его как задачку, которую никак не мог решить, в зубах у него не было жвачки — впервые за всё время, заметил Вова машинально. Пальцы Матвея были пусты, и это почему-то делало его менее расслабленным, более… настоящим, что ли.Вова перевёл дыхание, локоть всё ещё горел там, где секунду назад были чужие пальцы. Он потер это место ладонью, стараясь не встречаться взглядом. — Нормальный я, — буркнул Вова, надеясь, что голос прозвучал твёрже, чем он себя чувствовал. — Отстань, Принцип, опоздаем. Но Матвей не двигался и это было хуже всего — то, что он стоял и смотрел, не смеялся, не уходил, а просто смотрел. — Нормальные так не краснеют на ровном месте, — заметил Матвей. В его голосе не было насмешки, только странная, почти незнакомая внимательность, от которой Вове хотелось провалиться сквозь землю. Или вжаться в стену и замереть, как хамелеон. Или… или чтобы Матвей не останавливался, продолжал смотреть. — Слушай… Ты после уроков куда? Вопрос повис в воздухе, такой обычный, такой простой, но почему-то Вова не мог на него ответить сразу. В голове пронеслась тысяча вариантов — зачем ему это знать? Куда он клонит? Это снова розыгрыш? Сейчас он уйдёт, а за углом стоит Дашка с телефоном, и завтра вся школа будет смотреть видео, как Спиридонов ведётся на дешёвую провокацию? «Ты слишком много думаешь, — сказал он себе. — Просто ответь». — Домой, — выдавил он, коротко и сухо. Без намёка на приглашение. — Я провожу. Это прозвучало не как вопрос и не как приказ. Скорее как утверждение, которое не предполагало возражений, как будто Матвей уже всё решил за них двоих. От этого у Вовы внутри всё сжалось — и тут же горячо запульсировало где-то под рёбрами. — Зачем? — сипло спросил он. Внутри всё кричало: «Потому что тебе одиноко, потому что ты хочешь компании, потому что ты идиот и тебе нравится, когда тебя мучают, только бы не быть одному». Но вслух он произнёс только это слово. И ненавидел себя за то, как оно прозвучало — слабо, почти умоляюще.       Матвей сделал шаг вперёд, потом ещё один. Вова машинально отступил — и упёрся спиной в холодную стену. Сердце колотилось где-то в горле, их разделяло теперь меньше вытянутой руки, в лёгких вдруг стало тесно, как будто весь воздух в коридоре закончился. И от этого запаха — дешёвого табака, мятной жвачки и ещё чего-то неуловимо чужого, личного, от чего внутри всё переворачивалось — у Вовы закружилась голова окончательно, он зажмурился на секунду, пытаясь взять себя в руки, когда открыл глаза — Матвей всё ещё стоял на месте, не приближался больше, но и не отходил.       Принцип наклонился — так, чтобы никто из проходящих мимо не услышал и этот жест — почти интимный, почти запретный — заставил Вову забыть, как дышать. — А затем, Спиди, — тихо сказал он, и в его серых глазах мелькнуло что-то живое, настоящее, что-то, от чего у Вовы задрожали колени, — что без меня тебя эти шакалы сожрут, уже сожрали бы и мне это… не нравится.       Он отстранился первым. Развернулся и пошёл вверх по лестнице, даже не оглянувшись. Его шаги гулко разносились в пустом пролёте — тик-так, тик-так. И каждый шаг отдавался где-то в груди Вовы тупой, ноющей болью, а Вова остался стоять, прижимая ладонь к тому месту на локте, где секунду назад горели следы чужих пальцев. Он стоял так долго, что прозвенел звонок на второй урок. Он стоял так долго, что мимо пробежала какая-то запыхавшаяся учительница и бросила на него странный взгляд.Сердце колотилось где-то в горле, и он никак не мог сглотнуть этот ком. «Это ничего не значит, — сказал он себе в тысячный раз. — Он просто играет, они все просто играют, ты нужен ему для чего-то. Может, пари, может, скучно, может, он хочет посмотреть, как ты сломаешься окончательно».       Вова не знал, он вообще ничего не знал. Он был потерян, испуган и — что хуже всего — надеялся. Надеялся на то, что за этим последует что-то ещё, что завтра Матвей снова заступится, что после уроков он снова будет ждать у выхода, что этот странный, пугающий, притягательный человек с пирсингом в губе и вечно насмешливыми глазами действительно хочет его… Чего? Защиты? Дружбы? Или чего-то большего, о чём Вова боялся даже думать? Он медленно спустился по лестнице, прошёл мимо вахтёрши, которая даже не подняла головы от кроссворда, и вышел на школьное крыльцо. Холодный ноябрьский ветер ударил в лицо, и это помогло — чуть-чуть, на грани. Он сделал глубокий вдох и выдохнул облачко пара. «Завтра, — подумал он. — Завтра будет новый день. И я посмотрю, что он сделает». Но в глубине души он уже знал, что проиграл, потому что сейчас, в этот самый момент, стоя на пустом школьном дворе, он ждал. Ждал, что Матвей выйдет следом.И, кажется, это ожидание было самым опасным, что случалось с ним за последние годы.

***

      Стоял на крыльце, сжимая в кармане замерзшими пальцами ключи от квартиры, и смотрел на дверь школы. Каждое движение в мутных стеклах заставляло сердце пропускать удар — а вдруг это он? А вдруг сейчас выйдет, поправит свою дурацкую сумку на одном плече, достанет наушник и скажет что-нибудь вроде «ну чего встал, пошли»?       Но дверь открывалась только для учителей, спешащих к своим машинам, и для малышни из началки, которая выбегала гурьбой, оглушая округу визгом. Матвея среди них не было.       «Потому что у него урок, идиот, — сказал себе Вова, спускаясь по ступенькам. — Потому что он не собирался тебя ждать. Потому что он сказал «я провожу» в контексте «после уроков». Всех уроков, а не после первого же».       Он чувствовал себя глупо. Так глупо, как не чувствовал себя давно, может, никогда. Краска стыда ползла по шее, и даже холодный ветер не мог её согнать.       Дорога до дома заняла пятнадцать минут — обычно он тратил двадцать, но сегодня ноги несли его быстрее или ему просто хотелось оказаться в безопасной тишине бабушкиной квартиры, где никто не смотрит прожигающими взглядами, где не нужно гадать, что значит чья-то улыбка.       Квартира встретила его запахом старых обоев и пирогов с капустой. Бабушка возилась на кухне, что-то напевала себе под нос — старую советскую песню, которую Вова слышал с детства и никогда не знал названия. Сейчас этот мотив показался ему почти болезненно родным. — Вова? Ты уже? — Бабушка выглянула из кухни, вытирая руки о фартук. Её лицо, изрезанное морщинами, мгновенно стало обеспокоенным. — Что-то случилось? Ты бледный. Опять не позавтракал? — Всё нормально, ба. — Он повесил куртку на крючок, стараясь не встречаться с ней глазами. — Уроки отменили. Первый. — Какие уроки? Физру? — Бабушка недоверчиво прищурилась, но спорить не стала. — Садись, суп горячий. И не смей отказываться. Он сел за стол, уткнулся носом в тарелку и понял, что есть не может. Ложка застревала где-то на полпути ко рту, потому что мысли всё время возвращались в школьный коридор. К стене, к руке на локте, к голосу, сказавшему: «Мне это не нравится». «Что именно ему не нравится? — думал Вова, механически пережевывая картошку. — Что меня обижают? Или что я это терплю? Или что он вынужден на это смотреть?» Вопросов было больше, чем супа в тарелке.       После обеда он ушёл в свою комнату — маленькую, с облезлыми обоями и старым письменным столом, на котором дед когда-то делал чертежи. Здесь пахло бумагой и временем, здесь было безопасно.       Вова лёг на кровать, уставился в потолок и попытался проанализировать ситуацию как взрослый человек, как будто это была задача по математике. Дано: Матвей Принцип — популярный, дерзкий, иногда жестокий. Вова Спиридонов — изгой, объект насмешек. Событие: Принцип заступился. Вопрос: почему? Вариант А: Ему действительно не нравится буллинг. Но тогда почему он сам в нём участвует? Почему вчера кидал бумажки? Почему позавчера назвал «овощем»? Почему неделю назад смотрел и ухмылялся, когда Азамат вылил воду из бутылки в Вовин рюкзак? Вариант Б: Он делает это, чтобы потом было больнее. Сближается, усыпляет бдительность, а затем наносит удар. Вова такое видел. В фильмах. В жизни. Это работало всегда. Вариант В: Ему просто скучно. А Вова — удобная игрушка, которую можно вертеть и так, и эдак. Вариант Г: …       Он зажмурился, прогоняя вариант Г. Вариант Г был слишком страшным. Вариант Г предполагал, что в серых глазах Матвея действительно было что-то живое, что-то, что не вписывалось в схему «жертва-агрессор»что-то, что делало всё это не игрой, а чем-то другим.       «Не смей, — приказал он себе. — Не смей даже думать об этом. Ты не в том положении, чтобы строить догадки. Ты — мишень. У мишеней нет права выбирать, кто в них стреляет».

***

      На следующий день Вова шёл в школу как на эшафот.Он вышел из дома на десять минут раньше обычного — не потому, что хотел, а потому что не спал всю ночь и решил, что лучше уж мёрзнуть на остановке, чем лежать и смотреть в потолок. В рюкзак он проверил три раза — всё ли на месте. Он чувствовал себя солдатом перед боем, который знает, что проиграет, но всё равно идёт.В раздевалке было пусто. Только Милана поправляла шарф перед зеркалом и, увидев его, слабо улыбнулась. — Привет, Вов. — Привет, — ответил он, вешая куртку подальше от чужих вешалок. Она помялась на месте, явно что-то хотела сказать, но потом просто кивнула и вышла. Вова остался один. В тишине. В предчувствии. Первый урок был историей. Кабинет находился на третьем этаже, и Вова специально пошёл дальней дорогой — через западную лестницу, где обычно никого не было. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал сзади шаги. — Владимир Спиридонов, стойте.       Он замер, как кролик перед удавом, обернувшись.Матвей стоял в трёх шагах, запыхавшийся — будто бежал. Волосы выбились из-под невидимой резинки, на щеке красовалась полоса от чего-то чёрного — то ли грязь, то ли чернила. Глаза были серьёзными, не насмешливыми и даже не веселыми. — Ты вчера ушёл, — сказал Матвей, это был не вопрос. — У меня были дела, — соврал Вова, надеясь, что голос не дрожит. — Дела — Матвей усмехнулся, но как-то невесело. — Спиди, ты врёшь как дышишь. Я ждал тебя после пятого урока, у меня окно было. А ты свалил после первого.       Вова моргнул. Сердце сделало кульбит и замерло где-то в районе горла. — Ты… ждал? — Сказал же — провожу, — Матвей пожал плечами, делая вид, что это самая обычная вещь на свете. Но его пальцы нервно теребили край рукава, и Вова заметил это. — Ты не дождался, сам виноват. — Я думал… — Вова замолчал, не зная, что сказать. — Много думаешь, — перебил Матвей. — Это твоя проблема. Думаешь, а надо просто делать.       Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Теперь они стояли так же близко, как вчера в пролёте. Вова чувствовал запах его духов — резких, дешёвых, но почему-то будоражащих. И этот взгляд — серый, глубокий, в котором отражался весь коридор и сам Вова, маленький, испуганный, но почему-то не отступающий. — Сегодня после уроков, — сказал Матвей. Не спросил, а сказал. — Жди у выхода и не уходи. — А если я не хочу? — вырвалось у Вовы прежде, чем он успел подумать.       Матвей на секунду замер. А потом уголок его губ дёрнулся вверх — в улыбке, которую Вова никогда раньше не видел, не насмешливой, не снисходительной — А ты хочешь, Спиди, — тихо сказал он. — Просто боишься себе в этом признаться.       И ушёл. Быстро, не оглядываясь, оставил Вову стоять посреди коридора с бешено колотящимся сердцем и с единственной мыслью, которая крутилась на повторе: «Он знает, он видит, он понимает что-то, чего я сам про себя не понимаю».       Весь день прошёл как в тумане. Вова сидел на уроках, смотрел в доску и ничего не видел. Он слышал, как Даша снова отпускала шуточки в его сторону, как Азамат пинал его стул, как кто-то бросил в него скомканную бумажку, но это всё было где-то далеко. На периферии, потому что всё его существо было сосредоточено на человеке, который сидел через два ряда и иногда — совсем иногда — бросал на него короткие взгляды.       В четвёртый раз, когда их глаза встретились, Матвей медленно поднёс палец к губам — туда, где серебряное кольцо пирсинга поблёскивало в свете ламп — и слегка улыбнулся. Жест, который мог означать что угодно. «Тише», «Молчи», «Я вижу тебя», «Я знаю». Вова отвернулся первым, потому что иначе бы сгорел.       После шестого урока он вышел из кабинета последним, специально. Ждал, пока уйдёт учитель, пока разойдутся одноклассники, пока шум в коридоре стихнет, а потом медленно, стараясь не трястись, пошёл к выходу.

***

      Матвей стоял на крыльце, прислонившись к перилам, смотрел куда-то вперёд, на серое ноябрьское небо, во рту — жвачка. Пальцы — в карманах широких джинсов, он выглядел расслабленным, почти скучающим, но когда Вова вышел, его голова повернулась мгновенно. — Думал, не придёшь, — сказал Матвей, выплюнув жвачку в урну. — Думал, ты пошутил, — ответил Вова, чувствуя, как холодный ветер кусает щёки. — Я не шучу про такие вещи. — Идём, — бросил Принцип через плечо, ив его голосе не было вопроса.       Они шли молча, сначала через школьный двор, потом через сквер, потом вдоль дороги, где редкие машины разбрызгивали лужи. Матвей шёл чуть впереди, и Вова смотрел на его спину, на то, как ветер играет с длинными волосами, как сумка болтается на одном плече, как иногда он оборачивается — проверить, не отстал ли. «Как собачку ведёт», — подумал Вова с горечью. Но горечь была слабой. Её перебивало другое чувство — тёплое, разливающееся где-то в груди.       Они остановились на перекрёстке, светофор горел красным. Вова поднял глаза и понял, что Матвей смотрит на него. — Ты всегда такой напряжённый? — спросил Принцип. — Или только рядом со мной? — Я… не напряжённый, — соврал Вова. — Просто… — Боишься? — Матвей склонил голову набок. — Боишься, что я тебя при всех отмудохаю? Или что-то похуже сделаю? Вова промолчал. Потому что правда была одновременно и да, и нет. — Я не трону тебя, — сказал Матвей, и в его голосе вдруг проступила усталость. — И другим не дам. Если ты, конечно, сам не попросишь. — Зачем я тебе? — вырвалось у Вовы. Матвей посмотрел на него долгим взглядом. Светофор мигнул зелёным. Где-то сзади загудела машина. — Хороший вопрос, — наконец сказал он. — Я тебе завтра отвечу, если до завтра доживёшь. Он развернулся и пошёл через дорогу. Вова остался стоять, глядя ему вслед. Матвей прошёл половину перехода, остановился и обернулся. — Ты идёшь? Или так и будешь стоять, пока не замёрзнешь?       И, переходя дорогу, поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не думает о том, что скажут одноклассники. Не думает о том, что будет завтра. Не думает ни о чём, кроме одного: человек, который идёт рядом с ним, только что сказал «я не трону тебя». И Вова почти поверил, почти.