Элитная игра

Глава: Слова на коже Сознание возвращалось к Хонджуну медленно, как прилив, осторожно накатывающий на песчаный берег. Сначала он ощутил не боль, а странную, непривычную тяжесть и тепло. Тяжесть — в левой руке, тупую, ноющую, пульсирующую в такт сердцу. Тепло — вдоль всего правого бока, от плеча до бедра, плотное, живое, дышащее. Он лежал на боку, лицом к окну, за которым раннее утро размывало небоскребы в акварельной дымке серо-розовых тонов. Память вернулась обрывками, как кадры плохо смонтированного фильма: ночная дверь, взрыв ярости в глазах Уена, резкая боль, белизна больничных стен, темнота машины… и потом — крепкие руки, которые несли его, и чувство абсолютной, детской безопасности в этих руках. И тишина. Глубокая, умиротворяющая тишина, в которой не было места ни вражде, ни страху, ни необходимости что-то доказывать. Он осторожно приоткрыл глаза. Боль в руке, спавшая под действием лекарства, теперь заявляла о себе с новой силой. Он невольно пошевелился, пытаясь найти более удобное положение, и тихий, сдавленный стон вырвался из его губ прежде, чем он успел его сдержать. Тепло у его спины тут же ожило, сдвинулось. Он почувствовал, как крепкое предплечье Уена, лежавшее на его талии, напряглось. Дыхание за его спиной изменило ритм. — Мм?.. — хриплый, сонный звук, такой близкий, что губы, казалось, коснулись его затылка. Хонджун замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, не от страха, а от чего-то другого, острого и щемящего. — Извини, — прошептал он, не оборачиваясь. Голос его был тихим, хриплым от сна. — Я не хотел тебя разбудить. За его спиной послышалось движение. Уен приподнялся на локте, и теперь Хонджун чувствовал его взгляд на своем затылке, на линии плеч. — А чего ты хотел? — голос Уена был низким, утренним, еще не до конца свободным от сна, но в нем уже чувствовалась привычная колючая оболочка, правда, теперь потрескавшаяся, хрупкая. — Сбежать? Пока я сплю? Это было бы в твоем стиле. В этих словах не было прежней ядовитой злобы. Была усталость. И какая-то глубокая, затаенная горечь, которая тронула Хонджуна сильнее любой агрессии. Он медленно, преодолевая скованность тела и нерешительность, перевернулся на спину. Острая боль в запястье пронзила его, и он снова сморщился, но уже не издал ни звука. Теперь он видел его. Уен лежал на боку, опираясь на локоть. Его темные волосы были растрепаны, на щеке красовался след от складки на подушке. Глаза, обычно такие яркие, выразительные, сейчас казались притушенными, подернутыми дымкой утренней расслабленности и чего-то еще — настороженного, уязвимого. Он смотрел на Хонджуна без привычной маски, и это было почти невыносимо честно. — Нет, — тихо, но четко сказал Хонджун, глядя прямо в эти глаза. — Не сбежать. Все вообще… должно было быть по-другому. Вчера. Я пришел поздравить тебя. И подарить подарок. Уен молчал. Его взгляд скользнул к перебинтованной руке, лежавшей поверх одеяла, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, похожее на боль или стыд. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — вероятно, что-то едкое, защитное. Но Хонджун, движимый внезапным, отчаянным порывом, перебил его. Не властно, не как ледяной принц, а почти с мольбой. — Помолчи, Уен. Пожалуйста. Дай мне… дай мне просто сделать это. Подарить подарок. Потом… потом ты сможешь меня выгнать, если захочешь. Хорошо? Он видел, как в глазах Уена борются недоверие, остатки гнева и какое-то искреннее, неподдельное недоумение. Прошла вечность в несколько секунд. Потом Уен медленно, почти незаметно кивнул. Один раз. Сердце Хонджуна забилось чаще. Он приподнялся, опираясь на здоровую руку, и сел на краю кровати. Уен не двигался, наблюдая за ним, его поза была напряженной, как у хищника, готового в любой момент сорваться с места. — Закрой глаза, — попросил Хонджун, и его голос дрогнул. Уен уставился на него, подняв бровь. «Ты серьезно?» — словно говорил его взгляд. — Пожалуйста, — снова повторил Хонджун, и в этом слове была такая просьба, такая хрупкая надежда, что Уен, скрипя зубами внутренне, но покорно зажмурился. Хонджун видел, как его длинные ресницы легли на смуглые щеки. Как напряглась его челюсть. Он выглядел одновременно могучим и беззащитным. Дрожащей от волнения рукой Хонджун потянулся к карману своих джинсов, валявшихся на полу. Он нащупал то, что искал — простой черный перманентный маркер с тонким стержнем. Тот самый, который купил три дня назад и с тех пор носил с собой, как талисман или как приговор. Он развернулся к Уену, все еще сидя на краю кровати. Маркер в его пальцах казался невероятно тяжелым. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в тишине спальни. Он замер, смотря на мощную линию шеи Уена, на выступающую ключицу, на то место, где под кожей пульсировала живая кровь. Идеальное место. Видимое, но интимное. Временное, но… нет, это навсегда. Не физически, а в памяти. Навсегда. Он сделал глубокий, беззвучный вдох и приблизил кончик маркера к коже. Первое прикосновение было едва ощутимым, как касание крыла бабочки. Уен вздрогнул, но не открыл глаз, лишь сильнее сжал веки. И тогда Хонджун начал писать. Медленно, тщательно, выводя каждую букву с такой концентрацией, будто от этого зависела его жизнь. Чернила ложились на теплую кожу четкими, чуть блестящими линиями. Он писал на латинице, простыми, нефразовыми словами. Всего два. Но они значили все. Они были ответом на все невысказанные вопросы, на всю боль, на все ожидания. Они были тем, что он не смог сказать тогда, в пентхаусе, когда Уен спрашивал его о временной надписи. Они были его «я здесь», его «я выбираю тебя», его «прости» и его «останься» одновременно. Когда последняя буква была закончена, он оторвал маркер. Его рука дрожала. Он смотрел на свою работу — черные, чуть угловатые буквы на золотистой коже. И тогда нахлынула волна чувств, такая сильная, что перехватило дыхание. Он не думал, не анализировал. Он просто наклонился и легонько, едва касаясь губами, приложил поцелуй прямо поверх свежей надписи. Это был жест нежности, благодарности, посвящения. Жест, который снял последние преграды внутри него самого. Кожа под его губами была теплой, живой, пахла сном и Уеном. Он почувствовал, как тот резко вздрогнул всем телом. Когда Хонджун оторвался, он увидел, что Уен открыл глаза. Они были огромными, темными, полными такого шквала эмоций, что в них тонул целый мир. Не было ни ярости, ни насмешки. Было потрясение. Глубокое, бездонное потрясение. Уен не сказал ни слова. Он просто двинулся, одним плавным, мощным движением обвив руками Хонджуна и притянув его к себе так сильно, что тому на мгновение показалось, что ребра сойдутся. Объятие было крепким, почти болезненным, но в нем не было агрессии. В нем было отчаяние, облегчение, немой вопрос и утверждение одновременно. Хонджун уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий запах, и позволил себе обнять его в ответ здоровой рукой. — Только там поцелуешь? — прошептал Уен ему в волосы, и в его голосе прозвучала хриплая, сдавленная шутка, за которой скрывалось море невысказанного. Хонджун почувствовал, как по его щекам растекается жар. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Я… я не умею, — признался он, и это было самой чистой правдой, окрашенной в стыд и смущение. Уен смотрел на него, и в его глазах что-то переломилось, растаяло, уступив место чему-то теплому, бесконечно нежному и в то же время хищному. Он медленно, не отпуская взгляда, перевернул Хонджуна на спину, накрыв его своим телом. Он не давил весом, лишь навис над ним, опираясь на локти по обе стороны от его головы, создавая интимный, замкнутый мирок, в котором не было ничего, кроме них двоих. — Я научу, — тихо сказал Уен, и в этих словах было обещание, вызов и прощение, сплетенные воедино. Он приблизился. Медленно, давая Хонджуну время отшатнуться, протестовать, испугаться. Но Хонджун не сделал ничего. Он замер, глядя в приближающиеся губы, в темные, непроницаемые теперь глаза. Он чувствовал, как его собственное дыхание перехватывает, как сердце бьется где-то в горле. Первый поцелуй был просто прикосновением. Мягким, вопросительным, едва ощутимым. Губы Уена были теплыми, чуть суховатыми. Он не давил, не требовал. Он просто касался, давая Хонджуну привыкнуть, понять. Это был поцелуй-знакомство, поцелуй-исследование. И что-то внутри Хонджуна дрогнуло, растаяло, сдалось. Его собственные губы, сначала скованные неловкостью, начали отвечать. Сначала неумело, робко, едва шевелясь. Потом смелее. Он почувствовал вкус Уена — кофе, мята, что-то глубокое, мужское, уникальное. Это было сладко. Безумно сладко и пугающе ново. Уен почувствовал этот ответ, этот крошечный, доверчивый отклик, и внутри него что-то грохнуло и рухнуло, освобождая место для чего-то яркого и ослепительного. Он углубил поцелуй. Стал настойчивее, но не грубее. Его губы двигались уже увереннее, обучая, ведя за собой. Его язык легко коснулся линии губ Хонджуна, прося разрешения войти. И Хонджун, захлебываясь новыми ощущениями, потерянный и нашедшийся одновременно, позволил. Он открылся. Это было подобно погружению в теплый океан. Ощущения нахлынули, смывая все остальное: боль в руке, стыд прошлого, страх будущего. Было только здесь и сейчас. Только губы Уена, его язык, его дыхание, смешивающееся с его собственным. Рука Уена осторожно легла на его щеку, большой палец провел по скуле, и этот нежный жест заставил Хонджуна содрогнуться всем телом. Поцелуй становился глубже, жарче, влажнее. Уен уже не учил, а покорял, но покорял с такой нежностью, что это было похоже на поклонение. Хонджун, теряя голову, отвечал ему с той же искренней, необузданной страстью, которую только что открыл в себе. Он запустил пальцы здоровой руки в густые темные волосы Уена, притягивая его ближе, еще ближе. И тогда из его груди вырвался звук. Тихий, сдавленный, но чистый. Стон. Не боли. А чего-то такого, что было сильнее, глубже, слаще. Стон полной капитуляции, отдачи и наслаждения. Уен услышал этот стон. Он прозвучал для него как самая дивная музыка, как награда, как доказательство. Он медленно, нехотя оторвался от его губ, но не ушел далеко. Их лбы соприкасались, дыхание сбивчивое, горячее, смешивалось в маленьком пространстве между ними. — Так, принц, — прошептал Уен, его голос был низким, хриплым от желания. — Что ты мне там написал? Хонджун открыл глаза. Его губы были влажными, покрасневшими, глаза — огромными, блестящими, полными доверчивого изумления. Он слабо улыбнулся, и эта улыбка была такой редкой, такой настоящей, что Уену захотелось поцеловать его снова просто за нее. — Потом увидишь, — так же тихо ответил Хонджун, и в его голосе прозвучала легкая, почти игривая нотка, которую Уен слышал впервые. Уен не стал настаивать. Он просто снова накрыл его губы своими, и на этот раз поцелуй был другим — благодарным, спокойным, утверждающим. Они лежали так еще несколько минут, просто целуясь, открывая и познавая друг друга заново, без масок, без условий. Наконец Уен откатился набок, но сразу же притянул Хонджуна к себе, устроив его так, чтобы его больная рука лежала в безопасности поверх одеяла, а голова покоилась на его плече. — Как рука? — спросил он, его пальцы осторожно, почти благоговейно коснулись повязки. — Честно? Немного болит, — признался Хонджун, прижимаясь к нему. Быть честным теперь было удивительно легко. — Извини, — тихо сказал Уен, и в этом слове не было прежней ярости или защиты. Была простая, грустная констатация. — Я не хотел. — Уен… — Хонджун приподнялся, чтобы видеть его лицо. — Ты тоже извини. Меня. Я не хотел… Точнее, я тогда не думал. Не думал, что так раню тебя тем, что не пришел на тот ужин. Я… я тогда не думал вообще. Закостенел в своих страхах, в своих долгах. Я видел только то, что прямо передо мной — боль Минги. А твою боль… я не позволил себе увидеть. Я сожалею. Честно, глубоко сожалею. Он говорил, глядя прямо в глаза Уену, и каждое слово было выстрадано, выверено, настоящее. В его глазах стояли слезы, но он не плакал. Это были слезы очищения. Уен смотрел на него, и его лицо было серьезным, непроницаемым. Потом он наклонился и мягко, нежно чмокнул его в губы. — Но ты же сейчас выбрал меня, да? — спросил он, и в его голосе прозвучала последняя, крошечная тень сомнения, последний обломок стены, которую нужно было снести. Хонджун улыбнулся сквозь навернувшиеся слезы. Он поднял здоровую руку и положил ее на щеку Уена, чувствуя под пальцами легкую щетину. — Всегда тебя, — сказал он просто. И эти два слова значили больше, чем любые длинные объяснения и оправдания. Они значили: «С этого момента. Несмотря на прошлое. Несмотря на страх. Несмотря ни на что». Уен закрыл глаза, прижимаясь к его ладони. Казалось, из его плеч спала тяжесть, которую он носил в себе все эти недели. Он снова открыл глаза, и теперь в них светилось что-то новое — мир, принятие и та самая, безудержная нежность, которую он так долго скрывал. — Тогда все в порядке, — прошептал он. — Все в полном порядке. Он снова притянул его к себе, и они лежали в молчании, слушая, как за окном просыпается город, как их сердца постепенно успокаиваются, бьясь в унисон. На шее Уена, чуть ниже линии челюсти, чернела надпись маркером, которую он еще не видел, но уже чувствовал — как обещание, как клятву, как начало. А Хонджун, прижавшись к его плечу, знал, что написал там. Всего два слова: «Mine. Always.» «Мой. Всегда.» И это было единственной правдой, которая теперь имела значение