Элитная игра

День благотворительного вечера в отеле «Кронверк» наступил, отливаясь для Хонджуна не предвкушением, а смутной, звенящей тревогой, скрытой под безупречной гладью подготовки. Он стоял в центре своей гардеробной, превращенной в предбанник выхода в свет, и смотрел в высокое трюмо. Отражение, глядевшее на него, было безукоризненным. Темно-синий смокинг, сшитый для него вручную в Милане, сидел как влитой, подчеркивая узкие бедра и широкие плечи. Белая рубашка с галстуком-бабочкой из черного шелка, идеальная прическа, каждая прядь на своем месте. Он был похож на ожившую обложку журнала о роскоши — холодный, отстраненный, прекрасный в своем совершенстве. Но внутри этого совершенства бушевал шторм. Он не боялся толпы, света софитов или важных персон. Он боялся того, что этот вечер означал. Официальное начало. Конец игры. Публичный шаг в ту самую «настоящую» территорию, куда он согласился войти. Его пальцы, поправляющие и без того безупречный галстук, чуть дрожали. Мысли кружились вокруг Уена. Вокруг его пентхауса, его татуировок, его рук, так уверенно державших его за руку. Вокруг обещания, данного в полумраке его собственной спальни. Внезапная вибрация телефона на столе из черного мрамора прорезала напряженную тишину. На экране горело имя «Минги». Хонджун нахмурился. Минги знал о вечере. Он бы не стал звонить без причины. С легким раздражением, смешанным с беспокойством, он поднес телефон к уху. — Алло? Ответом ему был не голос, а звук. Глухой, сдавленный всхлип, переходящий в неуверенное, прерывистое дыхание. Хонджун замер. — Минги? — Джун… — голос Минги был неузнаваем — хриплый, сломанный, насквозь мокрый от слез. — Она… она мне… Лия… Еще один тяжелый, душераздирающий всхлип, который заставил сердце Хонджуна упасть куда-то в пустоту. Он никогда не слышал, чтобы Минги плакал. Никогда. Минги был скалой, грубоватым, неунывающим, смеющимся громче всех. Этот звук был неправильным. Чудовищным. — Боже, Минги… — прошептал Хонджун, его пальцы вцепились в телефон. — Минги, успокойся. Дыши. Что случилось? — Она… бросила меня, — слова вырвались сквозь рыдания, путаные, отчаянные. — Сказала… что мы из разных миров… что я ей не подхожу… Я умолял, Джун, я… я ее просил… а она ни в какую… — его голос снова сорвался. — Хонджун… я ведь ее люблю… Эти слова — «я люблю ее» — прозвучали для Хонджуна как похоронный колокол. Но не по его тайной, годами лелеемой надежде. А по чему-то другому. Он слушал эту боль, эту абсолютную, животную агонию в голосе лучшего друга, и чувствовал, как его собственная, старая боль, та, что гнездилась под ребрами, внезапно смолкла. Не исчезла. Просто отступила, освободив место для чего-то более острого и ясного в данный момент — сострадания. Ему было больно. Но больно за страдания Минги. Не за то, что Минги любит Лию. — Минги, — его собственный голос звучал тверже, чем он ожидал. — Слушай меня. Успокойся. Глубоко вдохни. И расскажи мне все по порядку. Где ты? Но Минги, казалось, не слышал. Его рыдания стали тише, но от этого еще более безнадежными. — Хонджун… может, ты… приедешь? — он всхлипнул снова, и в этом звуке была такая детская, беспомощная мольба, что Хонджуну не потребовалось ни секунды на раздумье. Все — вечер, Уен, смокинг, обязательства — мгновенно испарилось, как дым. Перед ним был его друг, разбитый и плачущий. — Жди, — четко сказал Хонджун. — Я скоро буду. Он бросил телефон, сорвал с шеи галстук-бабочку и на ходу крикнул в сторону коридора, где маячила служанка: — Я еду к господину Сон! Если будут звонить… — он запнулся, мысль об Уене на миг пронзила его, но образ плачущего Минги был сильнее, — скажите, что меня нет! Он выскочил из дома, не взяв даже пиджака, в одной рубашке и брюках от смокинга, и рванул на своей машине по ночному городу. Его разум был занят только одним — Минги. Его болью. Он представлял его сильным, смеющимся Минги, и не мог смириться с мыслью, что тот сломлен. --- В это самое время спорткар Уена, черный и отполированный до зеркального блеска, бесшумно подкатил к подъезду особняка Ким. Уен вышел из машины. Он был одет в идеально сидящий черный смокинг, его волосы были уложены с небрежной тщательностью, на лице — маска спокойной уверенности. Но внутри все пело. Сегодняшний вечер был не просто формальностью. Это был их первый настоящий шаг. Публичное признание. Начало того, о чем он мечтал все эти мучительные месяцы. Он думал о том, как Хонджун будет рядом с ним, холодный и прекрасный, как их будут представлять как пару, как он сможет наконец открыто смотреть на него, не притворяясь. Дверь ему открыла служанка, с почтительным поклоном. — Господин Чон. Прошу прощения, но господина Хонджуна нет дома. Уен замер. Холодная игла кольнула его где-то под диафрагмой. — Нет дома? — его голос звучал ровно, но слишком тихо. — Он… задерживается? — Он уехал, господин. Примерно полчаса назад. Сказал, что едет к господину Сон. И чтобы сказали, если будут звонить, что его нет. Мир вокруг Уена на секунду потерял цвет и звук. К господину Сон. Минги. — Понятно, — произнес он механически. — Спасибо. Он вернулся в машину, но не завел двигатель. Просто сидел, уставившись на руль, на котором его пальцы побелели от силы хватки. Внутри него что-то начало рушиться с тихим, ужасающим грохотом. Но еще оставалась крошечная, глупая, отчаянная надежда. Может, что-то случилось. Может, Минги в беде, и Хонджун просто как друг… Может, он вернется. Может, он позвонит. С дрожащими от предчувствия пальцами Уен достал телефон и набрал номер Хонджуна. Длинные гудки. Один. Два. Три. Сердце билось где-то в горле, тяжело и больно. Наконец, на другом конце взяли трубку. — Уен… — голос Хонджуна прозвучал сдавленно, отдаленно, будто он был погружен во что-то другое. В его тоне слышалась растерянность и… вина. — Хонджун, — начал Уен, стараясь, чтобы его голос не дрогнул. — Я у твоего дома. Где ты? Мы опаздываем. На той стороне линии послышался глубокий, усталый вздох. — Уен, извини… Я… я совсем забыл. Понимаешь, я должен быть с Минги. Сейчас. Я не пойду с тобой. Я… я тебе потом все объясню. Обещаю. Каждое слово было ледяной иглой, вонзающейся все глубже. «Совсем забыл». «Должен быть с Минги». Картина сложилась окончательно, ужасающе ясно. Минги позвонил. Минги позвал. И Хонджун, не раздумывая, бросил все — их договоренность, их вечер, их — и понесся к нему. Потому что Минги всегда был на первом месте. Всегда. И будет всегда. Весь этот месяц, вся эта хрупкая близость, эти разговоры, эти прикосновения… все это было лишь интерлюдией. Красивой, болезненной иллюзией. А когда реальность в лице Минги постучалась в дверь, Хонджун без колебаний открыл ей, оставив его, Уена, стоять на пороге в своем дурацком смокинге с букетом несбывшихся надежд. Внутри Уена что-то окончательно сломалось. Не с грохотом, а с тихим, окончательным щелчком. Как замок, который больше никогда не откроется. Боль была такой острой, что он едва мог дышать. Но его голос, когда он заговорил, был абсолютно плоским, лишенным всякой эмоции, вымороженным до дна. — Без проблем, — сказал он. — Пока, Хонджун. И положил трубку. Он не стал ждать ответа. Не стал кричать, не стал требовать объяснений. Что было толку? Он все понял. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле бокового окна — на красивого, богатого, уверенного в себе идиота, который позволил себе поверить, что ледяной принц может растаять для него. Он завел машину и медленно, почти призрачно, тронулся с места. Он не поехал на благотворительный вечер. Он просто ехал, куда-то в ночь, увозя с собой осколки того мира, который только что рухнул у него внутри. Решение, холодное и тяжелое, как глыба льда, уже легло ему на сердце. Все кончено. Он больше не будет биться головой об эту стену. Он устал. --- А Хонджун, сидя на полу в гостиной Минги, где тот, всхлипывая, изливал душу над бутылкой виски, даже не подозревал о масштабах катастрофы, которую только что вызвал. Он гладил Минги по спине, говорил утешительные слова, слушал историю разрыва. Ему было больно за друга. И в этой боли, в этой полной поглощенности чужой трагедией, он не нашел в себе места, чтобы осознать, что только что собственноручно разбил другую, зарождающуюся жизнь — свою собственную с Уеном. Он думал, что объяснит потом. Что Уен поймет. Что у них еще есть время. Он не знал, что для Уена время только что истекло. И что слово «потом» в их вселенной больше не существовало.