ВЛАСТЕЛИНЫ СТЕПИ

      Шону сызмальства пришло осознание того, что его дом не место, а путь. Валлисы жили в ритме степи. Лишь Старейшины племени, и только они, посоветовавшись с Духами, решали, куда отправиться кочевникам. Будь то низины вдоль берега реки, защищенные от пронизывающего до костей ветра Тенгри-Куу, которым взрослые пугали своих нерадивых чад долгими осенними вечерами. Либо пологие, но глубокие овраги, укрывающие пустынных жителей от ветра Тенгри-Шах и в нескольких местах искромсавшие на отдельные куски странный лес, узкой длинной полосой вклинившийся в степь. Одним Старейшинам было ведомо, где лучше спрятать своих детей от палящего летнего зноя и ничего не щадящего на своем пути жадного Тенгри-Таш — в высоких, продуваемых ветрами пастбищах с сочной травой для экьюсов и овисов или в речных поймах. С наступлением весны валлисы, подгоняемые свежим и упрямым ветром Тенгри-Сул, перекочевывали в предгорья вершин Монт, где трава была сочнее, а воды реки Иш-Таал дарили долгожданную прохладу. Осенью в преддверии холодов, когда скот нагуливал жир, а вяленого мяса оказывалось в избытке, они чинили свои повозки и отправлялись к очередному месту зимовья, вновь устанавливая временные жилища — хижины-шатры на деревянной основе из войлока овисов.       Испокон веков овисы наравне с экьюсами считались гордостью валлисов. Легенды гласили, что давным-давно, на заре жизни небо и земля затеяли ссору. Небо то проливалось бесконечными дождями, то посылало слепящее сияние и жар. А земля отвечала суховейными бурями и бесплодными равнинами. Небо обрушивалось раскатами грома и ударами молний — земля скалилась в ответ огненными разломами. Когда с неба падал холод, земля плотными туманами окутывала все живое, спасая от морозов. Их спор длился так долго, что молодые племена валлисов, только начавшие свой путь, не знали ни дня покоя. Казалось, что степь не примет никого из их людей. Летом они гибли от жажды и зноя, зимой тонули в снежных заносах. Однажды Великий Дух пути, Дух дороги и странствий, увидел, как его дети сидят у потухшего костра. Он сжалился, даровав им овисов, и сказал юным валлисам: «Куда ступит копыто овиса, там всегда найдется и дорога. Берегите его. Он — ваш спутник и хранитель среди ветров». С тех пор эти животные стали вести людей сквозь степные просторы — чуткие к переменам ветра, стойкие перед холодом, верные тем, кто помнил слова Духа.       С самых малых зим Шон слышал ветра. А еще из рассказов мамы он знал, что где-то там, совсем неподалеку, существовали другие племена. Одни жили на нескончаемых просторах морей и произошли от людей, у которых были тонкие перепонки между пальцами рук и ног. Иных скрывали кроны огромных деревьев. Предки сказочных лесных жителей обладали тончайшими крыльями и умели взлетать на самые высокие ветви. В их мире существовали и сильные темнокожие воины, что проживали в горах Монт и говорили на том же языке, что и валлисы. Они все другие. Те, кто исчисляли годы не прожитыми зимами, как народ степи, а летами или отливами. Шон не знал, правда ли это или всего лишь мамины сказки, но так хотел хоть одним глазком посмотреть на иных!       Мама ушла из его жизни внезапно. Шону не минуло и семи зим. Вот она смеялась, прижимала к себе сына, ласково улыбалась мужу. Отец лучезарно светился в ответ и забрасывал маленького Шона на свои сильные плечи. Они играли в экьюса. Мама плела затейливые коврики из шерсти овиса, которыми будет украшено зимнее жилище, с любовью смотрела на мужа и сына.       Она была особенной. Об этом знало все племя. К ней обращались сами Старейшины, когда надо было договориться с Тенри-Шах повременить со стужей, когда не успевали раскинуть свои хижины-шатры и подготовиться к зимовью! Или пошептаться с Тенгри-Таш, чтобы тот не насылал раннюю засуху на еще не вошедшую в силу сочную траву, которой питались экьюсы и овисы. Как сородичи выживут без тяговой силы, шерсти и вяленого мяса? Мама всегда исполняла просьбы Старейшин. Смеялась, пела, нашептывала, кружилась с ветрами в одном лишь ей понятном танце.       А потом ее не стало. Он, как обычно, ожидал родителей к ужину. Но в тот вечер, не пришли ни мама, ни отец. Шон сидел, обхватив себя руками и поджав острые коленки к подбородку. Непонимающе крутил головой в ожидании. Но почему-то никто не спешил возвращаться домой. Вот и очаг давно остыл. Ночные светила появились на небосклоне. Заунывно запели свою ночную песню степные волки. Никогда в его маленькой жизни не было так неуютно и страшно. Когда, наконец-то, вернулся отец, детское сердце почувствовало, что случилось неотвратимое, потому что тот будто постарел за время отсутствия, а его глаза подернулись пеплом, как угли в погасшем очаге.       — Мама больше не вернется, — сказал папа мертвым голосом.       Маленький Шон не понял. Слышал, что говорит отец, но слова осыпались инеем с травы, не достигая сознания.       — Прости, сын, я не уберег нашу маму, — с усилием разжимая челюсти, выдавил из себя отец, — Она не вернется, — какой-то чужой глухой и хриплый голос.       — Нет! — мальчик кинулся к отцу, обхватил его за талию, уткнулся носом в кожаный плащ и зарыдал. Родные сильные руки прижали его голову к животу, неловко гладя по волосам.       Двое мужчин — большой и совсем маленький — оплакивали свою самую любимую женщину. Жену. Маму.       Мир погас. И не просто погас — он перевернулся. В жизни Шона не было больше красивых песен, убаюкивающих нашептываний, кружения завораживающих танцев. Теперь для их племени зимы накатывали, безжалостно выстуживая все вокруг, лета были беспощадно знойными, весны и осени проливались нескончаемыми нудными дождями. Валлисов настигла тяжелая пора. А в маленькой жизни потерянного ребенка не стало мамы. Да и отца тоже. Рядом с ним обитал уставший от жизни старик с выцветшими и потухшими глазами. Время для него остановилось, и жизнь остановилась вместе с ним.       Спустя четыре зимы Шон решился бежать. Куда глаза глядят. Лишь бы не слышать плача и стенаний осиротевших ветров. Не видеть сгорбленного и враз поседевшего старика вместо всегда такого сильного и жизнерадостного отца. Он собрал свой маленький хурджин, сложив в него самое дорогое: мамин хорсай, хоралин, хорису, немного вяленого мяса и пресных лепешек, которые к этому времени научился делать сам.       Бежал долго, не оглядываясь назад. Гнал себя подобно потерявшемуся белгаю. Сил не осталось, воды не осталось, уверенности в правильности своего решения — тоже почти не осталось. Шон, еле переставляя ноги, оглянулся в панике, осознавая, что ни шансов дойти до воды, ни шансов вернуться в родное стойбище почти нет. Смахнул злые слезы рукавом куртки, швыркнул носом и решил-таки продолжить путь. Будь что будет. Резко повернул голову и… уткнулся в мех. Черный, мерцающий искорками, как далекое небо — ночными светилами. Мальчишка в испуге отшатнулся и увидел глаза. Золотые. Зверь, появившийся из ниоткуда, неподвижно сидел на задних лапах, не мигая смотрел на него и не предпринимал никаких попыток ни напасть, ни даже изменить положение тела. Огромный волк. Но не волк. Обычные степняки рядом с ним выглядели бы, как пещерные крысы. «Шонар!» — окатило страшной догадкой, рассыпав по кончикам пальцев колкие иглы страха. Да, это был он, безжалостный демон степи, которым мамы пугали непоседливых малышей осенними ненастными вечерами, пытаясь угомонить и уложить спать.       Но этот не рвал тело Шона на куски, раскидывая их по степи, не тащил за собой, вцепившись зубами в бок, не вонзался в шею, выпивая кровь до последней капли. Неподвижно сидел и смотрел. А потом медленно пододвинул передней лапой Шону какой-то предмет.       Посмотреть, что это, было страшно. Золотой взгляд гипнотизировал, приковывал, цеплял. Но шонар чуть качнул мордой, казалось, призывая человеческого детеныша взять то, что лежало между ними, и Шон повиновался. Медленно, боясь внезапного нападения, наклонился, пытаясь разглядеть, что же темнело на сухой траве. Хориса. Почти такая же, как у него. Мальчишка вскинул голову. Никого… Он уже бредит? Наклонился, поднял баклагу. Тяжелая. Открыл. Вода. Попробовал. Точно, вода. Холодная, необыкновенно вкусная вода. Самая вкусная на свете! И вдруг в голове голос мамы: «Вернись, маленький воитель, ты нужен там». Сделал еще один большой глоток живительной влаги и наугад двинулся в обратный путь.       Вечные спутники-ветра не подвели — довели Шона до родного очага, где его даже не успели хватиться. Потому что тот, кто должен был сердцем почувствовать неладное, уже какое-то время жил без сердца, с обугленной кровоточащей дырой на его месте.

***

Семь зим спустя       Дневное светило стояло высоко. Воздух дрожал, размывая очертания дальних курганов. Где-то вдали над низкими холмами кружили неугомонные вултуры, и только редкие стрекозы изредка вспыхивали яркими искорками над мутной водой, кое-где еще оставшейся в русле в виде луж с истоптанными илистыми краями. Тишина была настолько густой, что редкое шуршание песка по дну пересохшей реки звучало, словно шаги невидимого Духа степи. Когда-то высокие берега многоводной Иш-Таал сейчас осыпались мягкими пластами серо-желтой глины с прожилками ржавчины, словно кто-то прошелся по ним огнем и временем.       Среди этой выжженной тишины, что неумолимо меняла их земли одиннадцать зим, изменился и сам Шон. Теперь в его жизни появилось нечто важное, заполнившее до краев душу и полонившее сердце — своя собственная тайна. Тайна, предназначенная Великими Духами только им. Двоим. Имя ей было — Хор-Тана «Дочь неба». На его погибель тайна была единственной и очень поздней дочерью главного Старейшины племени, Заки-Тана. У его тайны были бездонные глаза грозового неба, пушистые ресницы, с которыми не могли сравниться даже самые изысканные перья вултур, и изящные пальцы, что невесомо порхали по загрубевшему от ветра лицу Шона.       — Только мой, навсегда, — шептала тайна.       — Моя, никому не отдам, — вторил Шон, пропуская сквозь пальцы длинные пепельные локоны цвета монтийской стали.       Тайна соглашалась. Шон верил. Знал, что она не обманывала. Лишь ветра были свидетелями их по-взрослому зарождающейся любви и нашептывали Шону, что дочь старейшины — лучшее, что появилось в его бесприютной жизни. А ветра не умели лгать в отличие от людей. Так учила мама. Он запомнил. Да, он стал слышать Тенгри и при нужде договариваться с ними, но знать об этом не следовало никому. Маме это счастья не принесло. Это была его вторая тайна.       А потом появился он.       Самое завораживающее и самое жестокое порождение всех возможных Духов зла. Казалось, степь начинала стелиться под ноги перед его взглядом, а ветра оживали, становясь ласковыми и игривыми, едва касаясь утонченного лица. Длинные темные волосы, заплетенные в несколько кос, перевитых кожаными шнурами. При каждом движении каждая косичка шуршала, как сухая трава под легким ветерком, и извивалась по плечу, как ядовитая змея. Кожа бронзового оттенка, обласканная дневным весенним светилом, словно впитала в себя первые лучи Тенгри-Сул. Угольно-черные, слегка раскосые глаза. Удивительно легкая походка, будто он ходил не по земле, а по самому воздуху степи.       Шон понял, скорее почувствовал — этот молодой монт пришел побеждать. Брать свое. Вот только что он считал своим? Свою Хор Шон не отдаст, пусть это будет стоить ему жизни. Пусть это станет его последней битвой.       — Монар О’Шахр — будущий муж моей дочери Хор-Таны, — провозгласил Вождь. То было нерушимое слово Заки-Тана.       Племя взорвалось, приветствуя сына Вождя монтов в предвкушении обещанных долгожданных перемен. Люди искренне ликовали, радуясь за самую красивую пару.       И только два сердца, до которых никому не было дела, медленно умирали в этот момент. Лишь совсем молодой ветерок Тенгри-Сул украдкой совсем невесомо мазнул по щеке Шона.       «Я с тобой, мой малыш», — прошелестел он голосом мамы.

***

      К встрече с валлисами Монар готовился давно. Тайно вел переговоры. Торговался. Изворачивался. Знал, на что поведутся степняки. Сулил многое. Теперь она не за горами. В голове вспыхивали и угасали воспоминания детства. Взгляд огромных синих глаз. Первое прикосновение. Вот детские пальцы касаются его ладони. Простреливает. Его хочется задушить, подмять, унизить. Или заобнимать, зацеловать, занежить? Он еще пожалеет, этот синеглазый. Его братишка.       Монар искоса взглянул на Скела. Тот, кажется, не особо волновался. Да что с него взять! Как он ненавидел всех убогих, окружающих его. Сейчас главное — осуществить свой план. Выиграть войну и возглавить племена. Позже он найдет способ избавиться от навязанной жены. И не такие проблемы решал. И с ее отцом, навязавшим ему постылые договоренности, позже тоже разберется. Постепенно.       Когда главный Старейшина зычным голосом представил его как будущего мужа своей дочери Хор-Таны, монт удосужился окинуть взглядом нареченную.       Довольно высокая. Худощава. Не по-женски широкие плечи. Смотрящие на него с ненавистью серые глаза. Такие же мышиные волосы. Обветренные губы. Несуразно длинные ноги, обтянутые джаррами. Поверх — длинная безрукавка из мягкой байры, расшитая незатейливым узором. Под ней — удлиненная рубаха, затянутая широким кожаным поясом с костяными пряжками — в нем валлисы носили все нужное в дороге: нож, огниво, маленький мешочек с травами. На плечах — накидка из шерсти овиса, перехваченная ремешком, чтобы не развевалась при скачке.       «Тьфу… Ну, как есть, дикарка».       Ничего, совсем скоро он будет водить за собой на цепи свое голубоглазое наваждение. Если тот окажется сговорчивым, возможно, сменит цепь на кожаный ошейник. Зачем такую красивую шкурку портить. От представленной соблазнительной картины настроение улучшилось. Монар шагнул в новую жизнь. Время на его стороне. Пора готовиться к большой бойне. Гόда на подготовку вполне будет достаточно.

***

      Шатер главного Старейшины валлисов освещал изящный ночник сильвийской работы. Кажется, изготовленный каким-то молодым, якобы, безумно талантливым выскочкой лесного народа. Заки было все равно, кто его создал. Торговцы сказали — большой ценности редкая вещица. Значит, должна быть у Старейшины. Остальное — неважно.       — Можно зайти? — широкоплечая фигура застыла у входа, заслоняя блики ночного светила, с любопытством заглядывающего в жилище, пользуясь откинутым пологом.       — Входи, Лигус, я же сам тебя позвал, — приглашающим жестом Заки указал своему воину-хранителю на шкуру катта возле себя.       После ночной прохлады внутри было тепло и уютно. Лигус сел напротив, устремив преданный взгляд на Заки-Тана.       — Времена меняются, мой мальчик. Ты же понимаешь, что я не собираюсь отдавать правление в руки этого монтийского гордеца? — иссиня-черные глаза почти без зрачка буравили своего самого преданного соплеменника.       — Заки, я не понял. Ты же сам предложил сыну Вождя монтов возглавить предстоящую войну и на всю степь объявил его будущим мужем Хор, — под взглядом Старейшины Лигус казался растерянным.       — Я сказал лишь то, что должен был сказать. Но это вовсе не значит, что чужак станет хозяином нашего племени, — старый валлис хитро прищурился, — Послушай, мы сможем с его помощью получить многое, но… — повисла давящая пауза. Лигус напрягся в ожидании. — После того, как мы станем единовластными правителями четырех племен, ты уберешь чужака, а я, в свою очередь, отдам тебе Хлыст Главного Старейшины и… единственную дочь, — старик усмехнулся, — Или думал, я не вижу, как ты на нее смотришь?       Лигус задумался, но лишь для порядка. Для себя он все давно решил. Что может быть желаннее власти? Только Хор. Что может быть желаннее Хор? Только власть. А с тем немощным ублюдком, что постоянно, словно тень, скользит рядом с его будущей женой, он разберется сам.       «Будущая жена!» Как же сладко это звучало! Слаще лишь схватить за косы да швырнуть на кошму своенравную девицу, подмять, унизить эту гордячку, что в свое время отвергла его, Лигуса. Ну и что с того, что он на полтора десятка зим старше? Лучшего воина-хранителя главного Старейшины променять на тщедушного недоумка? Сына говорящей с ветрами? Точнее, говорившей.       Лиг усмехнулся. Договорилась пташка. Дошепталась. Дотанцевалсь. А нечего было ставить себя выше Старейшин. Вовремя влитая в экьюса настойка, изготовленная его матерью-знахаркой из особых трав, так уместно расставила все по своим местам. Была пташка — и нет ее, как будто и не было. А такой же недоумок, ее муж, во всем себя винит. Мол, не усмотрел. Не остановил взбесившееся животное, на котором гарцевала говорящая с ветрами. Лиг всегда четко исполнял приказы главного Старейшины. Вот и тогда не подвел.       — Я согласен.       — Правильный выбор, мой мальчик. Я в тебе не сомневался.       Густые тени шатра скрыли хищный оскал Старейшины. «Поверил. Вот и хорошо. Физической силой Духи щедро одарили, а вот на ум при раздаче, явно, поскупились. Дурачина. Зато преданный дурачина!»       По степи пронесся леденящий душу вой. Только единовластные владыки и полноправные властелины бескрайних степей таким образом оповещали о своем появлении, вселяя ужас в сердца обитателей этих мест.       «Шонары? Давно они не давали о себе знать», — Лигус невольно поежился, выходя из хижины главного Старейшины в ночь. Он, конечно, бесстрашный, но бояться демонов пустошей не зазорно. Видят Духи, не зазорно!

***

Год спустя       — Все товары хорошо упакованы и надежно уложены, завтра выдвигаемся, — Терт даже не пытался скрыть нахлынувшее волнение.       Еще бы! Их первая самостоятельная сделка, которую старшие, как они с Ланистэлем называли Майлескоре Валистэля и Веронтене Веросэля, доверили им. Да и что может случиться, когда все уже заранее обговорено между сильвийскими Вождями и Старейшинами валлисов. Их будут сопровождать лучшие лучники, возглавляемые старшим братом Ундэля — Виджилионе Сагирэлем. Последние годы Терт и Лан уже не единожды присутствовали при обмене с другими племенами и прекрасно знали все детали сделки.       Терт, погружаясь в тревожный сон, по привычке притянул к себе поближе Белянку. Уже больше года не просто любимого, а супруга. Уткнулся носом в его затылок, вдохнул такой привычный и родной аромат горных вершин. Ему снился Баграр. Тот держал в руке меч и что-то кричал, но Терт, как ни старался, не мог услышать ни единого звука. А потом первый раз за долгое время к нему в сон пришла мама. Она обнимала Лана за плечи и улыбалась Терту. Как давно он не видел ее улыбку! Как сильно по ней скучал!       «Хорошее видение. Пусть будет долгим. С любимыми». Терт погрузился в сладкие грезы.       Чуть больше года минуло с тех пор, как в Зале Корней состоялись переговоры, и был заключен мир между монтами и сильвами. Зимой, когда Терт достиг возраста взросления, они с Ланистэлем стали супругами. А год назад, летом, вдвоем отправились в потайную пещеру Терта, спрятавшуюся среди разросшихся тантьял. Разукрашивали ее цветными красками. Вдохнули жизнь в детские настенные рисунки. С каким же упоением они разрисовывали стены, занимались любовью, дурачились!       А потом Канр и Нар с друзьями помогали им сбрасывать клетку смертников с Плато Права. Той ночью Терт сцеловывал слезы с щек Ланистэля. Стараясь скрыть свои собственные. Залюбливая. Нежно покусывая чувствительные уши любимого. Его Белянка такое обожал. Вытесняя страх и отчаяние белобрысого мальчишки, посаженного, словно зверушка, в клетку, новыми чувствами и эмоциями. Словно извиняясь за все то, давно свершившееся, что совсем не по его вине случилось с сильвенышем.       Баграр стоял возле обрыва, приобняв жену, которая едва доставала ему до плеча. В его глазах светились любовь и тепло. Вождь обрел счастье с Ейсиниэль, отправившейся в земли монтов врачевать сородичей Баграра и нашедшей в этих суровых краях свое счастье в лице своего недавнего подопечного, запавшего ей в душу, что уж тут скрывать, с первых минут. Терт был безмерно счастлив за отца. Скоро на свет появится еще один братик. Четвертый. Нужный, долгожданный, любимый.       Вот уже и мама покинула сновидение Терта. Куда-то подевался Лан. Только отец все что-то кричал и кричал, напрягая шею и взмахивая мечом. Стало неспокойно. «Почему на душе так скребут катты?» Терт прижался к сопящему Лану, притянув к себе еще ближе, хотя, казалось бы, уже некуда. Ближе… Теснее… Так оно надежнее. Разве можно так сильно любить?       Лишь далекое уханье улулов да пение ночных цикад стало ему ответом. Правда, каким, он не разобрал, вновь уплывая в сон.