О чужих вкусах не спорят✨

Утро было воистину ужасным. С самой первой минуты: Аарон колотил в дверь ванной так, будто собирался вынести её с петель, пока Эндрю пытался хоть как-то уложить непослушные волосы. А потом — пустая полка в холодильнике. Его любимый глазированный сырок, который он, чёрт возьми, специально приберёг на утро, исчез. — Откуда мне было знать, что ты впервые в жизни оставил что-то на потом, — бурчит виновник, не поднимая глаз от телефона. — Ты свой съел ещё вчера вечером, Аарон, — мягко говорит Би. Она явно старается не улыбаться, но Аарон всё равно сильнее натягивает ворот худи на подбородок, пряча покрасневшие уши. Эндрю молча жуёт шоколадные шарики, внутренне благодаря всех богов за то, что Аарон терпеть не может клубничное молоко. Бутылка осталась нетронутой. Маленькая, но победа. Каждое утро в их доме начинается одинаково. Аарон проспал все будильники — и вот уже несётся по коридору с горящей жопой, колотит в дверь и орёт, чтобы Эндрю «освободил заложника». Эндрю плевать. Надо было просыпаться вовремя, а не выть под дверью, как побитая собака. Бэтси давно привыкла к этому цирку. Сидел бы Аарон тихо — она бы его и разбудила, но нет. Принцип. Обучает самостоятельности. Время от времени выдаёт спокойные, убийственно-вежливые лекции о вреде ночных каток с Кевином в стиме. Близнецу хоть кол на голове теши — всё бесполезно. До утра рубится, пока новая игра не пройдена на сто процентов. А если вышел свежий патч… всё. Пиши пропало. Эндрю не то чтобы обвиняет брата, нет. Он просто смотрит из-за дверцы холодильника так, что Аарону сразу хочется провалиться сквозь пол. Один взгляд — и всё ясно без слов. Аарон тут же божится, что купит Эндрю чизкейк в университетской столовке, самый большой, с клубникой. Би милостиво отстаёт, но Эндрю уже знает: к вечеру в холодильнике появится два десятка глазированных сырков, аккуратно сложенных в его отделение. Как всегда. Эндрю доедает шарики, ставит пустую миску перед Аароном — плати за преступления — и выходит из кухни под недовольное бормотание брата. Хлопает дверью, принимает быстрый, тёплый поцелуй в лоб от Би и уже через минуту шагает по холодному майскому воздуху в сторону кофейни. У Аарона ещё минут двадцать в запасе. Ему хватит одной чашки кофе, тем более после трёх банок энергетика за ночь. Он вообще живёт в другом измерении времени. Но Эндрю не Аарон. Без карамельного рафа день превратится в сплошное дерьмо, и он это знает. Он выходит раньше обычного, но всё равно вваливается в кофейню, когда очередь уже извивается до самой двери. Студенческий городок просыпается, и все разом вспомнили, что без кофе жить нельзя. Эндрю тихо шипит сквозь зубы, но становится в хвост. Отступать некуда. Как всегда, Рене за стойкой выглядит так, будто не спала уже неделю, но при виде Эндрю всё равно улыбается — мягко, почти незаметно, только уголками губ. Он закатывает глаза, обводит взглядом толпу, и её улыбка становится шире. Она знает, что он сейчас мысленно всех тут убил. Рене — лучший бариста в радиусе десяти километров. Доказательство: раф, из-за которого Эндрю готов вставать на час раньше. И ещё то, как быстро тает очередь. Даже старая кофемашина, которая шипит и кашляет, как дедушка с астмой, в её руках творит чудеса. Эндрю терпелив, когда хочет. Стоит, засунув руки в карманы худи, с абсолютно скучающим лицом, будто ему вообще плевать. На самом деле запах работает лучше валерьянки: горькие зёрна, ваниль, карамель, шоколад. Он уже чувствует, как тёплая пенка тает на языке, и внутри становится почти спокойно. Почти. Резкий рингтон рвёт воздух, будто ножом. Парень впереди вздрагивает, выхватывает телефон, тихо стонет «блин» и разворачивается на сто восемьдесят. Плечо почти врезается Эндрю в лицо. — Извини, — бросает он на бегу и исчезает за дверью, звеня колокольчиком. Оранжевое пятно ещё секунду мельтешит на краю зрения. Эндрю моргает пару раз, делает шаг вперёд. Меньше ждать. Уже плюс. Рене хмурится вслед убегающему парню, но тут же отворачивается к кофемашине. Очередь тает. Последний человек отходит от кассы, и вот она — его законная минута. Рене поднимает глаза и уже улыбается, не спрашивая. Она знает. Эндрю делает последний шаг, тянет руки к стойке и… Рыжее пятно вспыхивает сбоку. — Мне пожа… — Что ты делаешь? — голос Эндрю выходит холоднее, чем он планировал. Кто-то почти влез ему под локоть, и это раздражает сильнее, чем должно. — Заказываю кофе… — парень поворачивается. И Эндрю злится. Потому что приходится чуть задрать голову. Он ненавидит, когда приходится смотреть вверх. — Сейчас моя очередь, — цедит он сквозь зубы. И тут же тонет. Глаза напротив не голубые. Синие. Глубокие, злые, живые. Цвет шторма за секунду до удара волны о берег. Эндрю на миг теряет воздух: запах солёной воды, озона, грозы — будто его снова тянет к тому чёртовому пляжу, где Би забыла проверить прогноз, а он впервые почувствовал себя маленьким перед чем-то огромным. Сердце делает один лишний, предательский удар. Эндрю моргает, прогоняя наваждение. — Я стоял перед тобой, — упрямо повторяет парень. — Ты ушёл, — фыркает Эндрю и отводит взгляд первым. На долю секунды ему показалось, что он готов был отступить. Глупость. — Это не отменяет факта, что я был первым, — бурчит рыжий. — Я опаздываю на лекцию. — Новость дня. Не ты один. — Мальчики, — мягко вмешивается Рене, — я могу делать два кофе сразу. Не ссорьтесь. Эндрю фыркает. Парень рядом — тоже. — Как обычно, — говорит Эндрю. — Кокосовый раф, — одновременно вырывается у рыжего. Мир будто щёлкает пальцами прямо у Эндрю в груди. Кокос. Он ненавидит кокос всей душой. А теперь этот вкус будет ассоциироваться с высоким, наглым, чертовски рыжим идиотом, который стоит в полуметре и смотрит на него, как будто имеет на это право. Эндрю медленно поднимает взгляд. Внутри всё стягивается в тугой, горячий комок. Он ещё не знает, что это начало конца. Но уже чувствует, как трещит броня. Эндрю ведёт плечом, разгоняя раздражение, и закатывает глаза. Он ненавидит кокос — все его формы, запахи, обещания. Даже Баунти вызывает желание поджечь ближайший бак. — Что? — цедит парень, явно подхватывая его настроение. Эндрю вскидывает бровь и скользит по нему взглядом. Белые конверсы — чистые, подозрительно новые. Выше — серые спортивные штаны, такая же лёгкая олимпийка. Однотонная, простая. И только потом — вспышка цвета. Солнце ещё низкое, и ловцы света на окнах переламывают лучи, рассыпая их в рыжих, почти медных волосах парня. Цвет получается слишком ярким для такого раннего утра: наглым, дерзким, живым. На секунду Эндрю ловит себя на том, что смотрит дольше, чем нужно. Глупость. Он сглатывает и отводит глаза. — Кокос? — хмыкает он, изображая привычное безразличие. — Дай угадаю, — фыркает парень. — Лаванда? — Карамель, — обрывает Эндрю и поворачивается к Рене. Та уже наблюдает за ними с тёплой, почти материнской улыбкой. На стойке ждут два стакана — один его, один чужой. Эндрю хватает ближайший, бросает короткий салют Рене и выходит из кофейни, словно пытается сбросить последнюю минуту со своих плеч. Подальше от яркой серости. Он делает первый глоток почти с благоговением, уверенный, что этот раф окупит утренний ад. Но мечты разбиваются о приторный, назойливый вкус кокоса. Эндрю едва слышно стонет от разочарования. Горячее раздражение поднимается к горлу. Он оборачивается, собирается вернуться, высказать, швырнуть стакан на стойку, но рыжего пятна уже нет. Чёрный внедорожник Би плавно притормаживает рядом. Значит, он уже опаздывает; нового кофе точно не будет. Эндрю молча запрыгивает на заднее сиденье и практически впихивает стакан в руки брата. Жест резкий, точный, злой. — Кокос? — удивляется Аарон, делая глоток. Он знает ответ раньше, чем поднимает глаза. Эндрю смотрит так, что слова застревают у него в горле. Би ловит их взгляды в зеркале заднего вида, но мудро молчит. Иногда тишина — лучший подарок.

***

Эндрю не думает — нет, не так. Он знает, что день уже обречён. Хуже быть не может. Но жизнь, как обычно, подсовывает свои сценарии, один дурнее другого. Что может быть хуже сегодняшнего утра или четырёх пар, две из которых — экономика? Задница Кевина Дэя, развалившаяся на их диване. Мало того что этот идиот оккупировал Аарона и вместе с ним компьютер, так ещё и приставку прибрал к рукам, словно прописан здесь официально. Голос Дэя настолько выводит Эндрю из себя, что он даже не замечает лишнюю пару белых конверсов на обувной полке. Небольшую деталь, от которой у него бы точно дрогнула бровь — если бы он её увидел. — Кевин, мать твою Дэй! — почти орёт Эндрю, вваливаясь в гостиную. — Мало того что моё утро испортили два любителя кокоса, так ещё и ты тут! Аарон отчаянно машет руками, пытаясь подать какие-то сигналы, но Эндрю слишком разогнался, чтобы притормозить. — Замолкни, ошибка природы, — рявкает он на брата, перепрыгивает через спинку дивана и плюхается рядом с Кевином. — Ненавижу вас всех. Ненавижу кокос. И этого напыщенного, рыжего… Фраза обрывается. Стаканчик ставят прямо перед его лицом — тихо, уверенно, будто он здесь и должен быть. Тонкие пальцы скользят по крышечке, точно по его нервам. И сигналы Аарона наконец складываются в цельную картину. — У нас гости, — угрюмо проговаривает Аарон и поднимает глаза куда-то за спину Эндрю. — Нашёл уборную? — Вполне, — отвечает парень за его спиной и обходит диван, появляясь в поле зрения. Куда ещё хуже-то? — думал Эндрю. И сейчас понял: есть куда. — Это Нил… — неуверенно говорит Кевин. — Он принёс тебе кофе… — Карамельный, — уточняет Нил и улыбается. И у Эндрю на миг кажется, что начинается землетрясение — его мир буквально трещит по швам. Взгляд сам скользит по лицу Нила и ниже, фиксируя, что отвратительной серой кофты нет: только чёрная, обтягивающая рельефное тело футболка. Взгляд мечется, как загнанный зверь, по лицу парня, цепляясь за каждую веснушку, которых, чёрт возьми, хватает даже на пухлых губах. Противная, жёсткая, металлическая нота где-то в груди. Нет. Нет, мать его. Не сейчас. Он резко дёргает плечом, будто пытается стряхнуть это ощущение. — Эндрю, хватит, — бубнит Аарон, и Эндрю чертыхается. — Ты не сможешь убить его взглядом. Эндрю сглатывает и щурится, надеясь, что никто — никто — не распознал в его взгляде ничего лишнего. Хотя растягивающаяся ехидная улыбка на привлекательном лице Нила говорит об обратном. Черт возьми, да он осознаёт, что парень перед ним до нельзя привлекательный. — Да идите вы куда подальше, — бормочет Эндрю и резко поднимается с дивана, уносясь прочь, в свою комнату. Он захлопывает дверь так, будто пытается этой деревяшкой отрезать от себя весь мир, и падает на кровать, лицом в подушку. Надеется — очень надеется — что сердце так загнанно стучит только из-за стремительного подъёма по лестнице. Но нет. Грудь всё ещё дрожит от чужой улыбки, от запаха карамели, от невероятно неуместного «взгляда», которое никак не хочет исчезнуть. Прекрати. Прекрати, мать твою. Он сжимает кулаки в одеяле, будто пытается выдавить из себя это чувство вместе с воздухом.

***

Эндрю бесился. Злился. Отчаялся. Нила Джостена стало слишком много в его жизни. Он превратился в рыжее пятно на периферии зрения, в запах моря, въевшийся в нос, и во вкус кокоса, который преследовал на языке. На переменах между парами Нил появлялся так, будто специально подгадывал момент, когда Эндрю меньше всего готов. Первый раз это случилось в узком коридоре третьего корпуса. Эндрю шёл, уткнувшись в телефон, и врезался в чью-то грудь. Поднял глаза — Нил. Стоит, прислонившись плечом к стене, руки в карманах толстовки, голова чуть наклонена. Улыбается той самой полуулыбкой, от которой у Эндрю внутри всё стягивается. — Осторожнее, Миньярд, — тихо говорит он. — Ещё подумают, что ты специально на меня налетаешь. Эндрю хочет пройти мимо, но Нил делает полшага вбок и перекрывает проход. Не нагло, а так… будто случайно. Плечо к плечу. Запах кокоса и тёплой кожи. Эндрю вдыхает и тут же жалеет. — Отойди. — А если не отойду? — Нил поднимает бровь. — Что сделаешь? Эндрю делает шаг вперёд, почти вплотную. Нил не отступает. Секунду они стоят нос к носу, и Эндрю чувствует, как дыхание Нила касается его губ. Потом Нил отстраняется первым, но медленно, будто нехотя, и уходит, бросив через плечо: — До завтра, Эндрю. Эндрю стоит ещё секунду, потом идёт дальше, чувствуя, как жар от этого короткого столкновения остаётся на коже весь день. Второй раз — у окна на четвёртом этаже. Солнце светит прямо в стекло, и Нил стоит в луче, будто специально подсвечен. Руки скрещены на груди, голова чуть наклонена, смотрит прямо на Эндрю через весь коридор. Когда Эндрю подходит ближе, Нил не отводит взгляд. Поднимает бровь. Медленно, демонстративно проводит кончиком языка по нижней губе, будто слизывает невидимую каплю. Глаза при этом не отрываются от Эндрю ни на секунду. Потом отворачивается к окну, будто ничего не было. Эндрю проходит мимо, чувствуя, как взгляд Нила жжёт ему затылок до самого поворота. Третий раз — после лекции по статистике. Эндрю выходит последним, и Нил уже стоит у двери аудитории, прислонившись спиной к косяку. Когда Эндрю появляется, отталкивается и идёт рядом, не спрашивая разрешения. — Ты сегодня странно тихий, — говорит Нил, не глядя на него. — Даже не послал меня. — Не заслужил пока. Нил смеётся тихо, почти беззвучно. Потом останавливается посреди коридора, поворачивается к Эндрю лицом и наклоняется чуть ближе. — А если заслужу? Эндрю смотрит на него. На веснушки на переносице. На то, как ресницы отбрасывают тень на скулы. На губы, которые сейчас в сантиметре от его собственных. — Тогда посажу, — отвечает он наконец. Нил улыбается шире. — Обещаешь? И уходит, оставляя Эндрю стоять посреди коридора с ощущением, что его только что поцеловали, не прикасаясь. Четвёртый раз — в лифте. Втроём с каким-то первокурсником, который жмётся в угол. Двери закрываются, и Нил, не глядя, нащупывает руку Эндрю и переплетает их пальцы. Просто так. Плотно. Тепло. Эндрю замирает. Нил не смотрит на него, смотрит на цифры этажей. Пальцы сжимают чуть сильнее. Когда двери открываются на нужном этаже, Нил отпускает руку и выходит первым, будто ничего не было. Эндрю остаётся стоять, глядя на свою ладонь, где ещё секунду назад были чужие пальцы. После этого Эндрю начал обходить коридоры третьего корпуса дальней дорогой. Не помогло. Нил находил его везде. И каждый раз оставлял после себя ощущение, что что-то уже случится. Только не на людях. А где-то глубже.

***

Нил Джостен влез в его жизнь, как вирус, без спроса, без предупреждения, без права. Влез и поселился там, будто у него всегда была своя полка в холодильнике Эндрю, своя парта, своё место в очереди за кофе, своё право смотреть так, будто знает все его пароли. Эндрю привык держать мир на расстоянии вытянутой руки. Лучше — на расстоянии удара ногой. А тут человек, который подходит ближе, чем кто-либо осмеливался за последние годы, и не получает по лицу. Не получает вообще ничего. Только смотрит в ответ и не отводит глаз. Почему он не бьёт? Почему не говорит «отвали» один раз и навсегда, чтобы Нил наконец понял? Почему, когда тот касается его пальцев, локтя, колена, Эндрю не отдёргивается сразу, а замирает и ждёт, что будет дальше? Он злится. Но злость какая-то странная, беззубая. Как будто кто-то выдернул у неё клыки и оставил только тепло. Нил вторгается в его пространство, как будто у него есть ключ. И хуже всего — Эндрю начинает подозревать, что этот ключ он сам ему когда-то вручил. Молча. Неосознанно. Аарон каждый чёртов день тащил его за рукав: «Пойдём, там места только остались». И «там» всегда оказывался длинный стол футбольной команды. Кевин сидел во главе, как король, а справа от него неизбежно Нил. В серой толстовке, рукава закатаны до локтей, волосы растрёпаны так, будто он только что из душа. Он поднимал глаза, когда Эндрю появлялся в дверях, и улыбался медленно, лениво, точно знал, что тот придёт. Один раз Нил подвинулся, освобождая место рядом с собой. Эндрю сел напротив, через два человека, но всё равно чувствовал, как колено Нила под столом «случайно» касается его. Один раз. Второй. Третий. Потом осталось лежать так, будто так и надо. А потом начались шоколадки. Нил доставал их из кармана толстовки, будто фокусник. «Баунти», конечно же. Разворачивал серебристую обёртку зубами, откусывал половину и протягивал остаток Аарону через стол. — Держи, близнец, тебе полезно. Аарон брал, потому что бесплатно и сладкое. Эндрю смотрел на пальцы Нила, на то, как он облизывает губы после кокосовой стружки, и у него дёргался глаз. Каждый раз. Как по часам. Нил это замечал. И ухмылялся шире. — Что-то не так, Эндрю? — спрашивал он невинно, наклоняясь чуть ближе. — У тебя веко дергается. Может, аллергия на меня? — Может, аллергия на идиотов, — отвечал Эндрю, но голос звучал глухо, потому что Нил в этот момент тянулся за салфеткой и рукав толстовки задрался выше, открывая тонкое запястье и пару свежих синяков от тренировок. Эндрю смотрел на них и думал, как бы выглядела его собственная рука, если бы сжала это запястье. Сильно. До новых следов. Один раз Нил «случайно уронил телефон под стол. Нагнулся за ним, и когда выпрямился, его колено осталось прижатым к бедру Эндрю уже намеренно. Тепло. Тяжело. Нил не убирал ногу до конца обеда. Эндрю тоже не убирал. Просто сидел, сжимая вилку так, что пластик трещал. Кевин что-то рассказывал про статистику прошлогоднего чемпионата, Мэтт ржал над шуткой Ники, Аарон жевал свой «Баунти», а Эндрю чувствовал, как под столом Нил медленно, едва заметно проводит носком кроссовка по его лодыжке вверх-вниз. Один раз. Второй. Как будто проверяет, выдержит ли. Эндрю выдержал. Внешне. Внутри всё кипело. Когда обед закончился, Нил встал последним, наклонился за рюкзаком и тихо, так, чтобы слышал только Эндрю, выдохнул: — Если тебе так сильно не нравится кокос, могу перейти на карамель. Ради тебя. И ушёл, оставив после себя запах, тепло и пустое место рядом, которое тут же стало невыносимо холодным. Эндрю сидел ещё минуту, глядя в свою нетронутую тарелку, и понимал, что проигрывает. По всем фронтам. И что хуже всего — ему это начинает нравиться.

***

Утро. Та же кофейня. Та же очередь, только теперь в ней всегда есть рыжее пятно. Нил стоит у входа, прислонившись к стене, два стаканчика в руках. Когда видит Эндрю, отталкивается плечом и идёт навстречу, будто случайно оказывается рядом. — Опаздываешь, Миньярд, — говорит он, не здороваясь. Голос ещё сонный, чуть хриплый. — Я уже начал думать, что ты меня избегаешь. Эндрю молча забирает карамельный. Пальцы на секунду касаются пальцев Нила. Тот не отдергивает руку. Наоборот, проводит большим пальцем по костяшкам Эндрю, будто проверяет температуру стакана. Эндрю отдергивает ладонь так резко, что кофе чуть не расплёскивается. — Не обольщайся. Нил только ухмыляется, отпивает свой кокосовый и кивает в сторону выхода. — Пойдём, а то опоздаем на первую пару. Они идут рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Метр между ними — как натянутая струна. — Ты сегодня какой-то… спокойный, — замечает Нил, глядя вперёд. — Обычно к этому моменту уже три раза сказал, что ненавидишь меня. — Я экономлю силы. — На что? Эндрю не отвечает. Нил косится на него сбоку, улыбается уголком рта. — Понимаю. На меня их жалко тратить, да? Эндрю фыркает, но не отрицает. Они останавливаются у светофора. Нил делает шаг ближе, будто случайно. Плечо почти касается плеча. Запах кокоса и чего-то тёплого, своего, бьёт в нос. Эндрю вдыхает и тут же жалеет. — Ты знаешь, — тихо говорит Нил, не глядя на него, — я вчера весь вечер думал, как-то… скучал по твоему злому взгляду. Эндрю поворачивает голову. Нил смотрит прямо, но уголок губ дрожит — сдерживает улыбку. — Ты серьёзно сейчас? — Ага. Светофор щёлкает зелёным. Нил шагает вперёд, но бросает через плечо: — Если вдруг передумаешь ненавидеть, дай знать. Я терпеливый. Эндрю стоит секунду, потом идёт следом. Сердце стучит громче, чем нужно. За их спинами, у витрины кофейни стоит компания: Кевин, Аарон, Ники и Мэтт. Все четверо смотрят, как два силуэта уходят по улице: один чёрный, один рыжий, оба молчат, но идут в одном ритме. — Я ставлю сотку, что через месяц они будут целоваться в подсобке, — говорит Мэтт. — Я ставлю две, что Эндрю сначала сломает Нилу нос, — отвечает Аарон. — Я ставлю три, что они сделают и то, и другое, — подводит итог Ники и ухмыляется так широко, что чуть не роняет свой латте. Кевин просто качает головой и идёт на пару. А Эндрю идёт рядом с Нилом и думает: «Это невозможно. Это бред. Это не прочесть намёк неправильно». И тут же ловит себя на том, что уже третий день подряд не выкидывает пустой стаканчик из-под карамельного рафа. Просто кладёт его в карман. На всякий случай. Он мог бы туда не ходить. Но не хотел. И это бесило сильнее всего.

***

От него нельзя было отделаться — ни в институте, ни дома, ни даже во сне. Ночью всё становилось хуже. Эндрю закрывал глаза и сразу проваливался в одно и то же. Полумрак комнаты, глаза Нила ясные, и он смотрит прямо на него, не моргая. Не говорит ничего. Просто тянет руку и кладёт ладонь Эндрю себе на грудь, прямо над сердцем. Кожа горячая, влажная, пульс бьётся быстро и сильно. Эндрю чувствует его под ладонью, и это ощущение настолько реальное, что он просыпается с мокрой от пота футболкой и ощущением чужих пальцев на своей груди. Иногда сон начинался сразу в душевой после тренировки. Пусто, только шум воды и пар. Нил стоит спиной, вода стекает по позвоночнику, по лопаткам, по пояснице. Эндрю подходит сзади, не спрашивая разрешения, прижимается всем телом и чувствует, как Нил вздрагивает, но не отстраняется. Поворачивает голову, шепчет «наконец-то» прямо в губы, и Эндрю впивается в него так, будто хочет проглотить целиком. Вода становится горячее, руки Нила цепляются за его плечи, ногти впиваются в кожу, и Эндрю просыпается от собственного стона, который не успевает проглотить. Был один сон, от которого он потом неделю не мог смотреть Нилу в глаза. Они в пустой аудитории после пары. Нил сидит на парте, ноги раздвинуты, Эндрю стоит между ними. Нил тянет его за ремень, притягивает ближе, шепчет «ты же хочешь» прямо в ухо, и Эндрю чувствует, как его собственные руки уже расстёгивают пуговицу на джинсах Нила, как будто сами. Потом Нил выгибается, вцепляется пальцами в волосы на затылке Эндрю и тянет вниз, и Эндрю опускается на колени прямо там, между парт, и… Просыпается за секунду до того, как губы касаются кожи. Всегда за секунду. Тело гудит, простыни мокрые, дыхание рваное. Он лежит и смотрит в потолок, ругая себя последними словами, потому что даже во сне не может позволить себе закончить. А однажды приснилось, что Нил просто лежит рядом. В его собственной кровати. Голый, но не сексуально — просто спокойно, как будто так и должно быть. Голова на плече Эндрю, рука на его груди, пальцы лениво рисуют круги. Ни слова. Только дыхание и тепло. Эндрю во сне обнимает его за талию, притягивает ближе, зарывается носом в рыжие волосы и впервые за много лет засыпает спокойно. Проснулся от этого сна в пять утра с ощущением, что кто-то вырвал кусок из груди. После этого он начал зашторивать окна плотнее. Закрывать жалюзи до конца. Спать на животе, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не видеть утренний свет, который всё равно пробивался и ложился на стену рыжими полосами. Как волосы Нила. Как пятно, от которого невозможно избавиться. Он ненавидел себя за эти сны. Но каждую ночь ждал нового. И каждое утро просыпался злым, невыспавшимся и с твёрдым, болезненным напоминанием о том, что тело давно выбрало сторону, а голова всё ещё притворяется, что может сопротивляться.

***

Обычное утро. Та же кофейня, тот же гул кофемашины, тот же запах горелого сахара и свежесмолотых зёрен. Только сегодня всё не так. Эндрю переступает порог и замирает. Ни серой толстовки у входа, ни двух стаканчиков на барной стойке, ни рыжего пятна, которое в последние недели стало частью пейзажа, как ловцы света на окнах. Тишина в голове звенит громче музыки. Он делает шаг, второй, встает в очередь и впервые за долгое время чувствует себя лишним в собственном ритуале. Дело не в Джостене, твердит он себе, как мантру. Просто он привык к постоянству. Привык, что кто-то нагло занимает его личное пространство и делает это каждое утро чуть менее серым. Привык и теперь не знает, куда деть образовавшуюся пустоту. Рене поднимает глаза и улыбается той самой тёплой, всезнающей улыбкой. — Как обычно? Эндрю кивает. Слова застревают в горле. Он почти заставляет себя промолчать, почти побеждает, но в последний момент проигрывает. — Где Джостен? Голос выходит ровным, будто вопрос случайный. Рене не обмануть. — Заболел. Вчера после тренировки под дождём бегал, теперь температура зашкаливает. В голове вспыхивает картинка: Нил, мокрые волосы липнут к вискам, смеётся, запрокидывая лицо к небу, и не замечает, как холод проникает под кожу. Идиот. Красивый, упрямый идиот. Пальцы уже достают телефон, уже находят чат с Кевином, уже печатают короткое, без приветствий и знаков препинания: «дай адрес» Отправлено. Эндрю смотрит на экран, потом поднимает взгляд к Рене и добавляет, не глядя на неё: — И раф на кокосовом. На вынос. Слова вылетают сами, будто кто-то другой их произнёс. Рене не удивляется. Просто кивает и начинает взбивать молоко. А Эндрю стоит, сжимая в руке карамельный стакан, и понимает, что только что добровольно заказал вкус, который ещё месяц назад вызывал у него желание убивать. Он не знает, что будет дальше.

***

Боже правый. Вы серьёзно? Эндрю закатывает глаза так, что в висках дергает. Два шага от собственного дома, в руке кокосовый раф, и всё это ради Нила Джостена, мать его, соседа. Мир не просто обязан был додуматься до такого извращённого прикола. Мир издевается. И делает это красиво. Дверь открывает женщина, ни капли не похожая на рыжего. Смотрит спокойно, будто ждала именно его, именно сейчас. Эндрю поднимает стакан, как гранату без чеки: — Раф на кокосовом. Доставка для Джостена. Женщина странно улыбается и отводит дверь шире, показывая наверх: второй этаж, первая справа. У Эндрю сердце сбивается ещё на первом ступеньке. Не от волнения — от ярости. От того, что тело опять делает что-то само, без его разрешения. Он стоит в дверях и чувствует, как пол под ногами становится мягким, будто асфальт в июльский зной. Воздух в комнате густой, влажный, пропитанный жаром больного тела. Он вдыхает его и сразу жалеет: запах врезается под кожу, как крюк. Пот, лекарства, что-то сладкое и солёное одновременно, и под всем этим — сам Нил. Живой. Горячий. Беззащитный. Он входит, не спрашивая разрешения. Комната Джостена — чистая копия его самого: хаос, спортивные вещи, книги, разлетевшиеся будто на взлёте. Одеяло сползло почти до паха. Ключицы острые, грудь поднимается медленно, тяжело, капля пота скатывается по центру груди, задерживается в ложбинке, исчезает ниже. Эндрю смотрит и понимает, что сейчас задохнётся. Внутри всё стягивается в один тугой, горячий узел, который пульсирует где-то низко, ниже пояса, и не отпускает. Он подходит ближе. Садится на корточки. Колени почти касаются кровати. Жар от тела Нила обволакивает, как пар в сауне. Эндрю чувствует его на губах, на языке, на коже. Хочется протянуть руку и провести по этой мокрой дорожке, собрать каплю пальцем, попробовать, какой у него вкус, когда он горит. Хочется прижаться губами к шее, где бьётся вена, вдохнуть поглубже, чтобы этот запах остался навсегда в лёгких. Хочется сорвать остатки одеяла и посмотреть, что скрывается ниже, хочется почувствовать, как эта горячая кожа дрогнет под ладонями, под языком, под зубами. Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет на секунду, но недостаточно. Желание всё равно стоит в горле комком, душит, требует. Половица стонет под его весом. Нил шевелится. Голова запрокидывается, горло открывается, вена пульсирует под тонкой кожей. Эндрю смотрит на неё и знает: один поцелуй туда, и он сорвётся окончательно. Сорвёт всё, что осталось от контроля, прямо здесь, на этой кровати. Ресницы дрожат. Глаза открываются, мутные, лихорадочные, но всё ещё те самые, синие, бездонные. — Мам… — шепчет он, и взгляд бегает по лицу Эндрю, цепляется за каждую черту. — Кажется, пора вызывать скорую… — Думаешь? — Эндрю слышит женский голос за спиной, вздрагивает, но не отводит взгляда ни на миллиметр. Нил ухмыляется — даже сейчас, даже в бреду: — Галлюцинации — это плохо. Улыбка бьёт прямо в солнечное сплетение. Эндрю тянется вперёд, сам того не замечая. Ещё сантиметр, и он коснётся. Почувствует жар на кончиках пальцев. На губах. Внутри. — У тебя нет галлюцинаций, милый, — говорит женщина. Нил морщит лоб: — Пахнет кокосом… Мой Эндрю не может пахнуть кокосом. Мой. Слово врезается в грудь, как раскалённый прут. Воздух вышибает из лёгких. Внизу живота всё вспыхивает так сильно, что Эндрю чуть не стонет вслух. Он хочет это слово ещё. Хочет, чтобы Нил повторил его трезвым, хриплым, прямо в губы. Хочет, чтобы оно звучало, пока он прижимает его, пока тот выгибается и шепчет это снова и снова. Он влип. По самые гланды. И уже не отмоется. Месяц назад он бы вышел из себя. Сейчас — сидит на корточках возле его постели и ловит себя на мысли, что хочет этого слова ещё раз. Хочет его шёпотом. — Раф на кокосовом, — тихо произносит Эндрю. Он хочет добавить что-то ещё — что-то резкое, чтобы перекрыть дрожь в голосе. Но Нил смотрит на него широко раскрытыми глазами, полными шока и чего-то такого чистого, живого, что у Эндрю внутри всё рушится окончательно. И никакой кокос уже не кажется таким уж врагом. Он хочет его на языке Нила. Хочет всё. И знает, что никогда себе этого не позволит. Но теперь точно знает, чего именно не позволит.