Алый закат

Дома Коля так и не уснул. Сережа пытался заставить его поспать хоть немного, и Коля правда пытался, но не мог. И, когда наконец услышал мерное посапывание, он аккуратно выскользнул из кровати, тихо закрывая за собой дверь. Включать свет в гостиной он не стал. Только зажёг тусклую подсветку. Мысли не давали ему покоя. Он достал ноутбук и начал искать. Хотелось поверить, что он сам себя накрутил и это не деменция, а что-то другое. Но сколько он не искал, все сводилось только к пугающему диагнозу. Заснул он в итоге только под утро. Точнее как заснул. Он опять о чем-то задумался, пока задумался облокотился на спинку дивана, а когда открыл глаза, его пытался разбудить кто-то. Спустя мгновение он понял, что это был Серёжа. — Доброе утро, блять, — злобно выпалил брюнет, поправляя волосы. Он был встревожен. До жути встревожен. — Почему ты не спал в кровати? — А… прости, — не сразу ответил Коля, мысленно опять прокручивая имя, возраст, место и время. Часы показывали 8:07. — Я хотел посидеть немного, видимо задумался и уснул. Серёжа ничего не ответил. Он перепугался, когда утром не нашел Колю в кровати, а потом, оббежав все комнаты, застал его сидящим на диване и довольно долго не мог его разбудить. Он отрешённо вздохнул и пошел на кухню, ставя чайник. На завтрак ни желания ни времени не было. — Ты завтракать будешь? — все же спросил он у блондина, но тот отказался. — Собирайся, через 15 минут выезжаем. До больницы ехали в тишине. Гнетущей и безжизненной. Сережа нервно сжимал руль, Коля пустым взглядом смотрел в окно, понимая, какую боль одним своим существованием он причиняет Серёже. — Прости, — тихо прошептал блондин, когда они стояли на каком-то светофоре. Он понимал, что это глупо, но но не мог не сказать этого. Ему хотелось извиняться. Потому что он понимал, что Серёже больнее. Коля уже месяц живет с мыслью о постепенной умственной смерти, а Сережа узнал только вчера. К такому быстро не привыкнуть. Брюнет ошарашенно повернулся, не сразу даже поняв, что блондин имеет в виду. А после в глазах вспыхнули отчаяние и неконтролируемый гнев. — Да заткнись ты! — сорвался мужчина, крепче сжимая руль. За что он извиняется? За то, что страдает? За то, что Серёжа смотрит на его страдания? Это Сережа извиняться должен. Потому что не заметил, потому что не помог, когда была возможность, потому что не придал значения изменениям. Потому что бездействовал, когда надо было действовать. — Тебе не за что извиняться. Он отчаянно выдохнул и опёрся лбом о руль. Загорелся зеленый. Он не тронулся с места. Ему сигналили, объезжали по соседней полосе, орали в окно, но он просто пытался перевести дух. Он был зол. Зол на самого себя. — Зеленый, — тихо сказал Коля, кладя ладонь на руль поверх чужой руки. И опять этот извиняющийся тон. Брюнет нажал на газ и полетел по улицам утреннего города, игнорируя ограничения. Штрафы его сейчас не заботили. Не выдержав тишины, стоявшей в салоне, он включил радио. Играло что-то лирическое, явно какая-то новинка. Он не вслушивался в песню, улавливая только отрывистые фразы. “Пока мы молоды с тобой, дай мне руку, мы убежим с тобой”… Почему они не молоды? Почему он не может просто взять Колю за руку и сбежать отсюда? Почему именно над ним так поиздевалась судьба? Почему? Почему? Почему?! Он втопил сильнее, рев мотора звучал для него где-то далеко. На спидометр он не смотрел, явно сильно выше разрешённого. Он не заметил, как проехал нужный поворот. Навигатор оповестил, что он сошел с маршрута. Брюнет выругался, развернулся и свернул на нужную улицу. Остановив машину, он не спешил выходить. Не хотелось туда идти и услышать что-то, что будет страшнее чем просто деменция. — Пойдем, — сказал Коля, невесомо коснувшись чужого плеча. Нет смысла сидеть и ждать, больно будет все равно. Сережа даже не кивнул. Просто молча вышел из машины и, не говоря ни слова, направился ко входу. Он лишь оглядывался чуть назад, чтобы убедиться, что Коля идет за ним. Он шел. Медленной, отрешённой походкой, пропитанной принятием и полной душевной пустотой. Он уже смирился со своей участью. В больницу он приехал не ради себя, а ради Сережи. Внутри их уже ждали. Врачи и медсестры, конечно, улыбались (корпоративная этика), но никто не говорил ничего лишнего. Все понимали: если приехали сюда и так срочно, значит дело уже плохо. Надежды на хороший исход мало. Дальнейшая карусель осмотров, тестирований, опросов пролетела как-то мимо. Коля отвечал без особого энтузиазма, с каждым вопросом все сильнее убеждаясь в неоптимистичной своей судьбе. Серёжа сидел в кабинетах вместе с ним. Краем уха ловил чужие ответы и сильнее сжимал пальцы в замке, когда Коля не мог на что-либо ответить. Хотелось тут же подсказать, напомнить, потому что вопросы казались элементарными, но от этого становилось только страшнее. Осознание накрыло Сережу, когда в конце очередного теста Коля не смог вспомнить три слова, которые должен был запомнить в начале диагностики. Блондин силился вспомнить, устало тер лицо руками, закрывал глаза и открывал вновь, но кроме первой буквы одного из слов вспомнить ничего не смог. Врач тогда поднял взгляд на брюнета и покачал головой. Это было как удар в самое сердце… Колю тут же отправили на МРТ. Выдали спец одежду без металлических вставок, вкололи что-то, как было сказано, “для контраста”. Серёже позволили присутствовать, и, наверное, это было даже хуже. Смотреть как Коля ложится, как его голову закрепляют ремнями, как он медленно въезжает в аппарат. Брюнет стоял по другую сторону стекла и неотрывно смотрел на блондина, который взглядом пытался найти родные глаза. Ремни мешали. Минуты обследования тянулись, по ощущениям, бесконечно. Сережа то неотрывно следил за неподвижным телом на кушетке, то вслушивался в диалог Коли с врачом, то полностью отключался, неосознанно наворачивая круги. Пару раз ему успело стать плохо. Он дважды выходил из кабинета, не понимая, что с ним происходит. Он не мог дышать, сердце сковывало, будто в тиски, грудь сжимало до хруста в рёбрах. Он силился сделать вдох, но только открывал рот как рыба. А в ушах звенело. Перед глазами была темнота. Он сполз на пол, голова кружилась, а ноги не держали. Стало мокро. Как он спустя время осознал, он плакал. Слезы катились сами собой. Потому что в голове он не ощущал ни единой эмоции. Пустая, зияющая в разуме черная дыра, пожирающая как плохое, так и хорошее. Медсестра вроде принесла воды… или не медсестра… он не обратил внимания. Просто тревожное ожидание сваливалось на него неподъёмным грузом, что мозг зациклился только на ожидании результатов. А все, что было вокруг его не интересовало. Коля. Коля. Коля…. пусть все будет хорошо… Он сидел на полу, стараясь прийти в себя, когда дверь открылась и врач подошёл к нему, подавая руку, чтобы встать. Колю как раз отстёгивали от аппарата. Седой мужчина в круглых очках не стал ждать. Пока они шли к кабинету, чтобы обсудить результаты, он твердо спросил. — Сергей Вячеславович, вы же понимаете серьёзность происходящего? И Серёжа понимал. Кабинет, освещенный яркими лампами, казался крохотным от давящего ощущения смерти, выполнявшего все пространство. Их было трое: Коля, Сережа и врач. Дмитрий Петрович вновь просмотрел распечатанные результаты и заключения других врачей. Сережа сглотнул и сильнее сжал руку блондина. — Николай, Сергей, думаю, вы прекрасно догадываетесь, что за заболевание у Николая, — начал мужчина, поправляя очки. — Результаты неутешительные. Судя по частоте проявления симптомов, болезнь прогрессирует очень стремительно, — он помолчал пару секунд. — Диагноз пока неокончательный, надо сдать анализы и пройти несколько обследований. Мое предположение, исходя из опыта и динамики, скорее всего оно будет верным — деменция на почве БКЯ – Болезнь Крейтцфельдта — Якоба. Повисло гробовое молчание. Сережа не понимал о чем речь, а вот Коля явно что-то знал. Блондин поднял на мужчину отрешенный взгляд. Он читал об этой болезни: быстро прогрессирует, почти всегда скорый летальный исход 1-2 года, но бывает смерть наступает через 5-6 месяцев. Коля боялся этого сильнее всего. Деменцию на почве аутоиммунного заболевания можно как-то лечить, приостановить, болезнь Альцгеймера также можно контролировать, но БКЯ – неминуемая смерть. — С…сколько у меня времени? — он запнулся, голос дрогнул, а пальцы неосознанно сжались на руке ничего не понимающего Серёжи. — Я читал, что болезнь прогрессирует стремительно… летальный исход…. максимум 2 года… а так…. 5-6 месяцев…. Он не мог связно сформулировать столь страшную фразу. Говорить о собственной скорейшей смерти слишком, слишком страшно. — Не стоит паниковать раньше времени, диагноз еще окончательно не подтвержден, — пытался хоть сколько-то успокоить мужчин Дмитрий Петрович, вновь поправляя очки. Нервничает. — Сначала анализы, ЭЭГ, биопсия и ПЭТ. Возможно (я на это очень надеюсь), я ошибаюсь. Тогда все намного, — он запнулся, — намного лучше, чем я думаю. — Мне можно хоть что-то объяснить? Какой Якоб? — наконец подал голос брюнет, все это время сидевший рядом. — Какие “5-6 месяцев”? Все так плохо? Дмитрий Петрович снял очки, потер переносицу и, надев их обратно, обратился исключительно к Сергею. — Болезнь Крейтцфельдта — Якоба — болезнь, иногда становящаяся причиной деменции. Заключается в отложении в мозгу “неправильных” белков-пионов. Бывает приобретенной, вражденной или, как в большинстве случаев, связана с мутацией гена в белке. Болезнь быстро прогрессирует. В среднем 1-2 года. В некоторых случаях летальный исход через 5-6 месяцев. — объяснил мужчина, но тут же более спокойным, успокаивающим голосом добавил. — Но давайте не паниковать раньше времени. Болезнь встречается в очень редких случаях, вероятность, что у Николая именно БКЯ минимальная. Сергей, не переживайте, в ближайшие сроки мы проведем все обследования и установим окончательный диагноз. У Серёжи земля ушла из под ног. Вчера, размышляя перед сном, он думал, что даже с деменцией у Коли много времени. Брюнет уже даже продумывал, как будет помогать ему проходить через все это, как они будут вместе делать разные упражнения для нейропластичности мозга, чтобы замедлить болезнь. К настолько стремительно прогрессирующей болезни Сережа готов не был. Он испуганно перевел взгляд на блондина и замер. Коля был пустым. В его глазах было не принятие, не смирение, не отчаяние, а абсолютная, холодная, чужая пустота. Это точно конец.