Чёрный ящик

Клубничный аромат вейпа Ландо застревал в горле, липкой сладкой плёнкой. Оскар морщился. Каждый раз. Всякий раз, когда Ландо нервничал, он прикидывался живым увлажнителем воздуха. Сейчас от него пахло, как от разбитой бутылки дешёвого клубничного ликёра в подсобке заправки. Пахло Абу-Даби. Кондиционированным, стерильным воздухом отеля пять звезд. Пахло пылью, которую гоночные болиды подняли с трассы за день практик. Пахло его собственным потом, который не смылся даже после двадцати минут под ледяным душем. Пахло страхом. Страх пахнет озоном перед грозой и жжёным металлом. Оскар был пустой скорлупой. Мышцы - проводами под слишком высоким напряжением. Макс - хищная акула на голубом фоне, был рядом. Но эта акула знала, как стать чемпионом. Она просто жрала всё на своём пути. Ландо, его же боевой товарищ, напарник по стенду, был выше. Чуть выше. Всё решалось завтра. Всё. Вся эта бойня, эти тонны углепластика, выпотрошенные моторы, миллионы просчитанных стратегий, вся эта боль и тошнота от перегрузок сводилась к полутора часам под адским солнцем Яс-Марины. Ландо сидел на полу, спиной к нему, между его расставленных ног. Оскар полулежал на диване, его тело было тяжёлым, как мешок с мокрым песком. Пальцы сами, без команды, впились в каштановые патлы Норриса. Волосы были мягкие, чуть влажные у корней. Он просто перебирал их, механически, как чётки. Тик-так. Завтра. Тик-так. Ты чемпион. Тик-так. Это провал. Напряжение висело в комнате плотным, невидимым одеялом. Оно давило на грудную клетку. Ландо, обычно трещалка-попрыгунчик, молчал. Абсолютно неестественное для него состояние. Его затылок, тёплый и твёрдый, намеренно или нет, упирался Оскару в промежность. Терся. Как кошка. Искал утешения. Или давал его. Оскар не знал. Он был слишком выжат, чтобы думать. Его язык, отключившись от мозга, выдал автоматную очередь. Голос был плоским, без интонации, как у диктора, зачитывающего список запчастей. - Удобная позиция. Для минета. Если что. Тишина. Ландо перестал двигаться. Замер. Оскар почувствовал, как мышцы под его пальцами на затылке напряглись, превратились в камень. Проклял себя внутренне. Идиот. Тупая, неуместная, дешёвая шутка. Как будто он пятнадцатилетний обдолбанный школьник. Потом Ландо повернул голову. Взгляд из-под ресниц был непроницаемым. Не обиженным. Не злым. Заинтересованным. И он начал двигаться. Плавно, без суеты. Как будто это была часть какой-то его внутренней, давно просчитанной программы. Он развернулся на коленях, его руки, сильные, с жилами пилота, упёрлись в бёдра Оскара. Взгляд прилип к молнии на чёрных спортивных штанах, которые пахли потом и отелем. — Ландо, — начал Оскар, и голос его сломался. — Я пошу… Но Норрис уже стягивал с него штаны. Не спеша. Методично. Как механик снимает чехол с болида перед решающим заездом. Штаны сползли к щиколоткам. Потом его пальцы вцепились в резинку боксеров. Оскар попытался приподнять бёдра, помочь, но тело не слушалось. Это было сюрреалистично. Как будто он наблюдал за происходящим с потолка. Вот он, усталый и обречённый, сидит в номере отеля. А вот Ландо Норрис, его.... соперник за чемпионский титул, снимает с него нижнее бельё. И там, в холодном воздухе кондиционированного номера, его член встал. Он заявил о себе с вызывающей, почти похабной готовностью. Полная измена уставшему телу и перегруженному мозгу. Ебучий Ландо Норрис постарался. Не словами. Не трогательными жестами. Просто фактом своего существования. Своей наглой кудрявой головой, своим глупым вейпом, своей способностью быть центром вселенной даже здесь, на полу, на коленях. Оскар закинул голову на спинку дивана и застонал. Не от удовольствия. От полного, абсолютного краха. Краха контроля. Краха всего, что он выстраивал годами - холодного расчёта, железной дисциплины, дистанции. Ландо не стал церемониться. Не было неуверенных проб, нежных ласк. Он взял его в рот сразу, глубоко, с профессиональной умелостью. Голова Оскара пустым эхом отозвалась на волну тепла и влаги. Это акт поглощения. Акт утверждения. Ландо Норрис, чёрт возьми, сосал его, как шлюха. Оскар смотрел в белый потолок. Вспоминал. Вспоминал, как они впервые встретились в картинге. Ландо, пацан с наглыми глазами, уже тогда умел вывести из себя. Вспоминал, как делили комнату в какой-то говняной мотеле, и Ландо храпел, как трактор. Вспоминал его лицо на подиуме в Монако. Вспоминал тысячи совместных брифингов, где их мозги, казалось, работали в унисон, выдавая одну и ту же частоту. А сейчас этот же самый человек выжимал из него последние соки, высасывал остатки напряжения, которые копились месяцами. Каждый нерв, каждый мускул, забитый стрессом, теперь тянулся, как раскалённая проволока, к одной точке. К тому влажному, безжалостному рту. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Оскар почувствовал, как смех поднимается из самого нутра. Горловой, истерический, пузырящийся. Он смеялся, глядя в потолок, пока его тело содрогалось от действий Ландо. Он смеялся над всей этой абсурдной ситуацией. Над тем, что скоро они выйдут на трассу, чтобы уничтожить друг друга. Над тем, что сейчас один из них сосёт хуй другому. Над тем, что его вставшая усталость оказалась самым живым и настоящим, что было в нём за последний год. Ландо услышал смех. Он ненадолго отстранился, не выпуская член из рук. На его губах блестела слюна. — Чего ржёшь? — спросил он, и его голос был хриплым, нормальным, таким знакомым. Без тени подобострастия или романтики. — Просто… — Оскар вытер ладонью глаза. — Просто пиздец какой-то, Ландо. Ландо усмехнулся, уголок его рта дрогнул. Он выглядел довольным. Как будто добился своего. — Заткнись, Пиастри, — буркнул он беззлобно. — Не отвлекай меня от работы. И он снова взялся за дело. С ещё большим усердием. Как будто это было соревнование. Как будто он хотел поставить рекорд. По скорости, по технике, по эффективности. Оскар перестал смеяться. Его дыхание стало прерывистым, рваным. Он вцепился пальцами в волосы Ландо, уже не просто перебирая их, а держась, как за спасательный трос. Ему хотелось кричать. Не от наслаждения. Он сдавался. Сдавался этому дикому, нелогичному, абсолютно идиотскому моменту. Всё остальное: трасса, титул, Ферстаппен, ожидания команды, расползлось, как клякса на гоночной карте. Осталось только это. Давление на затылок. Влажное тепло. И глаза Ландо, которые иногда поднимались к нему, ясные и оценивающие, будто он считывал данные с телеметрии: частота пульса, давление, приближение пика. Оскар кончил с тихим, сдавленным стоном, больше похожим на выдох после финишной черты. Его тело обмякло, окончательно и бесповоротно. Пустота, которая наступила внутри, была не тревожной, а благословенной. Как тишина после того, как заглушишь мотор. Ландо отстранился, вытер рот тыльной стороной ладони. Встал, пошёл в мини-бар. Скрипнула крышка, зашипела открываемая банка. Он вернулся и протянул Оскару банку холодной воды. Не «Монстра». Воды. — На, — сказал Ландо. Оскар взял. Пил долго, жадно, чувствуя, как холодная жидкость разливается по перегретому организму. Ландо стоял перед ним, засунув руки в карманы своих шорт. Смотрел на него. — Ну что? — спросил Ландо. — Жить будешь? Оскар опустошил банку, смял её в руке. Материал хрустнул, издав удовлетворительный, твёрдый звук. — Не знаю, — честно сказал он. — Но спать теперь, наверное, буду. Ландо кивнул, как будто это и было целью всей операции. Достижение оптимального состояния пилота перед гонкой. Любыми средствами. — Отлично. Потому что завтра, — он наклонился, и его глаза сверкнули тем самым знакомым, хищным, соревновательным огнём, — я тебя нахуй с трассы вынесу. И Макса заодно. Оскар снова усмехнулся. На этот раз без истерики. С облегчением. Потому что всё вернулось на свои места. Абсурд закончился. Начиналась война. И его напарник, только что подавившийся его спермой, был его самым опасным противником. — Попробуй, — хрипло сказал Оскар. — Просто попробуй, уёбок. Секундная пауза. Тик. Мозг Оскара, перегруженный гоночными траекториями и давлением в шинах, выдал синий экран. Белый шум в ушах. Запах клубники и собственной спермы, вонзающийся в ноздри, как шипастая косточка. Ландо не ушел. Он не сделал ни шага к двери. Вместо этого он развернулся на месте, как на оси, и его тело, все мышцы которого были натянуты струнами после той, с позволения сказать, оральной сессии, рухнуло на диван. Не рядом. На. Он прижался к Оскару всем весом. Голова к его плечу. Колено между его бедер. Рука на его еще влажной от пота грудной клетке. Контакт. Полный, тотальный, без зазоров. И Оскар, его нервная система, уже переключившаяся в режим «выжить и заснуть», получила новый, экстренный пакет данных. Через кожу, через мышечную память, через кость. Эрекцию Ландо. Твердую, недвусмысленную, упирающуюся ему в бедро. Такую же бесстыжую и требовательную, как была только что его собственная. Логика отключилась окончательно. С треском короткого замыкания. Тик. Так. Оскар зарычал. Звук, которого он сам от себя не ожидал - низкий, хриплый, из глубины животного, которое в нем пряталось под шлемом и огнеупорным комбинезоном. Его рука, еще секунду назад безвольно лежавшая на подушке, впилась в затылок Ландо. Контроль. Они столкнулись ртами. Это не поцелуй. Это столкновение. Авария. Лобовое. Зубы стукнулись. Губы примялись. Вкус - его собственная солоноватая горечь, смешанная с приторной клубникой от вейпа и какой-то металлической ноткой адреналина. Они засосались, как два голодных падальщика на куске одного и того же мяса. Диван стал тесен. Слишком тесен для этой войны. Они, сцепившись, как борцы в клинче, поднялись. Не отпуская друг друга. Шатаясь. Оскар толкнул Ландо к стене. Тот ударился об нее спиной, в его глазах мелькнуло не боль, а азарт. Вызов. Он оттолкнулся от стены сам, и они, как два пьяных матроса в тесной каюте во время шторма, поползли вдоль нее. Угол журнального столика впился Оскару в поясницу. Он даже не почувствовал боли. Просто рыком выдохнул в рот Ландо и ударил бедром, отбивая угол. Очищая траекторию. Это было инстинктивно. Как в борьбе колесо-к-колесу. Ни сантиметра лишнего пространства. Только давление. Только ответное давление. Их руки были повсюду. Не ласкали, нет, они исследовали, атаковали, захватывали. Рука Оскара ворвалась под майку Ландо, нащупала плоский, горячий живот, ребра, которые ходили ходуном от частого дыхания. Большой палец нашел сосок. Крошечный, тугой узелок. Он провел по нему, грубо, с нажимом. Ландо всхлипнул в поцелуй, и его бедра дёрнулись вперед, прижимая свою твердь к Оскару. Ответный удар не заставил себя ждать. Ландо, его пальцы, цепкие, быстрые, привыкшие к тонкой настройке кнопок на руле, скользнули по позвоночнику Оскара, впились в поясницу. А потом один палец, средний, влажный от слюны или пота, провел грубо и быстро вверх по межъягодичной складке. Не проникновение. Разведка. Дразнящее, наглое касание колечка анальных мышц. Молниеносный удар по неприкрытой тыловой позиции. Оскар вздрогнул всем телом, как от удара током. Его член, который начал было сдуваться, проигнорировав все законы биологии и приличия, встал снова. Налился кровью с такой скоростью, что в висках застучало. Это была не просто эрекция. Это был протест плоти. Бунт. Заявление о том, что усталость для слабаков. А он, Оскар Пиастри, слабаком не был. Особенно сейчас, когда Ландо Норрис своим ебучим пальцем только что наметил новый фронт боевых действий. Они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. Губы опухшие, блестящие. Глаза, два уголька в затемнённом номере. — Ну что, чемпион? — выдохнул он, и в его голосе была та самая, знакомая до тошноты, дерзкая ухмылка. Оскар плюнул на пол. Слюна была мутной. — Заткнись, Норрис. Ты сосёшь хуже, чем мне делают питстоп. — О, — засмеялся Ландо, и его рука снова полезла вниз, уже к члену Оскара, обхватывая его с такой фамильярностью, будто это была ручка переключения передач. — Это тебе показалось. Или я просто любимчик. — Мечтай, уёбок, — прошипел Оскар и вцепился в задницу Ландо через тонкую ткань шорт. Сжал. Мышцы под тканью были твердыми, упругими. Он потянул его к себе, снова сталкивая их тела. — Твоя жопа напряжена, как твоё лицо, когда ты проёбываешь лид. — А твой хуй стоит, как твое эго после случайного фейст лапа, — парировал Ландо, и его пальцы снова скользнули между ягодиц Оскара, на этот раз не один, а два, надавливая, растягивая, готовя почву. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было так для Норриса, превратить даже это в соревнование, в обмен оскорблениями, в проверку на прочность. Оскар ответил тем же. Его губы нашли ухо Ландо. Он впился в мочку зубами, не до крови, но почти. Шептал, точнее, выдыхал хриплые, липкие слова прямо в слуховой проход: — Ты хочешь этого, да? Хочешь меня трахнуть? В ночь перед решающей гонкой? Это твой способ слить психологическое давление? Жалко. Ландо резко отдернул голову. Его глаза сверкнули. Не обида. Ярость. Чистая, несфальсифицированная ярость. — Я не сливаю давление, Пиастри. Я его перенаправляю. Прямо тебе в кишку. Если не боишься. Оскар рассмеялся. Коротко, отрывисто. — Боюсь только одного, что ты кончишь раньше времени. Это было ниже пояса. Грязно. Идеально. Ландо рявкнул что-то нечленораздельное и впился ему в губы с новой силой. Их руки уже не исследовали, они дрались. Оскар рвал с Ландо майку. Тот сопротивлялся, и шов на плече с треском разошелся. Оскар устал? Нет. Слово «усталость» растворилось в адреналиновом коктейле, который теперь лился в его жилах вместо крови. Его тело, секунду назад готовое распасться на молекулы, теперь было собрано в тугой, болезненный, невероятно живой узел из мышц, желания и ярости. Каждый нерв пел. Не мелодию. Боевой клич. Он перевернул Ландо лицом к стене, прижал его лбом к холодным обоям. Тот не сопротивлялся. Просто выгнул спину, представляя собой немой, но красноречивый вызов. Его шорты сползли до середины бедер. Оскар прижался к его оголенной коже всем весом, чувствуя, как его собственное безумие упирается в готовность, в желанность, в податливость Ландо. Пальцы Ландо, все те же цепкие, быстрые пальцы, снова нашли свое место между ягодиц Оскара, но теперь не дразнили. Они вторглись. Один палец, скользкий от чего-то (слюны? лубриканта из прикроватной тумбочки, который Оскар даже не видел, как он достал?), грубо проник внутрь. Не удовольствия. Проверка. Доминирование. Для того, чтобы сказать: «Я здесь был первым». Оскар застонал, уткнувшись лицом в шею Ландо. Это был стон ярости, возбуждения и абсолютной потери контроля. Его собственная рука потянулась вниз, к члену Ландо, который горячо пульсировал у него в ладони. Он сжал его так, будто хотел выжать из него последнюю каппу мощности, как из двигателя внутреннего сгорания на последнем круге. — Готовься, — хрипел Оскар, не узнавая свой голос. — Готовься к тому, что тебя обойдут. И не на трассе. — Попробуй, Оск, — задыхаясь, бросил в стену Ландо. — Только давай без подрезаний. Входи чисто. Оскар выдохнул. Слюна свисла с его подбородка на спину Ландо. Он чувствовал, как всё внутри него, все страхи, все расчеты, вся та хрупкая конструкция под названием «пилот Формулы-1» рушится, чтобы освободить место чему-то древнему, простому и невероятно мощному. Усталости не было. Была только трасса из плоти. И его соперник, который ждал его на стартовой решетке. Прямо здесь. У стены. В номере отеля в Абу-Даби. Перелом. Момент, когда динамика перераспределяется. Оскар, прижавший Ландо к стене, чувствовал себя вершителем, дирижером этого адского оркестра из плоти и оскорблений. Но он забыл. Забыл базовый принцип Норриса. Тот никогда не оставался в защите надолго. Всегда атаковал. Даже из, казалось бы, проигрышной позиции. Ландо резко, как змея, вывернулся. Не отстраняясь. Используя импульс самого Оскара. Его локоть, короткий, жесткий удар в ребро, не чтобы травмировать, чтобы дезориентировать. Оскар ахнул, и его хватка ослабла на долю секунды. Этого было достаточно. Сила. Ландо был не таким накачанным, но он был плотным. Сбитым. Как болт, закрученный до предела. Он развернулся, и его руки, обхватив Оскара за талию, понесли. Недалеко. До ближайшего свободного пространства на полу. До ковра с безвкусным геометрическим узором, который пах пылью и химической чисткой. Оскар полетел на спину. Удар о пол был смягчен ковром, но все равно выбил из легких воздух. Он лежал, ошеломленный, глядя в потолок, на безымянную люстру, которая вдруг стала похожа на разобранный карданный вал. А Ландо уже был сверху. Не в позе любовника. В позе механика, который наконец добрался до неисправного узла. Его глаза сканировали Оскара, лежащего в растерзанном белье, с членом, торчащим как антенна, принимающая сигналы полного хаоса. Первое вторжение. Ландо не стал целовать его. Он приподнялся на коленях, одной рукой грубо откинул голову Оскара назад, прижав к ковру. Другая рука направляла. Направляла его собственный, твердый как алюминиевая распорка, член прямо ко рту Оскара. — Открывай, чемпион, — прорычал Ландо, и в его голосе не было просьбы. Это приказ. Бокс, бокс. Оскар попытался отвернуться, но рука в его волосах была безжалостна. Он зашипел, плюнул. Слюна попала Ландо на бедро. Тот даже не дрогнул. Он просто надавил сильнее. Головка, соленая и горячая, уперлась в сжатые губы, потом в зубы. И Оскар… открылся. Физически, метафизически, разницы не было. Он сдал еще один рубеж. Тот самый, за которым уже не было ни гордости, ни иллюзий. С глухим стоном он разомкнул челюсти. Ландо вошел. Не медленно, не давая привыкнуть. Он въехал. Глубоко. До самого горла. Оскар закашлялся, слезы брызнули из глаз. Его тело вздулось в протесте. Но Ландо уже двигался. Ритмично. Методично. Трахая его в рот с той же сосредоточенной, нечеловеческой эффективностью, с какой он проходил шикану. — Вот так, — хрипел Ландо сверху, наблюдая, как его член исчезает в искаженном, покрасневшем лице напарника. — Глотай. Глотай все свои умные расчёты. Свои очки. Свою ебучую дисциплину. Оскар не мог ответить. Он мог только давиться. И цепляться руками за голые бедра Ландо, оставляя на них красные полосы. Это было унизительно. Это было возбуждающе до потери пульса. Кашлевой рефлекс смешивался с диким, извращенным возбуждением. Его собственный член, забытый, бился о живот в такт этим грубым толчкам. Но Ландо не собирался останавливаться на достигнутом. Это был только пит-стоп. Быстрая смена резины перед главным заездом. Он вынул член изо рта Оскара с мокрым хлюпающим звуком. Слюна тянулась нитями. Оскар, откинувшись, ловил ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Его губы горели. Горло болело. Ландо перегруппировался. Его руки скользнули под ягодицы Оскара, резко приподняли его. Таз оторвался от пола. Поза была непристойной, уязвимой, абсолютно подконтрольной. Оскар попытался согнуться, но Ландо уже был там. Готов. Кончик его члена, мокрый от слюны Оскара, нашел то самое место, которое уже было размято, подготовлено его же собственными наглыми пальцами. Он вошел. Сразу. Без предупреждения. Без нежностей. Один мощный, разрывающий толчок. Боль. Белая, острая, очищающая. Она пронзила Оскара насквозь, вытеснив из сознания всё, кроме ощущения наполнения, вторжения, захвата. Он вскрикнул. Не стон. Крик. Хриплый, сорванный. Его ногти впились в ковер. Ландо замер на секунду, давая ему, или, скорее, себе, почувствовать всю глубину поглощения. Потом он начал двигаться. И это было уже не просто движение. Это был заезд. Агрессивный. Прямолинейный. Без оглядки на ресурсы. Он рванулся навстречу. Его руки вцепились в плечи Ландо, притягивая его к себе. И его рот нашел рот Ландо. Это уже не было поцелуем. Это был акт каннибализма. Оскар кусал его губы, засасывал его язык, слюнявил, жевал. Он вливал в этот поцелуй всю свою злость, всю конкуренцию, всю ту невысказанную, уродливую привязанность, которая копилась месяцами бок о бок в гараже, на брифингах, на подиумах. Они целовались так, будто хотели проглотить друг друга. Сжевать и переварить. Чтобы завтра на трассе внутри каждого из них была часть другого. Чтобы боль от этого проникновения была напоминанием. А слова. Слова лились рекой. Грязной, мутной, машинно-масляной рекой. — Да… вот так, уёбок… — выдыхал Ландо между укусами, двигаясь все жестче и быстрее. — Твоя… ебучая… дисциплина… где она теперь? — В… в твоей жопе… Норрис… — рычал в ответ Оскар, его бедра, набравшись какой-то дьявольской силы, начали встречать толчки, подставляться, требовать больше. — Ты… всегда… торопишься… — Зато… не проёбываю… — Ландо вдавил его в пол всем весом, изменив угол. И Оскар взвыл, потому что это попало прямо туда, в какую-то точку, от которой всё внутри вспыхнуло белым светом. — В отличие… от тебя… — Сука… — Оскар, захлебываясь, впился зубами в его ключицу. Ландо вздрогнул, но не остановился. Его ритм стал рваным, сбивчивым, как двигатель на пределе оборотов. — Кончай уже… сопляк… не тяни… — Кончу… когда… захочу… — но голос Ландо уже срывался. Его дыхание стало прерывистым, судорожным. — Это мой… подиум… моя… победа… Оскар чувствовал, как внутри него все натягивается, как трос. Боль превратилась в жжение, жжение — в невыносимое, сладкое напряжение. Он был разорван, заполнен, унижен и возвеличен одновременно. Его мир сузился до этого ковра, до этого тела над ним, до этого члена, который методично разрушал его последние опоры. И до этого рта, который жевал его губы, и этих слов, которые были грязнее, честнее и роднее любых слов поддержки. — Я… я… — Оскар не мог выговорить. Сознание уплывало. — Да! — закричал Ландо, и это был не крик удовольствия, а крик триумфа. Дикого, животного, примитивного. — Вот так! Прими это! И Оскар принял. Не только его сперму, которая горячим потоком хлынула внутрь, смывая последние остатки контроля. Он принял весь этот бред. Этот абсурд. Эту ночь. Он кончил сам, молча, судорожно, его тело выгнулось в немой судороге, выпуская на живот струи, которые смешались с потом и болью. Ландо рухнул на него. Тяжело. Дыша как паровоз. Оскар, придавленный, чувствовал, как его собственное дыхание выравнивается. Сквозь запах пота, секса и ковра он снова учуял клубнику. Слабый, призрачный шлейф от вейпа. Он фантомно защекотал ноздри. Ландо повернул голову. Его губы были в синяках. Он ухмыльнулся. Той самой, наглой, норрисовской ухмылкой. — Ну что, — прохрипел он. — Устал? Оскар закрыл глаза. Внутри него что-то перевернулось, сломалось и встало на новые, неведомые рельсы. Он выдохнул. — Заткнись, — сказал он беззлобно. — И слезь с меня, мудак. Ты тяжелый, как твое эго. Ландо засмеялся. Коротко, хрипло. И слез.