Уроки тонкой работы руками

Фэн Синь уже пятнадцать минут яростно, до зубного скрежета , жалел о каждом своем жизненном выборе, который неумолимой чередой привел его в это гиблое место. «Проклятые черти из бухгалтерии», — мрачно и безо всякой внутренней пунктуации думал он, мысленно перебирая их умильные, благостные рожи. «Подарок для души, Фэн Синь, тебе нужно расслабиться». Расслабиться. Да он сейчас готов был расслабить кулаки об их дружелюбно-заботливые, лоснящиеся от довольства физиономии. Этот дурацкий, кричаще-розовый сертификат, который он по идиотской прихоти решил использовать, приведя с собой Му Цина, теперь казался ему билетом в ад. Он сидел, сжимая в своих ладонях холодный, упрямый комок глины, и чувствовал, как его терпение тает быстрее, чем влага испаряется с поверхности вращающегося круга, оставляя тонкую корку. Он проклинал тот день, когда родился, проклинал всех своих коллег разом и в отдельности, и больше всего — самого себя, за то, что не выбросил этот злосчастный розовый листок в помойку, где ему и самое место. И в особенности он проклинал тот злосчастный, роковой момент слабости, когда, краснея и бледнея внутренне, пригласил с собой Му Цина. Они сидели рядом за гончарными кругами, словно два антипода. Инструктор, девушка с растрепанными волосами в фартуке, покрытом засохшими брызгами глины, показала им базовые движения: как центрировать глину, приложив ладони с определенным, почти медитативным усилием, как формировать стенки сосуда, поднимая их тонкой спиралью. Фэн Синь, человек действия, привыкший ломать и строить, а не манерничать с грязью, уже на этапе центровки умудрился размазать свой комок по половине студии, забрызгав фартук и стол. Его движения были резкими, нетерпеливыми, лишенными всякой грации. Глина сопротивлялась, виляла, билась в конвульсиях и упрямо выскальзывала из его сильных, но абсолютно неумелых рук. А потом он, в отчаянии оторвав взгляд от своего бесформенного месива, посмотрел на Му Цина. И забыл,как дышать. Руки Му Цина, обычно сжатые в кулаки от хронического раздражения или скрещенные на груди в позе глухой обороны, были теперь расслаблены и невероятно, шокирующе точны. Длинные, тонкие, изящные пальцы погрузились в мягкую, податливую массу, как будто это была не глина, а струящаяся вода. Он делал это с невозмутимым, почти отстраненным видом, глядя куда-то в пространство перед собой рассеянным взглядом. Но его пальцы... его пальцы творили тихую, сосредоточенную магию. Они не давили и не толкали. Они ласкали, уговаривали, направляли. Легкое, почти невесомое прикосновение больших пальцев погружалось в самый центр комка, и глина послушно, почти с наслаждением расступалась, образуя идеальную, симметричную полость. Фэн Синь сглотнул. В горле пересохло, словно он наглотался глиняной пыли. Он видел, как сухожилия на тыльной стороне ладони Му Цина плавно напрягались и расслаблялись, как костяшки пальцев, острые и четкие, вырисовывались под кожей. Он наблюдал, как тот мизинчик, который всегда вызывающе оттопырен, когда Му Цин что-то язвительно критикует, теперь мягко, но уверенно прижимался к стенке будущей вазы, контролируя ее толщину с ювелирной, безупречной точностью. Фэн Синь застыл, забыв о собственной неудавшейся вазе, о времени, о проклятых чертях. Он смотрел, как кончики пальцев Му Цина, влажные и блестящие, скользят вверх по глиняной стене, снимая лишнюю влагу, оставляя идеально гладкую поверхность. Как его запястья — тонкие, но прочные — работали с гибкостью и скрытой силой, контролируя каждый миллиметр податливой массы. Это было неприлично. Настолько неприлично-интимно, что у Фэн Синя закипала кровь, будто его поставили рядом с кем-то в момент высшего, сокровенного наслаждения. Он сидел всего в полуметре и видел каждое микродвижение, каждый завиток глины, оставляемый пальцами Му Цина, каждый вздох его груди. В студии было душно и жарко, и на лбу у Фэн Синя выступили мелкие капли пота. Он попытался снова сосредоточиться на своем собственном бесформенном комке, но его взгляд снова и снова прилипал к этим рукам. К этим пальцам, которые с такой гипнотической чувственностью входили в глину, сжимали ее, обхватывали, формировали, вытягивали. Это было чертовски, до безумия отвлекающе. Му Цин, полностью погруженный в процесс, казалось, не замечал производимого им эффекта. Он лишь слегка хмурился, когда линия горлышка выходила не совсем идеальной, и поправлял ее одним легким, уверенным движением. Он смачивал руки в тазике с мутной водой, и капли стекали по его тонким, но прочным пальцам, и Фэн Синь с идиотским, болезненным пристрастием следил за одной из них, пока та не упала обратно в чашу с тихим плеском. Он снова проклял все на свете, чувствуя, как по низу живота разливается густой, нестерпимый жар. — У тебя хорошо получается, — хрипло, продираясь сквозь сухость в горле, проговорил Фэн Синь, отчаянно надеясь, что это прозвучало как язвительная насмешка, а не как одышка загнанного зверя. Му Цин лишь бросил на него короткий, скользящий взгляд из-под темных, длинных ресниц. — А ты собираешься уничтожить свой горшок или просто смотреть на него с ненавистью, словно он тебе должен денег? Фэн Синь вздрогнул и обнаружил, что его собственный сосуд, и без того кривой и жалкий, теперь имеет аккуратную дыру насквозь от того, что он слишком сильно и не глядя надавил пальцем, поддавшись буре в мыслях. — Заткнись, — хрипло, почти беззвучно бросил он в ответ, отводя взгляд к своим глиняным ладоням. — У меня просто не получается эта... эта возня с грязью. Му Цин только фыркнул, но пальцы его в этот самый момент совершали нечто порочное и изощренное с горлышком будущего кувшина, вытягивая его в длинную, лебединую шею. Фэн Синь почувствовал, как по его спине пробежал целый муравейник. Ему вдруг до боли, до спазма в сжатых челюстях захотелось, чтобы эти самые пальцы сжали его за горло — не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать этот безраздельный, творящий контроль. Черт возьми. Это был самый долгий и сладостно-мучительный час в его жизни. Он попытался сосредоточиться, впиться взглядом в собственный комок, но его воображение уже было безвозвратно заражено. Он видел эти пальцы на себе. Чувствовал, как они вдавливаются в его бедра, скользят по напряженным мышцам спины с той же хирургической уверенностью и точностью. Он представлял, каково это — быть объектом такого безраздельного, творческого внимания, когда все эти тонкие, сконцентрированные усилия направлены на него, чтобы вылепить из него стон, экстаз, покорность. Му Цин наклонился ближе к своему творению, чтобы проверить симметрию, и его черные, как смоль, волосы шелковой прядью скользнули по плечу. Фэн Синь сглотнул ком в горле. Ему вдруг до боли, до головокружения захотелось запустить свои собственные, грубые и неумелые пальцы в эти шелковистые пряди, резко отвести его голову назад и… — Ребята, все хорошо? — внезапный, мелодичный голос инструктора заставил его вздрогнуть. — Ты выглядишь немного напряженным, — обратилась она к Фэн Синю с доброй, ничего не подозревающей улыбкой. — Расслабь руки. «Расслабить» было самой бесполезной и невыполнимой рекомендацией из всех возможных. Все его тело было натянуто, как тетива, готовое сорваться. Он сидел в двух шагах от живого воплощения своей самой давней, самой раздражающей и, черт побери, самой сексуальной навязчивой идеи, которая демонстрировала виртуозное, почти порнографическое владение руками, и от этого у него перехватывало дыхание. — Спасибо, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо и уши. — Просто… задумался. Му Цин снова посмотрел на него. На этот раз в его темных, всегда насмешливых глазах мелькнуло быстрое, как вспышка, понимание. Острая, ядовитая, торжествующая усмешка тронула уголки его тонких губ. Он знал. Черт его побери, он все прекрасно видел и понимал. Он медленно, с демонстративной нежностью, ввёл два пальца внутрь своего почти готового, тонкостенного сосуда, заставив его затрепетать и тонко вибрировать, и пристально, не отрываясь, смотрел на Фэн Синя, ловя каждую его реакцию. — Знаешь, Фэн Синь, — произнес Му Цин тихо, так, что слышно было только им двоим, и его голос был шелком, обернутым вокруг стального лезвия, — гончарное дело — это искусство терпения и чуткости. Не всем дано понять эту тонкость. Некоторые материалы слишком грубы и неподатливы. Фэн Синь почувствовал, как сжимаются его челюсти до хруста. Он был готов взорваться, как перегретый котел. Он был готов схватить этого зазнайку за его идеальный, наглухо застегнутый воротник и придушить его. Или, возможно, придушить по-другому... Когда мастер-класс наконец подошел к концу, Фэн Синь встал так резко и быстро, что его табурет отъехал с громким скрипом, чуть не опрокинувшись. Его собственная творческая неудача, бесформенная и жалкая, безразлично лежала на круге, как свидетельство полного фиаско. — Ну что, — сказал Му Цин, с явным, сладостным наслаждением вытирая руки влажной, темной губкой и оглядывая Фэн Синя с ног до головы оценивающим, насмешливым взглядом. — Получил то, за чем пришел? Новый опыт для черствой души? Фэн Синь резко шагнул к нему, одним движением закрыв собой все их личное пространство, густо пахнущее влажной глиной, потом и электрическим напряжением. — Еще нет, — прошипел он, глядя в эти насмешливые, темные, как беззвездная ночь, глаза. — Ты мне покажешь, что ты еще умеешь этими руками. У меня дома. Сейчас же. И по тому мгновенному, победоносному мерцанию во взгляде Му Цина, по едва заметному изгибу брови он понял — это была его идея с самого начала. И что его собственное, вымученное терпение лопнуло ровно так, как того и хотел его ядовитый, невыносимо желанный спутник.