ВЛАСТЕЛИНЫ СТЕПИ

      Вторя словам Форт-Тана, утихший, было, Тенгри-Таш взвыл с новой силой, словно раненый вултур. Он пригнал темные тучи, укрывшие небо рыхлым полотном. Рваный строй валлисов загудел. В нем смешались глухой ропот сомнений, обрывки коротких фраз, робкое ожидание чуда. Степняки настороженно переглядывались.       Сейчас в их взглядах читалось больше вопросов, чем ответов. Но стоило голосу Форт-Тана набрать силу и зазвучать требовательнее, как гул оборвался. Шеренги застыли. Каждое его слово теперь било точно в цель.       — Двадцать зим назад моя смерть не была случайной, — глухо разнеслось над притихшими шеренгами. — Лучший друг, Заки-Тан, влил яд в мой кубок. Яд, который приготовила знахарка нашего племени — мать Лигуса. Он так рвался занять место Главного Старейшины, что преступил все законы чести. Орис предупреждала меня, но тогда я не поверил ее словам.       Плечи Вир-Тана дернулись, словно от удара, но он продолжил:       — Следующей на его пути стояла сама Говорящая. Тенгри поведали ей многое, но у нее не было доказательств. Орис пришла ко мне за помощью. Она открыла не только замысел Заки-Тана, но и гнусные непотребства Харг-Тана, который долгие годы похищал мальчиков для своих бесчеловечных утех. Тех самых детей, чьи тела так и не были найдены.       — Все до единого слова — вранье! Дети степи, кого вы слушаете?! — захлебнулся криком Харг-Тан.       Он мог визжать и брызгать слюной сколько угодно: люди Степи с молоком матерей впитывали одну из главных заповедей — шонары не лгут. Никогда. Никому. Ни при каких обстоятельствах. Соплеменники молча отступили от второго Старейшины, как от прокаженного, оставив его в центре утоптанного десятками ног пятачка, воздух в котором, казалось, сгустился от презрения, ненависти и омерзения, исходящего от воинов.       — Мерзавец считал, что его преступления надежно скрыты с закопанными телами несчастных истерзанных детей, — отрубил говорящий. — Но один пленник сумел спастись и может подтвердить мои слова. Это прекрасное создание морей — сын главного Ли-Сайрена.       Сотни глаз, полных ожидания, устремились на Аран-Теля.       Аран-Тель молча кивнул, подтверждая страшные слова. Видя, как сотни чужих взглядов скрестились на его сыне, Тал-Мал непроизвольно качнулся вперед, порываясь обнять Арана, защитить и укрыть от этой толпы. Но в следующую секунду он заставил себя остановиться на полпути. Сжав кулаки, Ли-Сайрен вернул лицу привычную маску холодного спокойствия и невозмутимости — вождю моритов не полагалось проявлять слабость.       — Мой плащ, реликвию нашего народа, сорвали с меня, когда приволокли бесчувственного в жилище Харга. Думаю, он и сейчас находится в шатре вашего второго Старейшины, — тихо, но отчетливо произнес Аран, непроизвольно прижав ладонь к ране на голове.       Секундное замешательство, и степь взорвалась. Кто осыпал проклятиями Старейшину-душегуба, кто выкрикивал оскорбления в адрес презренного вероломного Старейшины-предателя. Некоторые призывали учинить над этими старейшинами суд. Многие — отказаться от военного похода под предводительством чужака.       — Вир-Тан — наш истинный Старейшина! Шон — наш Говорящий с Тенгри! — раздался звонкий голос из толпы.       Этот призыв тут же подхватили десятки, а затем и сотни валлисов.       — Вир-Тан… Вир-Тан… Вир-Тан… — неостановимым эхом разносилось над равниной.       — Вир-Тан, — приложил руку к сердцу третий Старейшина, признавая его власть.       — Вир-Тан, — склонил голову четвертый.       Валлисы расступались. Опускались копья, боевые луки прятались в сайдаки, мечи — в ножны. Плотный боевой строй несостоявшихся захватчиков рассыпался на глазах. Вскоре перед замершим войском четырех племен остались стоять трое: Монар О’Шахр, Заки-Тан и Харг-Тан. Соплеменники отступили, оставляя бывших вождей на откуп победителям в так и не начавшейся войне.       — Этого связать, — пророкотал Баграр, кивнув на Харг-Тана.       Короткого приказа хватило, чтобы два монта мгновенно отделились от своей колонны и рванули вперед. Они мгновенно скрутили, стреножили второго Старейшину валлисов и перекинули его, вопящего, через спину экьюса, которого подвел третий воин.       — Согласно Третьей заповеди братской помощи судить его будем мы, — твердо добавил Баграр. — Этот недостойный будет сброшен с Плато Права без возможности перерождения.       Теперь все взоры были обращены к Заки-Тану и Монару. Валлисы замерли в ожидании, какой приговор вынесет только что провозглашенный новый Главный Старейшина.       — Их судьбу решат шонары, — провозгласил Вир-Тан. — Отлученный от племени Заки будет выпровожен в дальние пустоши. С того момента его жизнью будут распоряжаться Властелины степи, мудрейшие и справедливейшие. Да будет так.       Монар О’Шахр шагнул вперед, прерывая речь Вир-Тана на полуслове. Теперь ему было нечего терять. Все тщательно продуманные, идеально выверенные планы рушились в бездну, словно летели с Плато Права — прямиком в небытие, в клыки каттов, в когти вултур.       Он отчетливо понимал, что навсегда, безвозвратно потерял ту реальность, которую рисовал себе с самого детства. Реальность, где он — единоличный Правитель четырех племен. Крах взлелеянного в мечтах безграничного господства он еще мог пережить. Но как смириться с тем, что он никогда не станет властелином голубоглазого полукровки? Своего брата... Своего наваждения… Своей самой главной страсти…       Ненависть вскипела в груди Монара. Она ядовитой пеленой застлала глаза, выжигая остатки разума.       — Я требую Суда Духов! — выплюнул он в лицо отцу и Старейшинам, стеганув в ярости кнутом землю.       Бескрайняя степь стихла. Замолкли кузнечики. Перестал шелестеть ковыль.       Суд Духов... За долгие лета-зимы-отливы никто уже и не помнил, когда к нему взывали в последний раз. Но древний закон все еще жил в памяти поколений. Два воина должны были сойтись в честном поединке, чтобы сами Великие Духи рассудили их спор. Победитель получал полное оправдание и право самому решать судьбу побежденного.       — Суд Духов запрещает биться с единокровными, если вы еще не забыли, — Монар зло прищурился, мазнув взглядом по Баграру и Канру. — Мне не нужны сильвы — это не их сражение. Не интересны и мориты, — он сделал долгую, интригующую паузу, медленно обвел глазами стоящих перед ним мужчин, наслаждаясь моментом. — Я выбираю его! — рука Монара взлетела, кнутовище показало выбранного противника — Того, кто посягнул на мою честь! На мою невесту! Отказ неприемлем по закону предков.       Множество глаз проследили за его уверенным жестом. Пришлый монт указывал... на Шона.       Некоторые традиции, пришедшие из седой древности, давно считались табуированными. Но эта так и не начавшаяся война, казалось, вознамерилась стереть все запреты.       Шон дрогнул. За свою Хор он был готов биться до последнего вздоха — хоть с искусным воителем монтов, хоть со всеми существующими Духами разом. Не раздумывая ни мгновения, он шагнул вперед, принимая вызов. Пальцы легли на рукоять охотничьего ножа, закрепленного на поясе. Как же нелепо он сейчас выглядел! Восемнадцатизимний валлис с клинком в ладонь против матерого воина-монта, у которого на поясе дожидался своего часа тяжелый боевой меч.       Хор дернулась, словно от тяжелой отцовской оплеухи — одной из тех, что Заки-Тан так легко раздавал всем вокруг и ей в том числе. В следующее мгновение она уже обнимала Шона со спины. Тихий отчаянный шепот у самого уха, нежный поцелуй, обещание вечной любви и верности: в конце концов, за гранью они все равно будут вместе, и, если любимому суждено уйти туда уже сегодня, она последует за ним, не медля.       Монар ощерился в самодовольной ухмылке, глядя на них.       Негодующие мрачные лица вождей монтов и сильвов. Исказившийся от глухой боли взгляд моритыша... Решительный, беспредельно спокойный взор Вир-Тана — ныне единственного истинного Старейшины степи. Решительный? Что он успел для себя решить?       — Что ж, Монар О’Шахр! Мы услышали тебя и принимаем вызов. Так тому и быть! — голос Вир-Тана раскатился над притихшим воинством. Он сделал шаг вперед, в его глазах блеснул опасный огонь. — Но есть одно исключение из правил, о котором ты забыл! Право истинного Старейшины заменить своего соплеменника в Суде Духов. И раз уж сегодня меня выбрали Главным Таном, я воспользуюсь этим правом.       Взгляд в сторону Канра. Безмолвный диалог: «Одолжишь?» — «Бери!», и монтийский меч молодого воина послушно перетек в руки Вир-Тана.       «Да хранят его Духи!» — пронеслось в мыслях у замерших свидетелей.       — На мечах? — Монар удостоил противника самодовольной ухмылкой, отбросил в сторону кнут и слитным движением выхватил свой клинок.       Монты были виртуозами клинка, рожденными с рукоятью в ладони. В этом искусстве им не было равных. Вир-Тан молча принял непривычную тяжесть чужого оружия и сделал шаг вперед, чувствуя, как предательски холодеет ладонь.       В то же мгновение Аран отчаянно рванулся вперед, но сородичи, предугадав намерение своего принца, мгновенно окружили его, не оставляя ни единого шанса проскочить. Осознав это, он в полном изнеможении осел на землю, обхватив голову перебинтованными ладонями.       — Будь по-твоему, степняк! — хищно усмехнулся Монар.       Его первый выпад был молниеносным, словно пробный бросок хищника, проверяющего реакцию жертвы. Вир-Тан, держа рукоять прямым хватом, встретил летящую сталь скупым, жестким блоком. Удар… Еще удар! Силу ударов можно было определить по брызжущим из-под клинка нападавшего искрам. При этом льдисто-спокойное лицо Вир-Тана было похоже на неподвижную маску, в то время, как у его противника — перекошено злостью и жаждой превосходства.       Лезвие Монара мазнуло по плечу Вир-Тана, распоров грубую рогожу рукава. Ощутив первый вкус удачи, монт продолжил сражаться на пределе своих сил: его нападения стали еще стремительнее, выпады – молниеносными.       Сойдись они в рукопашной схватке, даже Великие Духи не рискнули бы предсказать исход, но годы изнурительных тренировок не прошли даром.       Вир-Тан ушел в глухую оборону. Он отчаянно экономил силы, держа меч в низкой стойке, закрывая корпус. Ему не хватало опыта, чтобы полностью гасить чужие замахи на излете. Руки немели при каждом столкновении клинков. Монар, заметив это, буквально взвился над ним, занося клинок для сокрушительной рубки.       Шаг с переносом веса, вложение силы всего тела в удар сверху. Воздух яростно взвыл под тяжестью падающего лезвия, но Вир-Тан ответил скупым отбивом, принимая основную часть чудовищной инерции на крестовину. Сильная дрожь от столкновения стальной волной прошлась по рукам. Она сушила предплечья, рвала суставы, но Старейшина выстоял.       Монар продавливал. Навязывая рубку почти вплотную, он уже предвкушал скорую победу. Нисходящий удар, боковой, снова сверху — он бил наотмашь, стремясь превратить кости противника в труху и буквально вбить его в землю. Из последних сил Вир встретил очередное нападение и скользящим движением перенаправил меч Монара вниз, в степной ковыль.       — Отец, да он его как беспомощного детеныша катта сейчас уделает! — не выдержал Канр, порывисто шагнув вперед.       — Сын, это Суд Духов. Никто не в праве вмешаться, — Баграр мертвой хваткой сжал плечо старшего сына, оттаскивая его назад.       Даже шонары не смели нарушить контур поединка. Они застыли живыми изваяниями, бесстрастно наблюдая за схваткой мудрыми золотыми глазами.       Нарушающий могильную тишину степи звон стали о сталь выдавал ярость соперников. Ни Вир, ни Монар не разменивались на лишние выкрики: опытные воины, они четко осознавали, что чашу весов в поединке может перевесить любая мелочь. Вот только монт как ни старался сдерживать эмоции в узде, свирепел все сильнее. Его лицо сводило судорогой злости, гневные удары не прекращали сыпаться один за одним. Он уже уверовал, что сломил сопротивление.       Вир-Тан пятился ровно на столько, сколько требовала дистанция. Он не подставлял плоскость клинка, старался филигранно отбивать удары под углом. Для Монара все эти манипуляции степняка выглядели агонией слабака.       — Трусишь, как белгай по весне, — Монт бил грубо, наотмашь, проминая защиту.       В этот раз Вир-Тан не стал блокировать выпад. Вместо этого он сделал резкий, почти незаметный шаг, сокращая дистанцию и пропуская сокрушительный замах монта над плечом. Короткий рывок кистью — и меч, ведомый твердой рукой степняка, уткнулся в открывшуюся брешь под подбородком Монара. Острая сталь едва коснулась кожи, опережая торжествующий крик, так и не сорвавшийся с губ монта.       Упоенный мнимым могуществом, он совершил то, чего никогда не сделал бы в здравом уме: взметнул меч в слишком высоком, размашистом замахе, на долю секунды полностью обнажив корпус. Ослепленный близостью триумфа, Монар на миг забыл о защите ради одного-единственного решающего удара.       Этого мгновения оказалось достаточно.       Монт замер. Его глаза изумленно расширились, в них отразилась какая-то детская обида, появился невысказанный вопрос: «Разве я мог проиграть?»       Руки среднего сына вождя упали плетьми, пальцы разжались. Тяжелый боевой меч выпал из руки, с глухим стуком ударившись об утоптанную землю.       Вир-Тан не шелохнулся. Он продолжал держать меч, через эфес чувствуя мелкую дрожь, бившую противника.       — Суд Духов свершился, — голос Старейшины прозвучал отчетливо, разрезая застывший воздух.       Он медленно отвел меч от горла Монара и опустил его острием к земле, глядя в побледневшее лицо монта, чье неистовство медленно сменялась осознанием поражения.       — Я не ищу твоей смерти. Степи не нужна лишняя кровь, когда истина уже явлена миру, — Вир-Тан обвел взглядом присутствующих вождей и воинов, безмолвно подтверждая свое священное право победителя. — Согласно закону Суда Духов, жизнь проигравшего принадлежит тому, кто удержал клинок. Мне. И мое решение таково: ты уйдешь отсюда живым. Ты будешь изгнан из этой степи с позором, Монар О’Шахр. Твое оружие останется здесь, как плата за слепую гордыню. Пусть Духи степи сами рассудят, достоин ли ты ходить по этой земле и когда-нибудь снова коснуться боевой стали. Бой окончен.       Вир-Тан плавно отступил, разрывая дистанцию и опуская чужой меч. В душе он уже перевернул этот папирус. На мгновение его грудь оказалась полностью открытой — жест высшего доверия к решению Суда Духов и одновременно фатальная ошибка перед лицом того, кто никогда не знал чести.       Лицо Монара сделалось мертвенно-серым. Он не собирался принимать чужого милосердия. Для монта жизнь без меча, клейменная позором, была стократ хуже гибели. Молниеносным движением он выхватил закрепленный за голенищем сапога нож. Короткое, подлое лезвие, не предназначенное для честного боя.       — Жить... без моего меча?! — прошипел Монар. Этот звук больше напоминал предсмертный хрип раненого зверя. — Жить без синеглазого ублюдка?! Это ты считаешь жизнью, степняк? Такое жалкое существование ты предлагаешь мне — сыну монтийского Вождя?! Кто ты такой, чтобы это решать?! Только я выбираю свою судьбу!       Взревев, монт занес руку для удара. Намереваясь преступить волю Духов, Монар шел на страшное преступление. Он понимал это. Собираясь вероломно убить противника, победившего его в Суде Духов, он навлекал на себя несмываемый позор. Но ему уже было на все плевать. На свою жизнь, на честь рода, на дурную славу. Плевать.       Монар ударил, целясь отравленным лезвием в горло молодого Старейшины. По-змеиному подло, чтобы ядовитая скверна довершила остальное — точно так же, как когда-то яд в кубке оборвал жизнь отца Вир-Тана. Вир не успел ни отшатнуться, ни закрыться. Он лишь почувствовал удар в шею, будто его с силой толкнули назад.       «Мой марселенок, как же он теперь?» — вспыхнула последняя мысль.       Но ожидаемой боли не последовало. Ожидаемой. Той, что вгрызается в тело отравленной пастью и раздирает его ядовитыми зубами. Боль была, но другая. Тупая, будто ткнули палкой во время тренировки. И всего-то.       Лезвие ножа врезалось в янтарь. Бусы, подаренные Аран-Телем, приняли смертоносный удар на себя. Самая крупная бусина — теплая, почти живая, веками впитывавшая дыхание солнца, моря и тантьял, оказалась прямо на пути клинка. Секунду казалось, что бурштин вот-вот разлетится в пыль под напором монтийской стали. Но древний камень выстоял. В мгновение кругляш превратился в плоскую пластинку, укрывшую плоть от смертоносного железа. Янтарь не раскололся, лишь пустил глубокую трещину, вспыхнув изнутри багрянцем, яростно смешавшимся с золотом и первозданной зеленью.       На долю удара сердца Вир замер, его глаза расширились от неверия. Нож Монара отскочил, не напившись крови, и в это же мгновение сильвийская стрела с сухим свистом рассекла воздух. Валистэль никогда не промахивался. Не промахнулся и сейчас. Наконечник стрелы насквозь пронзил запястье Монара. Кость хрустнула. Отравленный нож выпал из онемевших пальцев. Тонкая кровавая нить потянулась вниз, окропляя степную землю багряной росой.       Говорящий с Тенгри бежал в сторону своего истинного Тана. В то же мгновение Аран-Телю, наконец, удалось вырваться из плотного кольца на секунду отвлекшихся воинов-моритов. Забыв о боли, он бросился догонять Шона — откуда только взялись силы в измученном теле!       «Успеть… только успеть! Собой закрыть!» — стучало в угасающем от ужаса сознании Арана.       Подбежавший Аран-Тель с размаху обхватил своего Вирита перемотанными культями, дрожа всем телом и прижимаясь к нему настолько тесно, насколько было возможно. От Вира пахло пылью, пόтом и горькой степной травой. Своим. Любимым.       Шон упал рядом с ними на колени, хватая ртом воздух.       И в этот момент тишину пронзил испуганный, срывающийся крик Хор:       — Быстрее! Шон! Вир-Тан! Посмотрите на землю, она трескается! Бегите сюда, скорее!