Алый закат

К лету Дмитрий Петрович говорить о болезни при Коле перестал. Да и смысла в этом не было. Николай был не в состоянии осознать и часть того, что говорил врач. Мгновения просветления были такими редкими, что большую часть жизни блондин ничего не помнил, никого не узнавал, да и говорить уже почти не мог. Только лепетал что-то несвязное и малоразличимое. — Сергей, давайте откровенно, — начал врач, переводя взгляд с сидящего на стуле у двери блондина, перебирающего пальцы и бормочущего себе что-то под нос, — ухудшения стремительные. Явно последняя стадия. Она долго не длится. Советую озаботиться организацией похорон сейчас, чтобы потом не бегать в последний момент, — он помедлил. — Завещание же уже написано? — Конечно, — брюнет сглотнул, но продолжил. — Еще в декабре составили и заверили у нотариуса. — Хорошо. Сережа устало улыбнулся врачу. Улыбка была болезненной. Это была тихая благодарность. Просто за то, что не обманывает, что говорит прямо, как есть, не сглаживая углы. Он подошёл к блондину. За эти короткие полгода Коля сильно постарел, глаза потускнели, он осунулся, а руки уже почти всегда дрожали. Серёжа опустился на корточки перед ним, ласково положив ладонь поверх чужих трясущихся рук. — Коль, пойдем домой? Все процедуры закончены, — он говорил с ним как с маленьким ребенком. Только так он слушал. В нем уже почти не осталось того Николая, которого он раньше знал. Остался только этот маленький мальчик, который боялся злых докторов и шприцов, отказывался от лекарств, который пугался, когда не помнил даже своего имени. Который соглашался на поездку в больницу только за мороженое. — Поехали, солнце, купим твое мороженое. Помнишь, я обещал? Это был последний раз, когда Коля уехал из больницы. Через пару суток у него отказали ноги. А еще через пару недель и разум. Тогда его окончательно перевезли в больницу на постоянное существование. Нет. Он не умер. Но он и не жил. Он ел с ложечки, когда Серёжа, еле сдерживая слезы, дул на горячий суп. Он слышал, когда Серёжа рассказывал ему новости. Он даже реагировал, когда чужая рука касалась его ладони, сжимая в ответ пальцы. Но он больше не мыслил. Только смотрел пустыми глазами в потолок, а когда уставал, отворачивал голову от брюнета, чтобы тот дал ему поспать. Часто во время сна Коля видел кошмары. Сережа каждый раз подскакивал со своего кресла, которое ему принесли, когда он отказался уходить из палаты, заявив, что будет спать здесь, держал его за руку, гладил по мокрым от пота волосам и невесомо целовал в лоб. Только во время кошмаров иногда возвращался именно тот Коля, каким он был раньше. Не надолго. Открыть глаза, повернуть голову к Серёже, коснуться рукой чужой щеки и тихо прошептать усталое “прости”, чтобы потом опять впасть в беспамятство. Серёжа много плакал. После каждого такого пробуждения он выходил в коридор, шатаясь взад и вперед. Доходил до единственного кабинета дежурного врача. Те уже привыкли к его появлению и всегда держали наготове успокоительные. Сережа никогда не просил, просто тихо стучался в кабинет, заходил и, склонившись над коленями, закрывал лицо руками, беззвучно рыдая. Врачи наливали ему пустырника, давали успокоиться, некоторые, в основном девушки, в отличии от многих не осуждавшие за ориентацию, садились рядом и молча гладили по спине. Один из кошмаров стал последним. Коля дольше обычного метался во сне. Все звал Серёжу. Когда брюнет вновь подбежал к нему, хватая за руку и совершая стандартный ритуал, он смог разобрать тихие, почти неслышные слова. — Се… рё.. ж… — неосознанно шептали чужие губы. — тебя… люб… …неци… внене.. ция… зака…т.. не… отпускай…. руку... холод… холод.. но… руку… держи…. Сережа плакал, бездумно осыпая горячее лицо невесомыми поцелуями в лоб, щеки, нос. — Коля, все хорошо… все хорошо, — лепетал он в ответ, давясь собственными слезами. Наконец блондин устало открыл глаза. Сережа устало улыбнулся сквозь слезы, потянулся обнять Колю. — Люблю тебя, — тихо прошептал блондин, на удивление крепко обнимая Серёжу. Он чуть отстранился, взглянул ему в глаза и на прощание коснулся чужих губ своими. Брюнет ошарашенно и испуганно взглянул на него, понимая, что это может значить и надеясь, что это не так. Но Коля на последнем вздохе выдохнул. — Прощай… Монитор противно запищал. Чужое тело ослабело и, будто тяжелый мешок, упало на постель. Через минуту вбежал дежурный врач, отогнал рыдающего в полубреду Сережу, попытался что-то сделать, но после тихо сказал: — Время смерти 3:37. Серёжа не помнил тот день. И ближайшую неделю. Он существовал. Организовывал похороны, присутствовал на чтении завещания, отвечал на вопросы дотошных журналистов, но все это делал будто в бреду. Неосознанно. Через три дня после похорон он, как и обещал, улетел в Венецию. Коля не соврал. Закат и впрямь был такой же алый. Даже нет. Этот закат был лучше. Закат его жизни, закат его любви. Его закат. Сережа плакал. Сидя на той же вилле, за тем же столом, накрытым на двоих. Слезы падали на скатерть, но брюнет не замечал. Он смотрел только на ярко-алое небо. На этот алый закат. После похорон Серёжа взял перерыв. Несколько месяцев не улетал из Венеции, потом вернулся в Россию, но концерты не проводил. Гулял с детьми, путешествовал, пару раз даже снялся в каких-то тв шоу. Но концертов не было. Спуся год он принял решение о возобновлении карьеры. Начал репетировать, с трудом, но сдерживал слезы, работал вдвое больше прежнего, буквально ночуя в студии. Не хотел засыпать. Потому что во сне он всегда видел Венецию. Тот алый закат. И Колю на больничной койке, шепчущего “прощай”. Первый концерт он дал как всегда в Питере. И сорвался. На “Алом закате” он зарыдал. Стал задыхаться от слез и накрывших эмоций. Концерт приостановили, дав время ему прийти в себя. Вернувшись на сцену Сережа попробовал вновь исполнить песню, но в первый куплет он не вступил, да и в припев. Он просто стоял и смотрел в зал на тысячи огоньков телефонов. Извинился и продолжил со следующего трека. Алый закат он больше не исполнял никогда. Только один раз на концерте посвященном годовщине смерти Коли он спел ее. Рыдая, глотая слезы, но спел. Спел так, как не пел никогда в жизни. Он не забыл. И каждый алый закат вновь и вновь резал сердце, вновь повторяя в душе тихое “прощай”…