Лезвия

Я — нож, проливший кровь, и рана,

Удар в лицо и боль щеки,

Орудье пытки, тел куски;

Я — жертвы стон и смех тирана.

Отвергнут всеми навсегда,

Я стал души своей вампиром,

Всегда смеясь над целым миром,

Не улыбаясь никогда.

Только он должен был стать наследником. Брата можно убить. Каждый раз, когда он думал об этом, к горлу подступала тошнота, смешанная из отвращения к Раббану и к самому себе. Он ненавидел это ощущение, но всегда проходил путь до последней, самой запретной детали, воображая, как именно он убьёт брата. Так перспектива становилась чётче, убедительнее — ради этой ясности стоило потерпеть. Он закрывал глаза и шаг за шагом проживал фантазию: слышал монотонный гул вентиляционных шахт, видел блеск ножа, ощущал в мышцах своих рук тяжесть тела умирающего Раббана. Фейд-Раус резко смахнул невидимую кровь с пальцев и сделал глубокий вдох. В его окно не попадал ни дождь, ни туман, ни тем более яркий свет. Казалось, что природа на Гьеди-Прайм — лишь техническая полость, пустая камера между слоями конструкций, выдолбленная в камне города, чтобы отделять один металлический блок от другого. Стены баронского дворца всегда давили на него, запирая в болезненном разуме, где повторялись одни и те же тревоги о будущем. Но никогда ещё ужас не пробирал его так сильно, как сегодня. Ведь сегодня ему рассказали, как род Атрейдесов исчезнет, погибнув от руки Харконненов. Как это возможно? Сработает ли всё, как задумано? И тогда Арракис вернут дому Харконнен? Как отреагируют другие дома? Сохранит ли Император свою поддержку? На каких условиях? Фейд снова почувствовал приступ тошноты. Он ненавидел своего дядю. Ненавидел его обрюзгшее, омерзительное, тучное тело, ненавидел заплывшие жиром пальцы, до свиной красноты передавленные фамильными перстнями. Ненавидел его скользкие комментарии о молодых отпрысках правящих домов, его предсказуемые, убогие шутки. И вместе с тем Фейд-Раус им восхищался. Никто другой не мог бы придумать такого аккуратного и изощрённого в своей жестокости плана. Всё, что прозвучало в тот день в кабинете барона, казалось Фейду пророческим. Всё приближало его к наследию. И дядюшка не позвал Раббана и не раскрыл ему этот план, он позвал только Фейда. Перед глазами пронеслись пески Арракиса, люди, скандирующие его имя, сладкий звук слова «барон». Страх в их голосах. Барон Фейд-Раус. В груди жгло от близости этого будущего так же сильно, как от страха, что ему не суждено сбыться. Он почувствовал жар уже во всём теле и сразу снял с себя одежду. Фейд лёг на жёсткую постель, голую спину охладили простыни, и он постарался успокоиться, вглядываясь в высокие дворцовые своды. Но стоило ему подумать об Арракисе, как в голове вспыхнуло нечто чужое, раздражающее — искажённый образ другого наследника, того самого, чья фамилия теперь должна исчезнуть. Мальчишки Атрейдеса. Конечно, он видел его лицо в протоколах разведки и императорском доме, где хранились портреты всех половозрелых наследников благородных семей, прежде всего для обсуждения брачных договорённостей между домами. Острый подбородок, худощавое телосложение, усталость во взгляде и свежая красота, свойственная тогдашнему возрасту мальчика, примерно два года назад. Той весной Фейд не ощутил ничего кроме привычного укола злобы, как было бы, взгляни он на любого другого Атрейдеса. Сейчас всё было иначе. Владимир Харконнен никогда при нём не показывал страха. Даже когда стоило бы. Дядя не боялся ни Императора, ни герцога Лето, ни Коррино, ни Ордосов и их прихвостней, — никого. Но сегодня он сказал: «Потенциально он даже опаснее отца… с этой своей матерью-ведьмой, которая всему его учит.» Барон закончил последнюю фразу насмешкой, но Фейд почувствовал его страх, впервые в жизни. Это было отвратительно. Страх перед ублюдком Атрейдесов? Вроде эти шлюхи из Бене Гессерит рожают одних девочек и потом подкладывают их под кого надо. Странно, что наложница Лето родила ему сына. Какое-то извращение. Фейду захотелось даже успеть взглянуть на мальчишку перед тем, как он умрёт. Как на диковинное животное. И вот такие недоразвитые существа законно претендуют на престол императорских домов, в то время как Фейд-Раус Харконнен должен всю свою жизнь, с самого детства завидовать и мучиться несбыточными мечтами. Прыгать перед Владимиром, убивая десятки гладиаторов для его потехи, в надежде, что найдётся хоть одна справедливая причина, чтобы это жирное чудовище выбрало его вместо Раббана. Тупого, невменяемого Раббана, который должен был получить всё просто по праву рождения. Фейд вздохнул, выныривая из своих размышлений, как вдруг услышал посторонний звук. За время одного сердечного удара он схватил с тумбы у кровати острейший из своих ножей. Он бесшумно, одним прыжком преодолел расстояние до двери. Охранник справа выпучил глаза, и это было последним действием в его жизни. Раздражённый, Фейд полоснул его по горлу и сплюнул на глухо грохнувшееся на ковёр тело. Не разглядев больше никого в темноте коридора, он вернулся в свои покои. Он не мог знать, что человек, наблюдавший за ним, легко спрятался под самым потолком. Снова опустившись вниз, Владимир Харконнен окинул взглядом юного племянника. Тот слизывал кровь с лезвия своего ножа. Фейд так делал с самого первого убийства, никогда не брезговал, и барону это нравилось. «Когда Раббан сделает всю грязную работу на Арракисе, планета превратится в кровавую кашу. Фримены возненавидят его, будут выть и молиться своим богам о надежде», — размышлял барон. — «И вот тогда я отправлю туда Фейд-Рауса, моего мальчика. И он явится народу как освободитель, снявший с них неподъёмное бремя. Они будут кричать его имя, славить его, боготворить за то, что он избавил их от жестокости Зверя, неконтролируемого Раббана Харконнена.» Фейд лёг на кровать, отложив нож. Капельки пота заблестели на его обнажённом животе, отражая слабое свечение серебряного шара с голограммами посреди комнаты. «Да… именно он, мой идеальный наследник. Он усвоит всё, чему я его обучу. И… какое прекрасное тело. Ах, чудный мальчик, просто чудный!»