Аромат, что обжигает душу

Мысли бились в черепе, как пойманные птицы, бьющиеся о стекло. «Не ненавижу тебя.» «Не ненавижу тебя.» Эти слова Гарри Поттера стучали в висках навязчивым, безумным ритмом. Драко шёл, почти бежал по пустынным коридорам седьмого этажа, не видя ничего перед собой. Каменные стены, старинные гобелены, мерцающие факелы — всё это было размытым фоном для внутреннего хаоса. Он сжал кулаки, стараясь вонзить ногти в ладони. Боль должна была вернуть ясность. Но вместо ясности приходили другие ощущения: призрачное тепло на губах, которые он чувствовал во сне, пронзительный взгляд зелёных глаз в утренней башне, его собственное имя, произнесённое тем низким, хрипловатым голосом. Его тело, предательское тело, отзывалось на эти воспоминания не дрожью отвращения, а странным, сжимающим спазмом где-то глубоко внутри. Стыд и ярость боролись с чем-то ещё — с пугающим, сладким ожиданием, от которого перехватывало дыхание. «Заступился за меня, — проносилось в голове сквозь туман сознания. — Рассказывал им… что я на грани. Что загнан в угол. Сволочь. Самодовольная, благородная сволочь! Ему что, делать нечего, кроме как анализировать моё состояние?» Но под этим гневом копилось что-то иное. Ощущение, что его увидели. По-настоящему. Не как Малфоя, наследника позора, а как… человека. Сломанного, напуганного, но человека. И этим человеком оказался Гарри Поттер. Тот, кого он должен был ненавидеть больше всех на свете. Его ноги сами понесли его прочь от оживлённых мест. Он не мог вынести мысли встретить кого-то — особенно своих однокурсников из Слизерина с их колкими намёками, или, что хуже, гриффиндорцев. Он метался, как загнанный зверь: прошёлся мимо библиотеки, свернул к Северной башне, застыл у высокого стрельчатого окна, глядя на унылый, серый пейзаж. Но стены замка словно сжимались вокруг него. Ему нужна была не просто тишина. Ему нужна была небытие. Полное, абсолютное исчезновение. И тогда он вспомнил. Выручай-комната. Место, которое становится тем, что тебе нужно. Ему нужно было скрыться. Исчезнуть. Перестать существовать хотя бы на время. С решимостью отчаяния он зашагал к знакомому участку стены напротив гобелена с Варнавой Вздрюченым. Три раза прошёл мимо, отчаянно думая: «Мне нужно место, где меня никто не найдёт. Где я смогу быть один. Совсем один. Без мыслей, без воспоминаний, без… него». Дверь материализовалась, гладкая и неприметная. Драко втолкнулся внутрь, и она бесшумно захлопнулась за ним. Тишина. Густая, бархатная, давящая. Комната откликнулась на его запрос. Это было не бесконечное хранилище прошлых лет, не тренировочный зал. Это было нечто среднее между кельей и пустым белым кубом. Ни окон, ни мебели, только мягкий, рассеянный свет, лишённый источника, и абсолютная, гробовая тишина. Именно этого он и хотел. Но теперь, когда блондин этого добился, одиночество навалилось на него с невыносимой тяжестью. Он прислонился к стене и медленно съехал на пол, обхватив колени руками. Здесь не было никого, кто мог бы увидеть его слабость. И поэтому маска окончательно треснула. Он закрыл лицо руками, но слёз не было. Была лишь сухая, надрывающая икота, тело содрогалось в немом рыдании от напряжения, страха и той невыносимой путаницы чувств. «Что со мной происходит? Что он со мной делает?» Прошло пять минут. Десять. Время в комнате текло иначе. Его дыхание немного выровнялось. Мысли, хоть и мрачные, перестали нестись вихрем. Он почти начал верить, что здесь, в этой искусственной пустоте, он сможет перевести дух, собрать осколки своей былой уверенности. И тут дверь приоткрылась. Драко замер, не веря своим глазам. Это было невозможно. Выручай-комната не могла подвести. Она должна была скрывать его. В проёме стоял Гарри Поттер. Он был слегка запыхавшимся, будто бежал, в его руке был зажат смятый лист пергамента, который он быстро сунул в карман. Его взгляд метнулся по комнате и мгновенно нашел Драко, прижавшегося к стене в углу. Лёд и огонь одновременно хлынули по жилам Драко. Ужас. И дикое, неконтролируемое облегчение. — Как?.. — сорвался с его губ хриплый шёпот. Он отшатнулся, пытаясь вжаться в стену, стать её частью. — Я всегда найду, — просто сказал Гарри. Его голос звучал глухо в тихом пространстве. Он сделал шаг внутрь, и дверь исчезла, оставив гладкую поверхность стены. Ловушка захлопнулась. — Даже если ты будешь прятаться. Драко вскочил, инстинкт самосохранения наконец пересилив оцепенение. Он бросился к тому месту, где была дверь, отчаянно водя ладонями по стене, ища хоть какую-то щель, зацепку. — Откройся! — прошипел он, паникуя. — Мне нужно выйти! Немедленно! Но комната молчала. Она выполнила его первичный запрос — стать убежищем. А теперь, казалось, наблюдала. Сильные руки схватили Малфоя за плечи, развернули и прижали спиной к холодной, гладкой поверхности стены. Гарри стоял так близко, что Драко чувствовал его дыхание, ощущал тепло его тела через тонкую ткань одежды. Он попытался вырваться, но хватка была железной. — Отстань! Дай мне уйти! — рычал Драко, но в его голосе была истерическая нота, лишавшая угрозы всякой силы. — Нет, — сказал Гарри. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. В зелёных глазах горел тот самый огонь, который Драко видел утром — не гнев, а какая-то безжалостная решимость. — Ты снова убежишь. Снова запрёшься. А я устал от этой игры, Драко. — Не называй меня так! — взвыл Драко, пытаясь оттолкнуть его. Но его собственные руки, упёршиеся в грудь Гарри, казались слабыми, беспомощными. — Почему? Потому что это правда? — Гарри наклонился ближе, и его слова, тихие и чёткие, падали, как капли раскалённого металла, прямо в душу. — Потому что, когда я говорю «Драко», ты слышишь не фамилию, не титул, не проклятие? Ты слышишь себя. И это тебя пугает больше всего. — Ты ничего не понимаешь! — Драко извивался, но пространства для манёвра не было. Весь мир сузился до этой стены, до этого тела, прижимающего его, до этого взгляда, который не отпускал. — Я понимаю, что ты сломлен. Что ты в аду. И я не хочу, не хочу больше делать вид, что мне всё равно, — слова Гарри лились, обнажённые и страшные в своей прямоте. — Ты для меня не безразличен, Драко. Никогда не был, по правде говоря. Даже когда я тебя ненавидел, ты занимал в моей голове слишком много места. А теперь… теперь я вижу тебя настоящего. И я хочу… я хочу быть тем, кто стоит на твоей стороне. Кто защищает тебя. Не от других. От тебя самого. От этого… этого саморазрушения. Драко слушал, и его разум отказывался воспринимать смысл. Это было невозможно. Бред. Издевательство какое-то изощрённое. Но в голосе Гарри не было ни капли насмешки. Была только серьëзность, которая прожигала всю душу блондина. — Замолчи… — прошептал он, но это уже была не угроза, а мольба. Его голос дрожал. — Я хочу защищать тебя, — продолжал Гарри, не обращая внимания. Его руки сжали плечи Драко ещё крепче, будто он пытался вдавить в него эту истину физически. — Всю жизнь, если понадобится. Потому что когда я увидел тебя в башне, испуганного и одинокого… что-то щёлкнуло. И назад дороги нет. Часть Драко взревела в протесте. Вся его воспитаная гордость, весь страх, вся старая, укоренившаяся ненависть поднялись в нём волной тошноты и паники. Этого не может быть! Он не может этого слышать! Не от Поттера! Другая же часть млела от этого признания, желая, чтобы это мгновение не кончалось никогда. По велению той частички души, отчаянно желавшей вернуться в знакомую, безопасную реальность вражды, он собрал последние силы. Резко, со всей силой, он опустил голову и изо всех сил наступил каблуком на ногу Гарри. Тот ахнул от внезапной боли, его хватка на миг ослабла. Драко рванулся в сторону, к противоположной стене, уже мысленно выкрикивая новое требование комнате — мне нужен выход, любое отверстие, лишь бы сбежать! Но не успел он сделать и трёх шагов, как его снова настигли. Гарри, прихрамывая и шипя сквозь стиснутые зубы от боли, налетел на него сбоку и с силой прижал его лицом к холодной стене, обхватив его тело своими руками, почти сковывая движения. — Хватит, — прорычал Гарри ему прямо в ухо, и его голос был низким, хриплым, полным той самой боли и невероятной решимости. — Хватит бежать. Я не отпущу тебя. Никогда. Драко замер, беспомощно прижатый. Он задыхался. Его сердце стучало так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Всё его существо было разорвано пополам: одна половина металась в панике, требуя продолжить борьбу, другая… другая таяла от этого грубого обладания, от тепла, которое окружало его, от голоса, который звучал так близко. И тогда Гарри произнёс это. Тихо. Отчётливо. — Я люблю тебя, Драко. Время остановилось. Воздух застыл в лёгких. Звук этих трёх слов пронзил его насквозь, как молния, сжигая дотла последние баррикады, последние преграды. Они не несли в себе сентиментальности. Для слизеринца они были констатацией. Приговором. Спасением. Всё сопротивление разом вытекло из него. Тело обмякло, перестав бороться. Силы, державшие его на плаву все эти дни — ненависть, злость, отчаяние, — исчезли, оставив после себя лишь оглушающую, всепоглощающую пустоту и… облегчение. Чудовищное, безумное облегчение. Он перестал держаться. Голова бессильно упала на холодную стену. Веки сомкнулись. Из-под них по щекам, наконец, потекли горячие, беззвучные слёзы. И самая страшная, самая тёмная, самая жаждущая Поттера часть его души шептала, что это — единственная победа, которая когда-либо имела для него значение.

***

Слова вырвались сами, будто их вытолкнуло наружу что-то более древнее и мудрое, чем его собственный разум. «Я люблю тебя, Драко». Они повисли в тишине комнаты, и Гарри на миг замер, внутренне ахнув от самого себя. От этой чудовищной, невозможной правды, которую он только что облёк в звук. Это было не спланировано. Не обдумано. Это был просто способ, чтобы заставить блондина не сопротивляться. И пока он стоял, прижимая к стене обмякшее тело Драко, слушая его прерывистое, беззвучное дыхание, в голове началась странная, стремительная работа. Почему это должно быть неправдой? Он проанализировал это с той же прямой, упрямой честностью, с какой бросался в опасность. Он хотел быть рядом с этим человеком. Хотел заслонить его от любого нового страдания. Боль при мысли, что Драко может снова сжаться в комок отчаяния, как сейчас, или метаться в панике, как в коридоре, была острой и физической. Ему было не всё равно. Наоборот — стало важно так, как не было важно почти ничего после войны. Он ловил каждый его взгляд, каждый жест, думал о нём ночами, искал встречи. Хотел не просто понять, а прикоснуться. Защитить. Оставить при себе. Разве это не самое простое определение этой безумной, всепоглощающей штуки под названием «любовь»? Да, оно выросло не из нежности, а из вражды, из боли, из взаимного распада. Но от этого оно не становилось менее реальным. Оно было единственной правдой в этой комнате. И тогда он заметил слёзы. Они катились по бледным щекам, оставляя влажные дорожки на камне стены, к которому было прижато лицо Драко. Тихие, безропотные, окончательные. Всё внутри Гарри сжалось от боли острее, чем от удара каблуком по ноге. Он немедленно ослабил хватку, превратив жёсткий захват в осторожные, поддерживающие прикосновения. Его руки скользнули с плеч Драко на его спину, одна из них поднялась, чтобы коснуться его головы. Он впервые притронулся к этим пепельно-белокурым волосам — мягким, шелковистым, живым. — Тссс, — прошептал он, сам не зная, откуда берётся эта нежность, этот тон. Он начал гладить его по волосам, медленно, ритмично, как успокаивают испуганное животное. — Всё хорошо. Драко не сопротивлялся. Он просто висел на его руках, безвольный и разбитый, и тихо плакал. Это зрелище было одновременно невыносимым и прекрасным. Потому что это означало конец их вражде и начало чего-то нового. Гарри, не отпуская его, медленно, стараясь не напугать, опустился вдоль стены на пол. Он усадил Драко перед собой, а затем, осторожно подтянув, устроил его между своих расставленных ног, спиной к своей груди, посадив его, по сути, к себе на колени. Драко безвольно откинул голову ему на плечо, его тело всё ещё слегка вздрагивало от сдержанных рыданий. — Тихо, тише, — бормотал Гарри, обнимая его одной рукой за грудь, прижимая к себе, а другой продолжая гладить его волосы и влажную щеку. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится, но уже не от адреналина, а от чего-то большего — от чувства глубочайшей, почти священной ответственности и обладания. — Не надо плакать. Я здесь. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Он говорил эти слова в мягкие, пепельные волосы, и каждый слог был клятвой. Самой важной клятвой в его жизни. Потом его взгляд упал на руку Драко, беспомощно лежавшую на его же собственном колене. Длинные, бледные пальцы, чуть подрагивающие. Гарри осторожно приподнял свою руку и медленно, давая время отпрянуть, сплёл свои пальцы с пальцами Драко. Ладонь в ладонь. Его, более тёмная, шершавая от работы со метлой и палочкой, и та — аристократически бледная, тонкая, но сейчас такая хрупкая. Драко не отнял руку. Он лишь слабо сжал пальцы, будто проверяя реальность происходящего. И тогда Гарри, движимый инстинктом, который был яснее любой мысли, наклонил голову и нежно, чуть касаясь, поцеловал Драко в висок, там, где пульсировала тонкая синеватая жилка. Потом его губы скользнули ниже, к углу глаза, подхватывая солёную каплю. Он чувствовал, как под его губами тело Драко окончательно расслабляется, тяжёлое и доверчивое, как у измождённого ребёнка. — В последние пару дней я только и делаю, что думаю о тебе, о твоëм состоянии. И понимаю, что мне больно видеть тебя таким... разбитым, — Гарри поцеловал уголок губ слизеринца. — Поэтому хочу, чтобы тебе стало лучше. Можно мне помочь с этим? Драко, у которого уже не осталось сил ни на что, просто тихо ответил: — Да.