Не дыши

Прошло уже немало времени... Сколько? Пять месяцев, что тянулись бесконечной агонией, сливаясь в единый, серый поток дней и ночей, лишенных смысла и надежды. Но теперь, под моим сердцем, в самом его нутре, я осознал с ошеломляющей ясностью: внутри меня ребёнок. Это открытие перевернуло все внутри, добавив к его отчаянию совершенно новое измерение – неистовое, первобытное желание защитить. А отношения хозяина ко мне, как ни странно, стало... лучше? Это была странная, искаженная форма "улучшения", больше похожая на приручение, чем на гуманность. Я больше не находился в том мрачном, сыром подвале, где успел выучить каждую трещинку на стене, каждую паутинку в углах, где воздух был пропитан запахом плесени и страха. Минхо перенес меня в соседнюю комнату. Она была до боли простой, почти аскетичной, лишенной какого-либо уюта или признаков жизни. Лишь узкая, жесткая кровать, на которой он сейчас лежал, и небольшой шкаф, который всегда оставался пустым, словно напоминание о том, что у меня нет ничего, кроме моего собственного измученного тела. На моих запястьях теперь просто были манжеты, без цепей, позволяющие ограниченную свободу движений, а на шее все так же оставался ошейник, холодный металл которого давил на кожу. Но так было даже... спокойнее? Словно дамоклов меч постоянной угрозы не висел надо мной так низко. Словно я не пойду на убой из-за неосторожного вздоха или неверного движения. Кляп Хозяин давно мне не вставлял, только если хотел «поиграть» со мной, но эти мучительные «игры» стали до боли редкими, почти забытыми. Сейчас я просто лежал на кровати, мой безучастный взгляд был прикован к тусклому потолку, где я бесцельно блуждал, словно в его грязных разводах и трещинах были ответы на все мучившие меня вопросы, ответы, которые могли бы пролить свет на мое безысходное положение. Единственное, что я понял за этот долгий, тягучий период, это то, что иногда, и что очень часто, у него меняются вкусы. Вкус стал предателем. Иногда я не мог даже на запах перенести сыр, а иногда, буквально через несколько часов, он не мог жить без него, ощущая невыносимую, жгучую тягу. Это стало почти обычаем: когда Минхо заходил в комнату с чем-то, я мог с отвращением отвернуться, отказываясь есть. Хозяин не стал задавать вопросы, ведь скорее всего знал об этом, когда были они... когда их тела сплетались в жутком танце. Иногда у меня появлялся огромный, ничем не утолимый голод, но и тогда Минхо быстро понимал мои потребность и приносил необходимое. Но что-то в его действиях было извращенное, искаженное. Он постоянно смотрел на меня голодным, собственническим взглядом, а потом приходил, чтобы мучать. Эти моменты были самыми тяжелыми, когда мое тело становилось инструментом чужого извращенного желания. Иногда просто заставлял меня делать ему минет, иногда просто связывал и мучал сверхстимуляцией, не давая разрядки, оставляя меня в состоянии мучительного, неутоленного возбуждения, на грани нервного срыва. Я уже давно перестал быть тем, кто выбирается, тем, кто сопротивляется. Мой дух был давно сломлен, воля подавлена. Но теперь, в животе, стучало крошечное сердечко, и эта новая жизнь, этот невинный кроха, стал для меня новым стимулом. Пусть ребенок и от него, от этого чудовища, малыш же не виноват, что родится в такой семье, в этом аду? Хотелось его спасти, вырвать из этого кошмара, но я не знал как. И тут в его голове вспыхнула мысль: Минхо никогда не закрывал дверь на выходе из подвала, а моя собственная дверь была закрыта лишь на небольшую защелку. Может быть, если я открою её, я смогу выбраться? Эта хрупкая, едва заметная надежда разжегла во мне искру, которую я считал давно потухшей. Я не был извергом, он очень хотел бы для своего ребёнка лучшей жизни – жизни в свободе, в любви, всего того, чего сам сейчас был лишен. Интересно, а моя машина, та самая, на которой он приехал к Минхо в тот роковой день, все еще стоит там, около его дома? Или Хозяин уже давно ее сломал, разбил или отвез в другое, неизвестное место, чтобы стереть все следы моей прежней жизни? Хозяин снова пришел. Я даже не поднял взгляд, все так же без интереса смотря в стену, словно там, на тусклой поверхности, были ответы на вопросы, сможет ли он дать хотя бы ребенку шанс на нормальную жизнь? Минхо подошёл ближе, а в руках его была тарелка с рыбой. Едкий, отвратительный запах ударил в ноздри, мгновенно вызывая волну тошноты. Как только я уловил этот резкий, специфический аромат, я закашлялся, пытаясь подавить рвотный позыв. Вот опять... это мучительное чувство тошноты, словно прямо сейчас меня вырвет от одного только вида этой проклятой рыбы. Минхо хмыкнул, видя мое до боли жалкое состояние, как мне плохо от одного только запаха рыбы. Его тон был ровным, почти будничным, без тени удивления или беспокойства. — Опять? Что же это такое? — Почти прошептал он, скорее самому себе, чем мне, и покачал головой, затем спокойно вышел из комнаты. Вот только я не услышал характерного щелчка закрывающейся двери. Я задержал дыхание, вслушиваясь в тишину. Неужели он так спешил, что ее не закрыл? В его голове пронеслось, что не стоит уходить, ведь цена побега может быть велика, смертельно велика. Разум кричал: «Останься! Цена слишком высока!» Но в этот раз крик моего инстинкта самосохранения был заглушен иным, более мощным голосом – голосом материнской или отеческой любви. В моем сознании всплыли мучительные, жуткие воспоминания того, как Минхо обращался с ним и Джисоном – его искаженное наслаждение, его безжалостность, пустые глаза Джисона, полные невыразимой боли. Этот образ стал последним толчком. Я собрал все остатки воли, все силы, что еще теплились в моем истощенном теле. Я медленно, осторожно встал на пол, мои ноги едва держали меня самого, идя к двери. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Я медленно, почти кончиками пальцев, осторожно толкнул ее. Она поддалась, открываясь с тихим, почти неслышным скрипучим стоном, словно вторя моей собственной душе. Она медленно, почти без скрипа отворилась, словно сама судьба распахивала передо мной двери, и в уши ударила гулкая, мертвая тишина подвала. Не та, что успокаивает, а та, что давит, предвещая нечто зловещее. Я чувствовал, как кровь стучит в ушах, пульсируя, словно сердце борется с выбором, дать ли мне сердечный приступ прямо здесь, прямо сейчас, или позволить ему сделать этот решающий шаг. На дрожащих ногах, едва удерживая равновесие, я вышел из комнаты, окутанный страхом и призрачной надеждой. Я решил пойти через запасной выход, который, как я помнил, вел к лестнице. Я увидел снова ту дверь, которая казалась еще старее, еще более изношенной с моего прошлого «визита» к ней, когда я пытался сбежать в первый раз, вместе с Джисоном. Я отворил ее, и медленно, едва слышными шагами, стараясь не издавать ни малейшего шороха, пошел по скрипучей лестнице вниз, в самую утробу этого жуткого места. Когда я вышел в тот лабиринт, созданный из грубых деревянных перегородок, в нос ударил резкий, металлический запах старой крови. Моей собственной крови, и крови Джисона, что пролил я, в чем был виноват только я один. Это воспоминание обожгло меня, напоминая о жестокости Минхо и о моем собственном бессилии, о назначении быть для него игрушкой. Я сделал шаг в лабиринт, почти крадясь по нему, каждый нерв натянут до предела, в надежде найти выход. Тишина внезапно взорвалась. Тут я услышал громкий голос Хозяина, прозвучавший слишком близко, с нотками раздражения, но в то же время и странного, жуткого веселья. — Опять ты сбегаешь, маленький Хенни? — Говорил этот голос, от которого я сжался. Я вздрогнул, мое сердце упало в пятки, и я инстинктивно, почти на молекулярном уровне спрятался за ближайшим углом, прижимаясь к холодному дереву. — Хенни, не стоит пробовать, — продолжил Минхо, его голос приближался, — выйди, и тогда... я не накажу тебя. Я закрыл глаза, пытаясь отогнать панику, и помотал головой, словно отказываясь верить своим ушам. Я точно знал, что это ложь, прекрасно знал. Набравшись храбрости, я сразу встал и пошел дальше, мои движения были быстрыми, но все еще осторожными. Я слышал тяжелые шаги Минхо, приближающиеся к двери, к деревянному лабиринту, откуда меня пока не было видно. — Хенни, ты же не хочешь пострадать? — Говорил он теперь ласковым, почти нежным голосом, словно колыбельная, от которой кровь стыла в жилах. — Выйди, и тогда ни ты, ни наш ребенок не пострадают. — Слова «Наш ребенок» ударили по мне сильнее, чем удар ножа. Я задохнулся, в моих глазах мгновенно собралась влага, застилая взор. Мысль о малыше придавала мне силы, но одновременно и делала меня слишком уязвимым для него. Я сделал еще один решающий шаг... как вдруг меня схватили за запястья, на которых были черные манжеты. Это произошло так резко, так неожиданно, что я даже не успел и не смог вскрикнуть. Сильная рука резко дернула меня назад, прижимая спиной к грубым доскам лабиринта, а горячее дыхание обожгло ухо. — Ты решил поиграть в маленького беглеца, Хенни? — Спросил Минхо почти с лаской, но в его голосе бурлила ярость, скрытая под тонким слоем притворной нежности. — Но выдержишь ли ты ответный удар от ловца, м? Он подхватил меня на руки, словно я был самой легкой ношей, и понес куда-то, куда-то, где мне было страшно оказаться. Я не брыкался, не сопротивлялся, все силы покинули меня в один миг. Лишь слезы текли по моим щекам, беззвучные, горькие, размазываясь по пыльной, почти прозрачной коже. Но Минхо было далеко наплевать на мои горькие слезы, на мою разрывающую боль. Он принес меня к той самой комнате, где пролилась кровь моего единственного друга, Сынмина, где произошла моя собственная "первая смерть". Он опустил меня на колени, на холодный пол и резко, почти с дикой силой сковал мои запястья манжетами над головой, прикрепив их к какой-то перекладине. Слезы все так же бежали по моим щекам, теперь уже не из-за страха, а из-за безысходности. Я чувствовал себя абсолютно беспомощным перед ним, снова. Минхо связал мои ноги между собой, лишая даже малейшей возможности сопротивляться, и подошел к моему лицу, наклоняясь так близко, что я чувствовал его дыхание, яростное, прерывистое. — Хенни... — Прошептал он почти с лаской, его пальцы слегка коснулись влажной щеки. — Если ты сейчас извинишься, я не буду тебя наказывать. Подумай о ребенке? После этих слов я едва слышно всхлипнул и зажмурился, сжимая веки до боли. Я больше не говорил ни слова, не произносил извинений, ведь я уже давно привык, что мое слово не учитывается, что оно ничего не значит, словно свист ветра или назойливая муха, что промчалась мимо. — Хорошо, — Прошептал Минхо, его голос стал жестче, холоднее. — Тогда я тебя накажу, и только когда ты начнешь меня молить о своем прощении, я остановлюсь. Он отошёл к тумбочке, стоявшей в углу комнаты, и в этот момент я почувствовал, как сердце обрывается в груди. Я увидел, как Минхо достал толстый кожаный ремень. На нем была массивная, тяжелая бляшка с изображением дракона, а по всему полотну ремня были небольшие шипы, которые, поначалу, казались лишь декоративными, но сейчас внушали ледяной ужас. Я тяжело сглотнул, сухой ком застрял в горле, чувствуя, как внутри меня ребенок словно пытается толкнуться ножкой, будто пытаясь предупредить о грядущей беде. Я вздрогнул всем телом, когда Минхо подошел ближе, его тень накрыла меня, почти наклоняясь к моему лицу. — Хенни, — Тихо, почти ласково позвал он, его пальцы коснулись моего подбородка, поднимая мое лицо вверх, заставляя посмотреть в эти бездонные, холодные глаза. — Извинись, и я не буду тебя наказывать. Ты же не хочешь, чтобы ребенок пострадал? Упоминание ребенка ударило по нему больнее любого ремня. Я снова сдавленно, почти не слышно всхлипнул, мое тело крупно задрожало от страха и бессилия. Минхо улыбнулся на мою реакцию, кривой, жуткой улыбкой, словно это было само собой разумеющееся, ожидаемое. — Ты уже знаешь, как надо реагировать, да? Так скажи же, Хенни, что нужно сказать? — Голос Минхо был мягок, словно он пел колыбельную, но эта сладость была ядовитой. В этот момент я понял, что сопротивляться бесполезно, и мне пришлось сдаться. — Простите, Хозяин, — Прошептал я хриплым, едва слышным голосом, таким тихим, как будто боялся потревожить мертвую тишину комнаты, не говоря уже о том, чтобы разозлить своего мучителя. — Правильно, — Прошептал Минхо, оставляя кроткий, холодный поцелуй на моей шее, от которого по телу пробежали мурашки. — Тогда, раз ты извинился только на третий раз, ты получишь наказание. Пять ударов моим ремнем, армейским. Чтобы ты знал, что не стоит игнорировать то, что Хозяин приказывает. Он отошел за мою спину, и в следующий миг по моей спине обрушился жестокий, жгучий удар. Кожа моментально вспыхнула огнем, а шипы на ремне впились в плоть, точно оставляя кровавые следы. Я всхлипнул, моя спина напряглась до предела, а слезы брызнули из глаз, затуманивая зрение. Минхо даже не обратил внимания на слезы Хёнджина, на мое дрожащее тело. Он медленно провел ремнем по моей шее, заставляя почувствовать короткие, но острые шипы, прежде чем снова занести его надо мной. Тут же, на спину опустился второй удар, такой же жгучий, не менее безжалостный. Даже показалось, что он был сильнее первого удара, проникая до костей. Я всхлипнул, опустив голову, пытаясь уйти от боли, но Минхо грубо поднял мою голову, заставив посмотреть на себя, в его пустые, но торжествующие глаза. — Хенни уже не выдерживает? — Спросил он с насмешкой и фальшивой жалостью в голосе, которая резала слух. — Тогда моли. Моли, чтобы я прекратил наказание, чтобы ты и ребенок не пострадали. — Хозяин, простите меня, умоляю, — Тихо, еле слышно сказал я, чувствуя, как последняя надежда рассыпается в прах. Я думал только о ребенке, только бы он был жив, только бы не пострадал от этой жестокости. — Прошу, умоляю, простите меня, Хозяин. Я клянусь, больше такого не будет... — Молодец, Хенни, это было так просто. — Сказал Минхо, его голос вновь стал мягче, почти довольным. Он откинул ремень куда-то далеко, обратно на тумбочку, словно тот был никчемной вещью. — Ты молодец, что подумал о ребенке, — Прошептал он, ослабляя веревки, что были на моих запястьях. Освобожденный от оков, я тут же рухнул на пол, мои ноги подкосились, тело отказывалось держаться. Я не мог пошевелиться, ощущая лишь ноющую боль в спине и опустошение. Минхо без труда поднял его на руки, как ребенка, и отнес обратно в кровать. Он аккуратно положил меня на нее, а после отошел на минуту, оставляя меня лежать, как сломанную куклу. Я ведь так и не сдвинулся с места, когда Минхо вернулся. Он принёс короткие, массивные цепочки, которые закрепил на манжетах на руках и ногах. Теперь руки и ноги я не мог широко развести. Свобода моих движений была ограничена не более чем тридцатью, или даже двадцатью сантиметрами. Я не двигался, он словно умер, только в мозге. Мысли перестали появляться, разум погрузился в оцепенение. Я не думал ни о чем. В моих глазах была абсолютная пустота, а зрение мое даже не регистрировало ту серую стену, на которую я сейчас бесцельно пялился. Минхо погладил меня по голове, его прикосновение было странным – смесью нежности и властности. — Больше не стоит сбегать, Хенни, ведь в следующий раз цена будет выше, гораздо выше, — Сказал он, его голос был предупреждением, обещанием. Он поцеловал меня в шею, прохладным, собственническим поцелуем, выходя из комнаты и закрывая дверь на защелку. Я снова остался без выхода, моя единственная надежда разбилась вдребезги.