Элитная игра

После учебы спорткар Уена мчался не по привычному маршруту к ресторанам или набережным, а в сторону фешенебельного делового района, где стекло и сталь небоскребов отражали заходящее солнце в ослепительных, холодных вспышках. Хонджун, обычно столь наблюдательный к деталям маршрута, лишь смутно отмечал смену пейзажа. Его внимание было захвачено внутренней бурей. Память о руке Уена, сжимавшей его запястье утром, была свежей и обжигающей, как новый шрам. Это прикосновение нарушило что-то фундаментальное, сдвинуло плиты в основании его мира. И теперь он ехал в неизвестность, чувствуя себя не пленником, а добровольным пассажиром на корабле, курс которого уже не принадлежал ему полностью. Машина нырнула в подземный паркинг башни из синего стекла, чье имя было синонимом недоступной роскоши. Тишина, воцарившаяся после заглушенного двигателя, была неестественно густой. Уен вышел, и Хонджун, после секундного замешательства, последовал за ним к лифту из полированной стали. Зеркальные стены лифта отражали их вдвоем: Уен в своем привычном, слегка небрежном сегодня виде, и он сам — безупречный, но с тенью беспокойства в глазах, которую он не мог скрыть. — Это что? — наконец спросил Хонджун, когда лифт плавно и бесшумно понес их вверх. Его голос прозвучал в тесном пространстве чуть резче, чем он планировал. — Зачем мы тут? Это же не кафе. И не ресторан. Это… жилой комплекс. Он не стал добавлять «твой жилой комплекс». Это было бы признанием того, что он знает больше, чем хочет показать. Уен, прислонившись к стенке, следил за меняющимися цифрами на табло. Уголок его рта дрогнул. — Принц, не бойся, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Была усталая, почти мягкая уверенность. — Я просто накормлю тебя. И отвезу домой в целости и сохранности. Обещаю. Хонджун фыркнул, стараясь вложить в этот звук максимум презрения. — Ты что, думаешь, я боюсь? — он бросил вызов своему отражению в зеркале. Внутри же все кричало «да». Он боялся. Не Уена — того безумца, что сбросил его в бассейн, он больше не боялся. Он боялся этого места. Личного пространства Уена. Его крепости. Войти туда значило нарушить последнюю, самую важную границу. Рестораны, прогулки, даже его собственная комната — все это были нейтральные или его территории. А это… это было ядро. И это пугало больше, чем любая физическая угроза. Лифт остановился беззвучно. Двери раздвинулись, открывая прямой вход в пентхаус. Первое, что поразило Хонджуна, — свет. Огромные, от пола до потолка, панорамные окна захватывали полнеба, окрашенного в цвета заката: пурпур, золото, глубокий ультрамарин. Весь город лежал внизу, как сверкающая, живая карта. Пространство было огромным, открытым, минималистичным. Полированный бетонный пол, несколько массивных, но простых диванов из темной кожи, низкий стол из черного дерева, стеллажи с книгами и несколькими предметами современного искусства. Ничего лишнего. Ничего кричащего. Это была не демонстрация богатства, а декларация вкуса и контроля. Как и сам Уен. — Ну, — Уен сбросил куртку на один из диванов и пошел к открытой кухне, которая плавно перетекала в гостиную. — Ты можешь тут все разглядеть. Поискать спрятанные трупы или компромат. А я пока приготовлю ужин. Хорошо? Его тон был настолько обыденным, будто они делали это каждый день. Хонджун, оставшись один посреди этого незнакомого великолепия, почувствовал себя незваным гостем, пришедшим на экскурсию в музей современного искусства после его закрытия. Он медленно прошелся по периметру. Все было безупречно чисто, почти стерильно. На полках среди книг по архитектуре, бизнесу и философии он заметил несколько спортивных трофеев, скромно стоящих в стороне. На одной из открытых полок — коллекция дорогих алкогольных напитков, но без и намека на показную роскошь бара. Его ноги сами понесли его по короткому коридору. Одна дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Спальня. Она была такой же, как и гостиная — просторной, с потрясающим видом, с огромной низкой кроватью на бетонном постаменте. Все в темных, приглушенных тонах. Но именно здесь, в этой, казалось бы, безличной комнате, Хонджун увидел первые трещины в фасаде. На прикроватной тумбе из темного мрамора стояла небольшая серебряная рамка. Он подошел ближе, не решаясь войти полностью, и замер. В рамке было фото. Маленький Уен, лет пяти, с беззубой улыбкой, верхом на пони. Его волосы были светлее, глаза — такими же темными и дерзкими даже тогда. Рядом — еще одно. Подросток Уен, уже с привычной уверенной осанкой, обнимает за плечи таких же молодых Сана и Ёнджуна на каком-то пляже. Они все смеются, лица искренние, без масок. Было еще несколько снимков: Уен с дипломом, с явно смущенной улыбкой; Уен за рулем гоночного карта, в комбинезоне, сосредоточенный и серьезный. И среди них, в простой деревянной рамке, лежало то самое фото. Лес. Они с Уеном. Взгляд, который поймал Сан. Хонджун смотрел на него, и сердце его болезненно сжалось. Он помнил тот момент. Помнил смятение, надежду, страх. И видел теперь на фото то, что не мог увидеть тогда: как его собственный взгляд, полный недоумения и вопроса, встречался со взглядом Уена — усталым, серьезным, полным немой мольбы. Это была не просто фотография. Это был снимок той самой трещины, через которую в его мир ворвался свет. И Уен поставил его рядом с самыми личными, самыми настоящими моментами своей жизни. Хонджун быстро отвернулся, чувствуя, как что-то горячее и щемящее подкатывает к горлу. Он вышел из спальни, стараясь ступать бесшумно, будто боясь потревожить призраков прошлого Уена, выставленных здесь напоказ только для себя. На кухне царил иной дух. Здесь пахло чесноком, травами и чем-то жарящимся. Уен стоял у плиты, его спина была напряжена в сосредоточенном усилии, но движения оставались точными и грациозными. Он что-то помешивал в воке, и языки пламени вздымались к потолку, озаряя его профиль оранжевым светом. В этот момент он выглядел не наследником империи, а просто человеком, делающим то, что ему нравится. Это было так же интимно, как и те фотографии. — Ммм, — невольно вырвалось у Хонджуна, когда он приблизился. — Пахнет… вкусно. Уен обернулся, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то теплое. — Скоро все будет готово. Подожди чуток. Хонджун не отошел. Он подошел ближе, заглядывая через плечо Уена в вок, где обжаривались креветки и овощи в ароматном соусе. Он видел, как ловко Уен встряхивает сковороду, как уверенно добавляет приправы. Желание быть ближе, быть частью этого простого, мирного действа, было внезапным и сильным. — Может, тебе помочь? — спросил он, и его собственный голос прозвучал неуверенно. Уен снова взглянул на него, подняв бровь. — А ты умеешь? Старый, знакомый сарказм готов был сорваться с губ Хонджуна, но он сдержался. Он просто честно покачал головой. — Ты же знаешь, что нет. — Ну вот и сиди, жди, — сказал Уен, но теперь в его голосе не было дразнящей нотки. Было что-то вроде заботы. — А то еще поранишься. Или, не дай бог, испортишь мое творение. Они ели за тем самым черным деревянным столом, глядя на зажигающиеся огни города. Еда была потрясающей — острая, ароматная, живая. Хонджун, обычно сдержанный в похвалах, не удержался и искренне похвалил. Уен лишь кивнул, но довольная улыбка тронула его губы. Было что-то невероятно домашнее в этой сцене, что-то, что снова сдвигало внутренние ориентиры Хонджуна. Он делил еду с Чон Уеном в его доме. И это не было ужасно. Это было… приятно. После ужина они перебрались на диван. Уен включил огромный, тонкий как лист телевизор, и нашел какой-то независимый фильм. Сюжет был прост: история любви, разворачивающаяся на фоне путешествия. В какой-то момент героиня, смеясь, взяла перманентный маркер и написала на руке героя: «Ты мой». Тот сначала отмахнулся, но позже, в кульминационной сцене, показал, что сделал из этих слов татуировку. «Чтобы это осталось навсегда», — сказал он. Хонджун смотрел на экран, и вопрос вырвался у него прежде, чем он успел обдумать его. — А ты бы так сделал? — спросил он тихо, не глядя на Уена. В тишине комнаты его слова прозвучали громко. Уен не ответил сразу. Потом медленно повернул к нему голову. — А ты бы мне что-то написал? Так? — его голос был таким же тихим, исследующим. Удар пришелся точно в цель. Хонджун почувствовал, как горит лицо. Он представил себя с маркером в руке, приближающимся к коже Уена. Что бы он написал? Мог ли он вообще что-то написать? Это было слишком… слишком огромно. Слишком ответственно. — Я… — он замялся, чувствуя себя пойманным. И чтобы уйти от ответа, он перевел разговор. Но уже не в сторону откровения, а прямо к его сердцевине. — А те тату… что у тебя уже есть. Что там? И что они значат? Уен смотрел на него несколько секунд, его лицо в свете экрана было нечитаемым. Потом он медленно поднялся с дивана. — Хочешь посмотреть? Хонджун кивнул, не в силах вымолвить слово. Уен встал перед ним, между диваном и окном в ночной город. Он взялся за низ своей черной футболки и одним плавным движением снял ее через голову. Воздух в комнате, казалось, загустел. Хонджун замер, его взгляд прилип к обнаженному торсу Уена. Он видел его и раньше — в бассейне, мельком. Но сейчас, в этой интимной обстановке, при этом мягком свете, это было иначе. Это было преднамеренно. Дар. И вызов. Сначала Уен повернулся боком, указывая на ребра. Там, тонким, изящным шрифтом, была выведена фраза: «Sin prisa pero sin pausa». — Без спешки, но без пауз, — тихо перевел Уен. — Испанская пословица. Напоминание себе. Особенно когда хочется все сломать и добиться своего сразу. Не думая, повинуясь импульсу сильнее страха, Хонджун поднял руку. Его пальцы, холодные от волнения, коснулись кожи на ребрах Уена, прослеживая контуры букв. Кожа под пальцами была теплой, упругой, живой. Он почувствовал, как под его прикосновением мышцы Уена слегка напряглись, как по коже пробежали мурашки. Это было невероятно интимно — касаться тайны, выбитой на теле другого человека. Потом Уен повернулся к нему спиной. Между лопатками, чуть ниже шеи, темнела другая татуировка, более массивная, готическим шрифтом: «I'm not alone and I never will be». «Я не один, и никогда не буду», — мысленно перевел Хонджун. Его сердце сжалось. Он снова протянул руку и осторожно, почти с благоговением, провел указательным пальцем по каждой букве. Он чувствовал подушечкой пальца легкий рельеф, следы иглы, навсегда впечатавшей в кожу эту клятву или, возможно, оберег. Уен замер, его дыхание стало чуть глубже. Хонджун видел, как напряглись мышцы его спины, как он сглотнул, пытаясь сохранить самообладание. Чтобы разрядить наэлектризованную атмосферу, Уен фыркнул, но голос его звучал сдавленно. — У меня есть еще одна. Но чтобы ее увидеть, надо снять штаны. Хонджун резко отдернул руку, как обжегшись. — Что? Нет! Не… не надо! — он заикался, чувствуя, как жар заливает его с головы до ног. Уен рассмеялся, коротко и искренне, надевая футболку. Ткань скользнула по его торсу, снова скрыв тайны от глаз. — Расслабься. Оно выше колена. Латынь. «Amicus ad aras». «Друг до жертвенника». Или «друг до конца». — Он повернулся к Хонджуну, и в его глазах снова играли знакомые огоньки. — У Сана точно такое же есть. Мы сделали их вместе, лет пять назад, после… одной истории. Ну, ты знаешь Сан. Знание, что это тату связывает его с Саном, с дружбой, которая явно значила для Уена очень много, было для Хонджуна новым откровением. Это были не просто бунтарские символы. Это были вехи. Шрамы души, превращенные в искусство. Уен плюхнулся обратно на диван, немного ближе, чем раньше. — Ладно, — выдохнул он, глядя на темный теперь уже экран. — Давай досмотрим фильм. Но фильм был забыт. Хонджун сидел, обняв колени, и чувствовал, как внутри него все перестраивается. Он видел Уена. Настоящего. Не того карикатурного тирана, каким он его представлял. А человека с девизами на коже, с фотографиями друзей у кровати, с умением готовить, чтобы утешить. Человека, который сказал «ты мне нравишься» и показал свои самые сокровенные отметины. Когда Уен позже отвез его домой, они молчали. Но это молчание было другим. Оно было общим. Наполненным тем, что было сказано и показано. На пороге особняка Ким Уен не пытался его поцеловать или даже взять за руку. Он просто сказал: «До завтра, Хонджун». И Хонджун, обычно отвечавший кивком или колкостью, на этот раз посмотрел ему в глаза и тихо ответил: «До завтра, Уен». Он вошел в дом, и тишина здесь больше не давила. Она была просто тишиной. Он поднялся в свою комнату, разделся и лег. Перед сном он посмотрел на свою руку, ту самую, что Уен держал утром, ту, что касалась его татуировок. И впервые за долгое время он не чувствовал себя пленником в собственной жизни. Он чувствовал себя человеком, стоящим на пороге. И за этим порогом был не только Уен. Был он сам. Тот, кто способен задавать вопросы, касаться чужих тайн и не отводить глаз. Тот, кто, возможно, однажды найдет слова, чтобы написать их на чьей-то коже.