Hollow as Trust

Макс привык к грубости этого всего. Если точнее, он привык лишь быть грубым — брать, настаивать, причинять боль именно тем способом, который нужен. Некоторые вещи начинают доставлять удовольствие лишь тогда, когда немного ранят, и тут уж ничего не поделаешь. А сейчас Расселл проводит длинными, тонкими пальцами по его песочным волосам, дергая ровно с той силой, чтобы оставить свой след. Макс лишь запрокидывает голову назад от этого нажима. Он даже не вздрагивает. Он подается навстречу, вонзается зубами в жадные губы, преследующие его собственные. Глухой стон застревает у него в горле — что-то звериное, но сдержанное: какая-то часть его все еще не верит, что он в достаточно безопасном месте, чтобы издавать звуки. Это, по крайней мере, привычно. Жар, потребность, отчаяние, волнами накатывающие от них обоих. Это удовлетворяет потребность, спрятанную глубоко в той части его натуры, что упоенно жаждет адреналина, в той части, что преуспевает в этом уже очень, очень долгое время. Макс до сих пор помнит ночи, когда желание врезалось в него как отточенная кромка: что-то низкое и провокационное, засевшее в глубине его нутра, что могло бы вспороть его изнутри, если бы он предавался ему слишком долго. Пальцы Расселла снова, совсем чуть-чуть, сжимаются, и что-то внутри Макса отзывается гулом, живое и дикое. Это — вот это чувство — то, на что можно положиться, что можно контролировать. Когда ты в самой гуще этого, бежать некуда, и нет времени на сомнения. Это тоже знакомо. Он тянется к ремню Расселла руками, которые не имеют права дрожать, и направляет его назад с такой силой, что тот спотыкается о край дивана в гостиничном номере. Где-то по пути они, наверное, скинули рубашки, предполагает Макс. Он уже опускается на колени, прежде чем удивление в раздражающе голубых глазах Расселла успевает смениться чем-то иным. Ковер жжет колени, но это не важно. Это почти разочаровывает, как-то так. Слишком мягкий, слишком чистый. Он не жжет достаточно, чтобы удовлетворить эту жажду боли. Он привык к другому антуражу: переулкам за клубами, полупридушенным стонам, вожделению, подстегнутому риском быть пойманным. Он до сих пор помнит это обрывками, инстинкты тех времен вплетены глубоко в самые струны его сердца. Но больше всего он помнит голос отца в глубине сознания. Йосу редко нужно было говорить что-то прямо. У него был свой способ все прояснять. Кулак, обрушивающийся на стол, когда Макс возвращался слишком поздно, тот знакомый холод в глазах, когда тот что-то подозревал, едва прикрытые угрозы. И однажды, всего один раз, фраза, которую Макс никогда не забудет. «Придешь домой с запахом другого мужика — сломаю тебе ебучую челюсть». Даже сейчас воспоминание живет прямо под кожей, словно предостережение. И все же это не останавливает его — по крайней мере, сейчас. Скорее, это подпитывает бунтарское желание внутри него зайти еще дальше. И вот он здесь. Между ног Джорджа, блять, Расселла. Макс прижимает ладонь к паху Расселла поверх тонкой хлопковой ткани его — несомненно — дизайнерских боксеров, и бедра Джорджа дергаются вверх, раскалывая и без того шаткое самообладание. Раздается резкий вдох, который обрывается, когда его челюсть напрягается, будто он полон решимости не доставлять Максу удовольствия, слыша, как он разваливается так быстро. Но затем из него вырывается поток ругательств, обрывающийся на полуслове, и Макс усмехается. Он нажимает сильнее, всего раз, чтобы проверить, настоящая ли реакция. Судя по тому, как его пальцы впиваются в край дивана, а костяшки белеют, — настоящая. Он не уверен, делал ли Расселл такое раньше. Гейскую часть, а не измену. Последнее в паддоке, можно сказать, само собой разумеется. Гостиничные номера начинают выглядеть одинаково после какого-то времени, как и отговорки. Макс не может осуждать. Всем нужна отдушина. Конечно, о Расселле всегда ходили слухи: со своей слишком прямой осанкой и слишком чистой улыбкой, с уложенными волосами, которые никогда не шевелятся. Со всей этой лощеностью было бы сложно не строить догадки. Но Макс лучше многих знает, что слухи — полная хуйня. Его рука замирает, достаточно близко, чтобы дразнить, и он смотрит вверх с каменным лицом. — Ты раньше такое делал, да? С парнями? Вопрос звучит тупо, почти холодно, как это всегда бывает у него. Расселл вздрагивает, заметно отстраняясь. — Какого... — Он обрывает себя, хмурясь, будто Макс только что снова назвал его мудаком на камеру. — Конечно, делал, — отрезает он, голос низкий и резкий. Макс хмыкает, не впечатленный, но и не до конца убежденный. Бедра Расселла снова подергиваются, ища контакта. По крайней мере, у него хватает совести выглядеть при этом смущенным. — С гонщиком? — продолжает Макс, нейтральным тоном, не моргая. Вот этот попадает точно в цель. Расселл замирает, проводя рукой по волосам, пытаясь это обыграть. Его рот открывается, затем закрывается, когда он отводит взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Не в течение сезона, нет, — бормочет он, сжато и сдержанно. Макс не упоминает, что они вот-вот уйдут на перерыв. Его мозг услужливо подбрасывает саркастичное «прелестно». Вся эта напускная уверенность, этот отполированный самоконтроль — и Джордж Расселл краснеет и ерзает перед ним, словно подросток, пойманный там, где ему не место. Не успев опомниться, слова уже срываются с языка Расселла. — А ты? Прямо, отдает ему должное Макс, настолько же, насколько и бестактно. Совершенно лишнее, черт побери. Возможно, поэтому вопрос достигает цели. Макс замирает. Его рука замирает там, где она вжимается в боксеры Расселла. Он не отвечает, даже не смотрит вверх. Просто фыркает, коротко и пренебрежительно, давая понять: «не твое ебаное дело». Расселл сужает глаза. — Что, это было слишком для твоих тонких чувств? — говорит он, пытаясь вплести в голос прежнюю самодовольность. — Ты первый спросил, это честная игра. Макс лишь качает головой от глупости всего этого и возвращается к тому, чтобы работать рукой по ткани, теперь медленнее. Но слабость Расселла, как всегда, в том, что он слишком много говорит себе же во вред. — Это честный вопрос, — настаивает он, его голубые глаза теперь потемнели и прикованы к лицу Макса. — Да ладно, я же не могу быть твоей первой траханкой с грида. Макс сдерживает желание закатить глаза от идиотизма этого. «Траханка с грида» — кто, кроме гребаного Расселла, так выражается? Вся эта ситуация — обуза, которую он готов нести, лишь бы кончить. Поэтому он отвечает. — Ты не первый. Расселл моргает. — Ладно, — говорит он, хотя звучит слегка ошарашенно. У Макса наполовину созревает мысль разобраться с этим прямо сейчас. — Основные правила, — заявляет он, проводя пальцами вдоль резинки боксеров Расселла. — Ты не оставляешь следов, тебе не оставляют следов. Девушки замечают такое. Расселл издает резкий короткий смешок. Приподняв бровь, он двигает ногой так, чтобы она с нажимом уперлась прямо в промежность Макса. — Это само собой. Я не тупой, — протягивает он, голос пропитан нетерпением. — А теперь, можешь, пожалуйста, стать полезным? Терпение Макса лопается, как трос под напряжением. Ведь он и так был чертовски полезен все эти выходные. Он выцарапывал очки на том богом забытом тракторе, который Red Bull называют машиной, бился изо всех сил с рулем, компенсируя отсутствующее сцепление, выдерживал двойные проверки стюардов из-за ерунды. А теперь — вот это. Расселл, с его резкой линией челюсти и самодовольным выражением, делает вид, что не находится в двух шагах от того, чтобы развалиться, все еще в боксерах под рукой Макса. И все говорит, и говорит, и говорит, будто не может наслушаться собственного голоса. Без предупреждения его руки отрываются от резинки, и он вонзает ногти в мягкую, обнаженную кожу бедра Расселла, просто чтобы заткнуть его. Затем он опускает лицо, губы и дыхание скользят по влажному пятнышку на его боксерах. Но он все еще не дает ему того, чего тот хочет — пока нет. — Эй— — Слушай сюда, принцесса, — обрывает его Макс, зубы едва задевая ткань. Его слова становятся еще грубее, хриплее, чем были. — Сосредоточься, или я заканчиваю. Не этого же ты хочешь, да? Так заткнись нахуй хоть раз. Глаза Расселла расширяются от раздражения, но он не спорит. Вместо этого он сильнее прижимается к промежности Макса, бросая вызов. — Ну давай же. — Не смей все испортить, — говорит Макс, и в его словах звенит лезвие бритвы. — Ты уйдешь так, будто ничего не было, когда я скажу. Если кто-то увидит тебя, спросит про сегодня — просто улыбнешься и сморозишь любую прилизанную хуйню, которой тебя научили в пиаре. — Немного драматично, не находишь? — говорит Расселл, снова медленно запуская пальцы в волосы Макса, будто пытаясь не умолять о разрядке. С максимально бесстрастным лицом он начинает массировать его кожу под волосами. — Я умею быть осторожным, конечно. — Ни слова об этом никому, — тараторит Макс, уже вымотанный. — Не важно, твоему обожаемому чемпиону, твоему пареньку по пелотону или даже твоему грёбаному тренеру. Проговоришься — я позабочусь, чтобы твой контракт разорвали до конца сезона. Расселл издает сдавленный, развлеченный звук. Он шевелит что-то в глубине живота Макса. — Вау, — говорит он, и его голос сочится сарказмом. — Не думал, что в тебе столько романтики, приятель. Макс не отвечает. Боже, Расселл заговорит его до смерти, если давать ему хоть малейший повод. Он уже движется, его пальцы медленно скользят под резинку боксеров. Костлявые суставы касаются мягкой кожи живота Расселла, пока Макс с демонстративной неторопливостью стягивает их вниз. Макс наблюдает, как напрягается Расселл, и как его пальцы сильнее впиваются в мокрые от пота пряди волос, будто это единственное, что может его удержать. Это его слегка заводит — предвкушение, медленно копившееся за день раздражение, наконец достигшее пика. Он одобрительно гудит, чувствуя резкую, жгучую боль, которая расходится по коже головы. Ослепительная, белая вспышка боли прорезает все остальное — отвратительную гонку, пустые интервью, бессмысленные перепалки — и Макс встречает ее с распростертыми объятиями. На мгновение не остается ничего, кроме приятного ощущения, к которому он пристрастился, ослепительного жжения, обнажающего его от любых мыслей. — Все хорошо? — осторожно спрашивает Расселл, чуть ослабляя хватку. Его тон слишком осторожен для того, что они делают — или собираются делать? — прямо сейчас. Это бесит Макса больше всего остального. Он даже не поднимает глаз. — Я не из стекла, — рявкает он. Его руки уже опасно близки к тому, чтобы освободить член Расселла от последнего препятствия. Расселл фыркает, абсолютно не впечатленный, и тянет сильнее. Godverdomme. На это он и подписывался. Звезды вспыхивают у него перед глазами, зрение сужается до одной узкой нити. В ее центре — высвободившийся член Расселла. Это кажется неизбежным, каким-то навязчивым импульсом. Макс наклоняется вперед, как изголодавшийся, челюсть уже расслаблена, язык проводит влажную полосу снизу вверх по почти полностью затвердевшему члену. Достигнув головки, он нарочно выдыхает на нее струю прохладного воздуха, смешивая ее с уже выступившей каплей смазки. Это заставляет Расселла нетерпеливо заерзать под ним. Макс не затягивает. Его губы обхватывают головку одним плавным движением, опускаясь так низко, как он может. Расселл шипит сквозь зубы, бедра напрягаются, рука все еще сжимает светлые волосы. Давление в собственном паху Макса нарастает — слои ткани трутся друг о друга, нога Расселла давит вниз, будто на педаль газа, — и теперь это почти невыносимо. Он игнорирует ощущение — пожалуй, ему даже нравится. Макс уже двигается в беспокойном ритме, голова мечется вверх-вниз с нелепой скоростью, которую он раньше не пробовал. Лишь бы вывести Расселла из себя. И, черт возьми, это работает. Вскоре с губ Расселла срываются запыхавшиеся ругательства, все более бессвязные и бессмысленные. Это питает дикий, горячий прилив где-то глубоко в груди Макса, сжимающийся в его сердцевине. Бедра Расселла дёргаются под ним, вздрагивают, затем замирают на полпути, сдерживаемые. Первый острый трепет победы вспыхивает в груди Макса, когда Расселл стонет его имя. — Ах, Макс, Макс, Макс, — и каждый раз это стирает тонкую пленку его самообладания. Легкое, нежеланное покалывание в уголках глаз и нарастающая боль в челюсти быстро отодвигаются вглубь сознания, заглушаемые напряжением, которое, он чувствует, вот-вот вырвется наружу. Голова Расселла запрокинута от наслаждения, он ничего не замечает, и Макс упивается этим. Одна его рука опускается вниз, нащупывая собственную ширинку, чтобы ослабить давление, что копилось там. Пальцы проворно расстегивают пуговицы и тянут за молнию. Небольшое, дрожащее облегчение приносит свобода от ткани, и он непроизвольно гудит от этого, не отрываясь. Это его ошибка. Голубые глаза Расселла резко опускаются, точно ловя взгляд Макса. Точный, отмеренный и до омерзения деликатный шлепок по челюсти заставляет его замереть на полпути. Расселл не говорит этого прямо, но Макс понимает намек — убирайся к черту. Нехотя он подчиняется, но не раньше, чем наклоняется для последнего, дразнящего движения языком по кончику, и его губы размыкаются с влажным щелчком. Дыхание Макса прерывистое, неровное. Он чувствует жжение в ребрах, когда воздух снова заполняет легкие. Слюна блестит на его губах, стекает по подбородку, прежде чем он яростно смахивает ее тыльной стороной ладони, злясь на то, насколько чистым он все еще себя чувствует. — Ты мог двигаться, — шипит он, голос предательски срывается, несмотря на все усилия сохранить его ровным. Он ненавидит так звучать. — Мог трахнуть мне глотку, как хотел. Я не сломаюсь. Взгляд Расселла опускается, темный и нечитаемый, пальцы касаются влажной кромки у глаз Макса. — Я знаю, — бормочет он, дыша с трудом. — Но я все равно не был уверен, что тебе это подходит. Из Макса вырывается смех — резкий, надтреснутый, немного дикий в полумраке. На вкус он горький от разочарования. — Хотя бы притворись, что тебе это нравится, — выплевывает он. Расселл приподнимает бровь, по его лицу пробегает тень. Но прежде чем он успевает ответить, Макс действует: он с ворчанием отбрасывает ногу Расселла в сторону. Затем, с грубой эффективностью, стягивает свои джинсы, оставляя на себе только боксеры. Они упрямо облегают его, подчеркивая явное возбуждение, от которого он горит изнутри от злости. Не останавливаясь, Макс взбирается на колени Расселла, оседлывая его, прижимаясь бедрами к голой коже. Его не волнует изящество или грация, или безупречное самообладание Расселла. Важно только давление, ощущение того, что он именно там, где хочет, потребность занять все доступное пространство. Их скользкие от пота тела сталкиваются с большей силой, чем ожидал Макс. Между ними его собственный член уже твердый и пульсирующий внутри белья, прижимаясь к члену Расселла. Он делает одно поступательное движение бёдрами, впиваясь зубами в собственную губу, чтобы подавить стон, который все равно вырывается из его горла. Недостаточно. Трение слишком резкое, слишком настойчивое, и он ненавидит его. Ненавидит еще больше, когда Расселл издает тихий, застигнутый врасплох вздох, будто ощущение застало его совершенно неподготовленным. Это должно раздражать. Должно заставить его отстраниться. И все же это зажигает внутри что-то голодное, острую вспышку жара, которую он готов подпитывать. Он примет это — может, даже использует как топливо. Теперь их лица опасно близко. Настолько, что Макс может сосчитать, ресницы Расселла которые касаются кожи, такой невероятно гладкой, безупречной, почти как фарфор. Его зрачки расширены, губы слегка приоткрыты. Макс вдыхает его запах, позволяя аромату возбуждения и напряжения заполнить все чувства. Ненависть, которую он питал к этому человеку, теперь так туго переплетается с желанием, что их границы расплываются, становясь неразличимыми. — Я... — запинается Расселл, голос застревает у него в горле. — Поверь, мне это абсолютно нравится. — И затем одна его рука скользит по груди Макса, касаясь с пробующим нажимом, в то время как другая быстро и уверенно проникает под резинку боксеров, пальцы устремляются к цели. Наконец-то. Рука, обхватившая его, сухая, шершавая на коже Макса. Когда он начинает надрачивать его член, это щиплет. Максу плевать. Он не может заставить себя беспокоиться. Расселл начинает медленно, скручивает и тянет, будто пробует на вкус, колеблется ровно настолько, чтобы Макс захотел взорваться. А потом он видит, как это подкрадывается: пауза, резкий вдох, тот самый взгляд. Тот, что говорит: он сейчас извинится, остановит нарастающий темп и сделает какую-нибудь тупость — типа плюнет на ладонь или, не дай бог, встанет и пойдет искать смазку. Рука Макса стремительно опускается вниз, с расчетливой точностью приковывая запястье Расселла к себе. — Не смей, — шипит он между короткими стонами. — Мне нужно грубо. Оставь как есть. Расселл, хоть и колеблется с новой вспышкой непонимания, продолжает. — Ты не... я не хочу причинять тебе боль, — хмурятся его брови. — Хватит все портить, — огрызается Макс, дергаясь навстречу его кулаку. — Я сказал — грубо. — Блять, Макс, — бормочет Расселл, едва слышно, плотно сжав губы, и кивает один раз, почти незаметно. — Ладно. Я понял. И затем он снова видимо расслабляется, сдержанность тает, превращаясь в ровные движения. Пот стекает по виску Макса, скользит вдоль позвоночника, собираясь в ложбинке чуть выше поясницы. Ощущение клубком завивается внутри, глубоко и настойчиво, и это почти слишком. Удовольствие расползается яростным, всепоглощающим жаром, пробегая искрами по каждому его нервному окончанию. Джор— Расселл, черт побери, наклоняется, прижимаясь открытым ртом к его шее в поцелуе. Никакого привычного всасывания, оставляющего цветущие синяки — только невыносимая мягкость его губ на коже. Макс должен ненавидеть это. Он хочет ненавидеть, честно говоря. Он изо всех сил желает, чтобы это было хоть наполовину так отвратительно, как ему хочется, но его тело предает его полным, неконтролируемым стоном. И звучит он слишком по-джорджевски для его вкуса. — Почему ты... — начинает Макс, но слова обрываются, когда Джордж — Расселл, блять, — разминает его мышцы, растягивая и надавливая так, что боль и удовольствие сливаются в одно целое. Каждое движение его запястья — словно искра, пробегающая по нервам. Ощущение, как ни унизительно это признавать, снова едва не отправляет его за край со стоном. Он хмурится, втягивая ровно столько воздуха, чтобы вернуть контроль. — Черт, почему ты должен... трогать вот так? Кажется, это подстегивает Джорджа. Его хватка слегка сжимается, угол меняется, чтобы надрачивать Макса жестче, запястье работает в ритме, от которого сводит ноги. Колени Макса дрожат, пульс стучит в ушах. Руки Макса, до этого бесцельно бродившие по торсу Джорджа, наконец снова обретают цель. Его большой палец проводит по головке члена Джорджа, легко, дразняще. — Господи, блять, — шипит Джордж, и зубы рефлекторно скользят по коже горла Макса. Он не отстраняется. Вместо этого — позволяет этому случиться. Обнаруживает, что ему уже все равно — он почти хочет этого. Макс наблюдает из-под полуприкрытых век, как Джордж начинает терять контроль, его дыхание срывается с каждым новым движением. Будь он лучше как человек, он бы сказал, что в этом есть что-то почти красивое: то, как приоткрывается рот Джорджа; то, как хмурится его бровь, будто у него важная миссия, и он изо всех сил пытается не развалиться слишком быстро. Макс не привык к этой части — к наблюдению, к мягкости, к тому, как все между ними нарастает само собой. Он хватает Джорджа за лицо одной рукой, крепко, но достаточно осторожно. Когда он начал это делать? Другая рука лежит на его члене, замедляя движения, пока они не прекращаются вовсе. Его пальцы растопырены на раскрасневшихся щеках, он следит, чтобы их взгляды были сцеплены, когда наконец набирается смелости заговорить. — Ты можешь меня трахнуть, — выплевывает Макс. Фраза выходит прямее — вот забавно — чем он планировал, хотя то, как голос срывается, бесит его невероятно. Затем губы Джорджа дергаются, будто он собирается отпустить какую-нибудь колкость, укрыться за ней, но не говорит. Вместо этого он прижимается к открытой ладони Макса, облизывая губы, совершенно беззащитный, что ощущается невозможной интимностью. Макс ловит себя на том, что не может отвести взгляд, не может дать образу поблекнуть, и против воли вжигает его в память. — Это то, чего ты хочешь? — просто спрашивает Джордж. Вспышка раздражения вспыхивает внутри Макса, он хмурится, не успев остановиться. Джордж Расселл каким-то образом заставляет его просить, и от этой мысли челюсть сводит от досады. Конечно, следовало ожидать, что у него найдутся свои маленькие трюки. — Иначе бы не предлагал, правда? — огрызается Макс. Джордж изучает его, уголки глаз острые, проницательные, почти хирургические. Максу не нравится, как много на нем выставили напоказ. — Слушай, я не пытаюсь тебя завести, ладно? Не все против тебя заговор устраивают, дружище, — говорит Джордж ровным голосом. Терпение Макса прорывается, слова рвутся наружу, когда выражение лица Джорджа смягчается вспышкой чего-то, что должно быть виной, а затем сменяется чем-то омерзительно нежным. — Прости. Я просто... Извини. Не это имел в виду. Его рука осторожно поднимается, чтобы прикрыть ладонь Макса, он прижимается к ней губами. Это и извинение, и нечто жутко похожее на признание. Макс чувствует, как последние упрямые нити его раздражения тают против его же лучших суждений. — Просто... Боже, я так долго хотел тебя вот так, но не могу продолжать гадать, хочешь ли ты этого тоже, да? — бормочет Джордж, и в его голосе — удушающая тяжесть, которая давит на грудь Макса, невыносимая и вызывающая привыкание одновременно. Макс открывает рот, готовый нанести ответный удар, сказать что-то, от чего Джордж пожалеет о такой уязвимости, но ничего не приходит. Слова исчезают, оставляя его замершим на месте, скованным поразительной ясностью в глазах Джорджа. Его дыхание разок срывается, живот сжимается, он чувствует единственную дрожащую нить желания, пульсирующую в груди. Впервые, думает Макс, нет пути к отступлению, нельзя увернуться, только невыносимая близость Джорджа и столько желания внутри, что больно. Потому что, если уж на то пошло, правда в том, что Макс не умеет хотеть чего-то вслух. Не так. Не когда это предлагают ему с нежностью вместо требования. Не когда дело не в том, чтобы заглушить то существо, что отчаянно скребется у него в груди, не в борьбе за контроль. Хотеть вот так кажется чужим, опасным, как неуверенность при перекруте руля и ожидание аварии, в которой ты не уверен, случится ли она. Джордж, со своей богопротивной искренностью, смотрит на него, будто на то, за что стоит держаться, на то, что стоит усилий. Это последнее, чего Макс хочет сейчас. Этот взгляд почти заставляет его голову кружиться, головокружение окутывает края сознания, пока он не вынужден сосредоточиться на дыхании. Он говорит себе, что это должно случиться лишь раз. Один раз, и тогда можно будет закрыть, убрать, забыть навсегда. — Я хочу, чтобы ты меня трахнул, ебаный ты придурок, — бормочет Макс, выговаривая слова резче, чем намеревался, достаточно остро, чтобы скрыть тревогу, что течет под ним. Что-то вспыхивает в глазах Джорджа — яркое, голодное, живое, — и тревожно, как быстро нетерпение возвращается в его черты, будто он сдерживал себя на тонкой нити самоконтроля. Затем он целует Макса. Это внезапный, голодный, яростный поцелуй, вышибающий из Макса воздух. За все случаи, когда он позволял обращаться с собой грубо, этот выбивает его из колеи сильнее. От того, как губы Джорджа задерживаются с чем-то слишком полным, слишком живым, слишком похожим на заботу. Это слишком. Макс прерывает поцелуй первым, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова перевести дух. Ровно настолько, чтобы сохранить контроль хоть над чем-то. Воздух на его обнаженной груди резкий, холоднее, чем должен быть. Он заставляет себя подняться, стаскивает боксеры одним движением, затем присаживается на корточки рядом со своими джинсами на полу. Роется в смятых карманах, пока не находит презерватив в этом беспорядке. Когда он снова выпрямляется, он ничего не говорит, просто бросает фольгированный пакетик на диван рядом с Джорджем. Когда его взгляд поднимается, он видит, что Джордж смотрит на него в немом восхищении, взгляд скользит по всей его длине под тусклым светом. — Осторожней, Джордж, — говорит Макс, и в его словах, помимо его воли, звучит усмешка. — Кто-нибудь может подумать, что я тебе нравлюсь. Это выводит Джорджа из ступора, он коротко смеется, качая головой, словно пойманный на горячем. Макс возвращается на его колени, и от этого веса Джордж ухмыляется еще шире. — Боже, — выдыхает он, уже почти запыхавшись. — Интересно, что же навело тебя на такую мысль. Макс вкладывает презерватив ему в руку, наблюдая, как Джордж возится с ним, его пальцы выдают дрожь, даже когда он пытается скрыть ее концентрацией. На секунду Макс просто смотрит, странная, неохотная нежность заявляет о себе где-то глубоко в груди при этом зрелище. — Не заставляй меня жалеть об этом, — предупреждает Макс. Джордж надевает его, снова встречая его взгляд, и губы его расплываются в ухмылке, слишком уверенной в себе. — Мне бы и в голову не пришло.

***

Нога Джорджа лежит, перекинутая через его, будто так и было всегда — неважно, что прошлый сезон они рвали друг друга в клочья, как кошка с собакой. Новый год, новый Джордж. Её вес тяжело давит на его голень, приземляя — и это чувствуется как вторжение. Не потому что больно, совсем нет, а потому что нет. Она тёплая, устойчивая, расслабленная и настолько живая, что это глубоко беспокоит Макса. Возможно, потому что это намекает на какую-то липкую, ненужную постоянность. Джордж раскинулся рядом с ним на слишком большом диване отеля, занимая пространство так, будто имеет на это право, будто верит, что заслужил привилегию остаться просто потому что — и, к сведению, Макс никогда и ни за что не сказал и не подумал ничего подобного — он был хорош в постели. В нём нет спешки, ни единого подёргивания от срочности. Просто здесь. Макс уставился в потолок, взгляд пустой и немигающий, грудь поднимается и опускается в медленном, протяжном ритме умирающего. Кожа всё ещё слабо гудит от отголосков разрядки, хотя острота ощущения притупилась, сменившись слоем тишины. На ногах лежит одеяло — безмолвная любезность Джорджа, — и воздух густ от их общего запаха: тяжёлого пота, шипучки шампанского, что всё ещё цепляется за кожу Джорджа, и под всем этим — резковатая цитрусовость его собственного одеколона. Он слегка шевелится. Не настолько, чтобы сбросить ногу, переплетённую с его, — хотя мог бы, легко, — но ровно настолько, чтобы ослабить ощущение ползания мурашек по коже от того, что Джордж к нему прилип. Желание пошевелиться, заговорить, разорвать эту тишину и покончить с этим когтями скребёт его изнутри, но он сжимает зубы. Вместо этого первым двигается Джордж. Его пальцы, выстраивавшие до этого созвездия из родинок Макса, поднимаются выше, скользя по рёбрам, пока не начинают почти касаться его груди. Они достаточно близко, чтобы чувствовать каждый вдох, каждую заминку дыхания. Это рядом с лёгкими. Рядом с сердцем. В этом нет ничего сексуального, совсем. Это и делает его невыносимым. — Ты в порядке? — спрашивает Джордж, его дыхание касается шеи Макса, когда он говорит, словно он каким-то образом проник в его мысли прежде, чем Макс успел их как следует подавить. Макс фыркает в ответ, глаза закрываются. — Ты всем задаёшь этот вопрос после того, как вынесешь им мозг в постели? — Только тем, кто замолкает и пялится в потолок, — отвечает он. Хотя голос у него мягкий, в нём сохраняется тот огненный, упрямый оттенок, который Макс научился узнавать как исключительно джордже-расселловский. — Я не… — начинает Макс, но обрывает на полуслове. Слова не выстраиваются в голове как надо. Его челюсть работает раз, другой, прежде чем он останавливается на: — Я просто думаю. Джордж что-то мычит, словно это приемлемый ответ по его стандартам, прижимается лицом к выемке на шее Макса, дыхание тёплое, поцелуи легче, чем им положено быть. — Редкое явление. Мне ожидать от тебя ещё такого в ближайшем будущем? Макс не поддаётся на удочку. Мог бы. Должен был, серьёзно должен был. Правильным было бы осадить его, отправить Джорджа восвояси не более чем многозначительным взглядом и напоминанием, что это не должно ничего значить. Что не будет никакого ближайшего будущего. Так правильно. Так обычно. Холодно, под контролем, легко. Но его тело кажется слишком тяжёлым, превращённым в свинец послежаром выпущенного напряжения и той костной усталостью, что он таскал на себе все эти выходные. Слишком тяжёлым, чтобы оттолкнуть Джорджа. Это оставляет его податливым для прихотей Джорджа и его раздражающе упорного тепла. Проблема не столько в том, что тот ещё не ушёл, сколько в том, что Макса это не беспокоит достаточно сильно. Дело в том, что у Макса раньше были мужчины. Много. Это было быстро, жёстко и, что лучше всего, совершенно забываемо — в этом и был смысл. Встречи, исчезавшие в ночи как дым, безликие тела, растворяющиеся в городском шуме, пока не оставалось ничего, кроме смутного впечатления и лёгкого облегчения от того, что ему сошёл с рук то, чего он не должен был делать. Так было проще. Чище. Ни имён, ни вопросов, никто не задерживался достаточно долго, чтобы уловить хоть намёк на то, чего он не собирался показывать. В большинстве дней он до сих пор предпочитает именно так. Затем Джордж слегка приподнимает голову, чтобы поймать взгляд Макса. Тот, в свою очередь, моргает от внезапной тяжести этого взгляда. Джордж смотрит на него, быстро сканируя черты лица. — Эй, ты хочешь, чтобы я ушёл? В этом нет укуса, нет подкола, нет пассивно-агрессивной подоплёки. Просто вопрос, словно Джордж очистил себя до чего-то незыблемо простого. Макс слишком долго отвечает. Достаточно долго, чтобы возненавидеть себя за эту нерешительность. — Я такого не говорил. — Нет, — бормочет он, изучая его с тихой уверенностью, — но ты так выглядел. Макс тяжело выдыхает, щурясь, когда тоже фокусируется на Джордже. Господи. — Ты слишком многое в это вкладываешь. Разве не ты тот, кто твердит о прямом, чётком общении? Это приносит ему смешок. Неверующий, но добрый. Джордж снова опускается, словно уже выиграл больше, чем ему нужно. Макс ожидает, что на этом всё закончится. Что тот перевернётся, оставит тему, наконец перестанет давить. Вместо этого рука Джорджа снова бродит назад, на этот раз останавливаясь у его груди. Кончики пальцев рассеянно водят круги по выступу его ключицы, почтительно — так, для чего у Макса нет слов. Этой части он не понимает. Никогда не понимал. Не то чтобы никто не пытался о нём позаботиться. Пытались. Мужчины, женщины — всегда было не то. С мужчинами это было пропитано неискренностью, каким-то скрытым козырем в рукаве, которым можно было заставить Макса пожалеть. С женщинами это оставляло его беспокойным, неловким, будто он втискивал себя в роль, которая не подходит. Нежность всегда принадлежала другим людям. Тем, кто хотел утешения. Максу оно никогда не было нужно. Ему нужна была разрядка, ему нужны были трение, синяки, острый край, чтобы прорезать шум. Ему нужна была кожа, прижатая к его собственной, напоминание о том, что он ещё здесь, что он это сделал. Боль имела смысл. Синяки, ссадины, острое послевкусие — это было предсказуемо. Желание тоже аккуратно вписывалось в то же пространство в его голове, что адреналин, контроль, злость. Нечто, что можно направить, канализировать, превратить в оружие. Секс всегда был просто ещё одним видом рычага, силой, которую он мог согнуть под свою волю и уйти, как только она послужит своей цели. Чистые линии, никаких следов. Но это — это нечто совершенно иное. Одеяло, которое Джордж натянул на их спутанные ноги, не сказав ни слова, полотенце, принесённое без жалоб, неторопливая забота, с которой он вытер Макса, лёгкие, как перышко, прикосновения, последовавшие после, когда ничего уже не должно было остаться. Это был не секс. Это была не сила. Это была забота, и Макс не знает что, чёрт возьми, с этим делать. Именно это наконец срывается у него с языка. — Тебе не обязательно это делать, — бормочет Макс, голос низкий и лишённый обычной едкости. Его пальцы дёргаются, касаясь пальцев Джорджа в движении, больше похожем на случайность, чем на выбор. — Это… что бы это ни было. Джордж не отстраняется. Он придвигается ближе, губы снова скользят по коже Макса, будто этот жест теперь принадлежит ему. — Прикасаться? — Парить рядом. Задерживаться. Играть в Святого Георгия, — огрызается Макс, но это слабо. — Ты мне ничего не должен. Такт тишины. Настолько тяжёлый, что Макс позволяет себе поверить, что он наконец добился своего — что задел достаточно глубоко, чтобы спровадить Джорджа, закрыть это, пока не стало грязно. Затем рука Джорджа берёт Макса за щёку, крепко и терпеливо. — Ты не знаешь, что делать, когда кто-то относится к тебе хоть наполовину по-человечески, это ты пытаешься сказать? И это его добивает. В ушах начинает звенеть, кровь гудит так громко, что он почти не слышит сами слова. Он вспоминает все те разы, когда шёл домой один, костяшки пальцев покрасневшие от ударов о кирпич или плитку, голова пульсирует от жадного прилива удовольствия, замешанного на страхе. Он помнит, как хорошо было трахаться так жёстко, чтобы он не мог думать, терять себя в постоянстве боли. Та чистая боль всегда удерживала его, напоминала, что он ещё здесь, ещё цел. Он думает обо всех тех ночах, когда лежал без сна потом, уставившись в потолок, как сейчас, с тошнотворным любопытством, навязчиво задаваясь вопросом, что бы сделал с ним отец, если бы узнал. Если бы увидел. Если бы догадался. А теперь вот Джордж. Джордж, который не спешит, который иногда смотрит на него так, словно у него есть всё время мира, чтобы ждать, пока Макс раскроется. Джордж, который подаёт ему вещи, не дожидаясь просьбы, который не ведёт счёт, который предлагает нечто, в чём Макс уверен, у того нет названия — нечто, что, впервые, не жалит, когда он пытается до него дотянуться. Челюсть Макса дёргается. Он сглатывает, всё равно выдавливает слова: — Иди к чёрту. Дело не в этом, ясно? Я просто… не привык, чтобы всё было так. Джордж что-то мычит на это, тихо и понимающе. — Я так и думал. Но это приятно, да? Или ты слишком трус, чтобы и это признать? Он придвигается ближе — будто между ними ещё осталось пространство для этого, — пока Макс не начинает чувствовать его тепло в каждом месте, где их обнажённые тела соприкасаются. Словно он хочет забраться под кожу Макса и жить там, непрошеный. Его губы скользят по шее Макса, медленно, намеренно, терпеливо до жестокости. Большой палец проводит по краю его рта, останавливается у родинки на нём, словно запоминая её форму, не нажимая, не требуя ничего взамен. И вот этого Макс вынести не может. Что Джордж делает это так, блин, легко. Эта мысль ужасно скручивает ему живот. Потому что если для Джорджа это нормально — если он может так прикасаться, так смотреть и не запутываться потом в обломках, — то, возможно, сломан именно Макс. Возможно, это он видит призраков там, где есть только тени, приглашает смысл туда, где есть лишь мышечная память. Возможно, он всю жизнь принимал порядочность за нечто большее, и это всего лишь ещё один случай, когда он всё понял неправильно. Где-то издалека ему приходит мысль: а видит ли Джордж его насквозь? Думает ли он, что он этого боится? На волне храбрости — а может, просто от изнеможения — Макс шевелится, поворачивается на бок, чтобы наконец взглянуть на него, по-настоящему взглянуть, впервые за этот вечер. Джордж прямо здесь, незащищённый настолько, что от этого боль внутри Макса становится только острее. И Макс движется, безрассудно, хотя бы чтобы доказать ему обратное. Доказать, что он не раненый зверь, ощетинившийся от каждого прикосновения. Его рука тянется и накрывает свободную руку Джорджа. Он не сразу отдергивает её. Не позволяет себе этого. Вместо этого, с глубоким вдохом, от которого, кажется, треснут рёбра, он держит её. Его пальцы слегка сжимаются, а затем начинают выводить медленные, неровные круги на тыльной стороне ладони Джорджа. Это осторожно, даже дрожаще, но в движении есть нить нежности — будто он проверяет, выдержит ли его тело что-то более мягкое, не отторгнув с ходу. Джордж бросает взгляд на их руки, и Макс замечает, как смягчаются его глаза, а острая ухмылка на лице на этот раз становится менее жестокой. — Что, внезапно почувствовал храбрость? Макс пожимает плечами, уголок его рта дёргается в полуулыбку, которая сидит на нём неловко. Его грудь — это буря бешеных ударов сердца, нервы дёргаются под кожей, но он продолжает. — Не привыкай. Просто подумал, раз уж ты играешь в святого, то я не могу позволить тебе выиграть полностью. Джордж фыркает, смеётся тихо и тепло, его ухмылка становится шире. — Это лучшее, на что я могу рассчитывать, да? И Макс — может, потому что его мозг уже перегружен, а может, потому что он перешёл черту притворства — не колеблется. — Может быть. Когда Макс снова говорит, слова выскальзывают тише, почти как признание, которое он не собирался озвучивать. — К тебе, странное дело, легко привыкнуть. Трудно не привыкнуть. Джордж придвигается ближе, хотя в его глазах мелькает неуверенность, и касается губами виска Макса самым лёгким поцелуем. — Видишь, таков был план с самого начала. Но должен предупредить: лесть не купит тебе выход. Взгляд Макса опускается на их руки, пальцы теперь сплетены так крепко, будто ни один из них этого не планировал, будто это… само случилось. — Ты чертовски упрямый, ты знаешь? Джордж издаёт короткий смешок, достаточно тёплый, чтобы отозваться в груди Макса. — Сам такой. Звук этого смеха остаётся с ним, зарывается глубоко, и Макс чувствует, как что-то внутри него дрогнуло. Какая-то преграда, что стояла так долго, что забыла, что охраняет. Его дыхание спотыкается, изнеможение давит на грудь, но в нём есть и другая нить. Надежда, возможно. Что-то опасное в своей простоте. — Ладно, — начинает он, голос хриплый, но честный. — Продолжай делать… что бы это ни было. Он формулирует это как уступку, но это не так. Не совсем. Не когда он смотрит на Джорджа — растрёпанные волосы, полуприкрытые глаза, усталая ухмылка, прорезающая тень, — вот, рядом с ним. — Ты же не ждёшь, что я скажу спасибо за самый минимум? — Губы Джорджа изгибаются, самодовольно и мягко одновременно, будто он только что выиграл тихую войну, о которой Макс и не подозревал. — Да, да, ладно. Подиум слишком тебя развратил, — ворчит Макс, закатывая глаза, в то время как его рука скользит ниже, касаясь внутренней стороны предплечья Джорджа. Небрежно, или, по крайней мере, он хочет, чтобы это выглядело так. Джордж усмехается, остро и невозмутимо. — Тебе стоит видеть меня, когда я действительно выигрываю. — Видел, — парирует Макс, констатируя факт. Джордж наклоняет голову, его взгляд скользит к губам Макса, голос опускается до чего-то, от чего пульс Макса спотыкается. — О, нет, не видел. Не так, чтобы это имело значение, само собой. Это посылает электрический разряд прямо в живот Макса, острее, чем он был готов. Он ненавидит это — ненавидит, насколько сильно он хочет этого, хочет, из всех людей, Джорджа, блядь, Расселла. — Чёрт, ты раздражаешь, — бормочет он, но слова выходят грубее, нуждающееся, чем он планировал. Импульсивно он сокращает дистанцию. Его рот находит рот Джорджа в жадном поцелуе, полном зубов и нетерпения, жар поднимается по его груди. Джордж стонет в него, низко и удивлённо, когда Макс прикусывает его нижнюю губу. Макс давит сильнее, руки скользят по обнажённой коже, ощупывая мышцы, притягивая их вплотную, пока не остаётся места для дыхания. Затем Джордж отрывается, тяжело дыша и смеясь ему в губы. — Ладно, ладно… — Его ладони остаются твёрдыми на плечах Макса, даже когда он мягко разъединяет их. — Думаю, нам обоим не помешает душ. Я чувствую себя отвратительно. Ну что, ты со мной? Это обрушивается на Макса как ведро ледяной воды. Он моргает раз, другой, смотрит, будто не уверен, что правильно расслышал. — Душ? Ухмылка Джорджа изгибается похабно, румяная и блестящая. Это выглядит непристойно, и это не слишком убеждает Макса выбрать душ вместо… ну, вместо этого. — Ага. Чтобы ты наконец смыл с себя полосу невезения. И… — он снова наклоняется, голос стекает низко к уху Макса, — я не против сделать его стоящим твоего времени… если ты не слишком измотан, конечно. Это, по крайней мере, заслуживает лёгкое подёргивание уголка рта Макса вверх. — Вот теперь ты меня зацепил, — говорит Макс, и хрипота в голосе выдаёт его, желание сочится из каждого слога. Джордж сжимает его руку и поднимает их обоих с характерной для него невымученной уверенностью. Диван скрипит под их движением, и Макс идёт за ним почти не думая, конечности всё ещё тяжёлые, но странно податливые под напором Джорджа. Усталость дня висит над ним, как дурное предзнаменование, пробираясь глубоко в грудь. Горький привкус борьбы за 11-е место с самим Льюисом Хэмилтоном, бесконечные ошибки, которые его разум проигрывает снова и снова, факт, что Джордж стоял на подиуме рядом с McLaren, а он — нет. Обычно это давило бы на его сознание всю ночь, временами вызывая зуд под кожей. Но сейчас это приглушено. Не исчезло — не после всех этих лет попыток всегда быть лучше — но стало тише. Когда они на полпути к ванной, рука об руку, Макс замечает: его не просто ведут. Он держится, пальцы сцеплены с пальцами Джорджа, большой палец лёгкими движениями водит по его костяшкам в тихом ритме. Этот контакт посылает в грудь Макса укол чего-то, что он всё ещё не знает, как назвать, если думать об этом слишком долго. Джордж оглядывается на него разок, глаза широкие, усмешка дразнящая, но смягчённая чем-то благоговейным, и Макс чувствует себя обнажённым без единого произнесённого слова.

***

Макс всплывает из тяжёлого сна. Из такого, где ночь баюкает в бездумном забвении, а просыпаешься без малейшего воспоминания о том, как в него погрузился. Время — ерунда: мгновение назад он готов был поклясться, что бормотал рассеянное «спокойной ночи» Джорджу Расселлу, растянувшемуся у самого края кровати, пока мир вокруг уже расплывался в тумане. Теперь же одеяло окутывает его теплом, поглощая целиком. Он тихо стонет, не желая сталкиваться с реальностью полного пробуждения. Если бы мог, растаял бы обратно в смутной темноте сна, провалился бы в матрас, пока эта досадная назойливость не рассеялась. К несчастью для него, годы и годы режима испортили это удовольствие: раз проснулся — всё, конец. Его пальцы натыкаются на что-то податливое под ним, тёплое и устойчивое. В тумане полудрёмы Макс инстинктивно прижимается к этому, грудь и лицо следуют за обжигающим жаром. Он погружается в него, руки бездумно обвиваются вокруг, притягивая ближе. Из него вырывается медленный выдох, тихий, пока он упивается тихим, незапланированным удовольствием, которое жизнь преподнесла ему этим утром. И затем — другой звук. Низкий, приглушённый, почти застрявший в горле. Он скребётся по уху Макса, как ногти по школьной доске. Это не отполированный, раздражающий смешок Джорджа для прессы, слава богу, а что-то полупойманное, полупроглоченное. Тише, приватнее. Почти смущённое, будто сам звук осознаёт, что его услышали, и пытается сдержаться. Сдвиг мгновенен. Плечи Макса напрягаются, пульс бьётся так сильно, что отдаётся в горле, сознание лихорадочно пытается сложить всё воедино. Его глаза распахиваются. Джордж развалился на спине, одна рука свободно лежит на матрасе, другая лениво изогнута вокруг плеча Макса, словно мягко помечая территорию. Макс, в свою очередь, свернулся калачиком рядом, прижавшись вплотную, одно колено касается бедра Джорджа, руки стянуты на его талии. Его лицо уткнулось прямо в тонкую, поношенную ткань футболки Red Bull, которую Джордж одолжил прошлой ночью. Её запах, со слабой мускусной нотой и отзвуком кожи Джорджа, заставляет грудь Макса сжаться и, честно говоря, зажигает в нём немое желание разорвать её в клочья от досады. — Доброе утро, — приветствует Джордж, голос низкий и охрипший от сна, но с той безумно бодрой ноткой, которую он приберегает для камер. Его губы тронуты улыбкой, балансирующей между насмешкой и самодовольством, — той, что в иных условиях свела бы Макса с ума, если бы он не был наполовину пойман в этот туман утренней дымки. Макс хочет убедить себя, что это насмешка, но глаза Джорджа говорят об обратном. Моргнув раз, другой, третий, Макс заставляет себя подавить накатившую волну мыслей, отстраняется ровно настолько, чтобы дышать свободнее и утихомирить оглушительную тревогу, бьющую в голове. Он отодвигается на свою сторону кровати, утаскивая за собой большую часть одеяла, цепляясь за его тяжесть, будто оно может удержать его в здравом уме. — Ты мог бы и сказать что-нибудь, — наполовину прохрипевший сквозь дремоту, он трёт ладонями лицо. Слишком рано для этого дерьма. Джордж потягивается, издавая сладострастный, неприличный стон, который пролетает через всю кровать, как предупредительный выстрел прямо в живот Макса. Раздражение внутри него вспыхивает, закручиваясь низко в животе. — Не знал, что ты такой ласковый во сне, дружище, — дразнит Джордж, голос ленивый, но острый. — Отвали, — бормочет Макс, скорее шипя, чем выговаривая. Слова всё ещё скрипят и кажутся странными во рту. Джордж смеётся. По-настоящему смеётся, не вежливым, отполированным смешком для камер или инженеров, а неприкрыто, свободно, даже с оттенком весёлости. — Немного поздновато, не находишь? Ну, то есть, всего пару секунд назад ты за меня держался. А ещё был тот раз, когда я встал перед тобой на колени, что, в смысле… Если я правильно помню, было всего… — Он демонстративно смотрит на время на телефоне. — …пару часов назад, так что… Макс стонет, стиснув зубы. Если есть что-то, что Джордж любит на этой грешной земле больше всего, так это звук собственного голоса. А Макс — абсолютно точно нет. — Господи, ты когда-нибудь заткнёшься? Ты, наверное, специально записываешь всё это, чтобы потом припоминать. — М-хм, конечно, — тон Джорджа небрежен, слишком небрежен. Макс чувствует ухмылку в нём, даже не глядя. — Кто-то же должен вести учёт. Иначе ты к завтрашнему дню сделаешь вид, что забыл половину. Где же тут веселье? Приоткрыв один глаз, он смотрит в его сторону, пытаясь сверкнуть злостью. — Когда ты уходишь? Слова выскальзывают прежде, чем он успевает их остановить, — не то чтобы он стал, но всё же, — и Макс мгновенно готовится к удару. Обычно такой укол вызвал бы реакцию: Джордж в повседневности настолько напряжён и зажат, что всё, хоть отдалённо намекающее на его ненужность, заставит его немедленно ощетиниться. Макс знает это, возможно, именно поэтому он это и делает — чтобы восстановить баланс после пробуждения в обнимку с Джорджем, как какой-то безрассудный, влюблённый идиот. Вместо этого матрас прогибается под весом Джорджа, когда тот придвигается ближе, нависая над ним. Голова Макса дёргается вверх автоматически, и вот оно: лицо Джорджа, невероятно близко, волосы слегка взъерошены после сна, но до бешенства аккуратны, глаза ясные, но мягкие по краям. У подлеца хватает наглости выглядеть совершенно невозмутимым. — Сейчас не тороплюсь, — говорит Джордж, его взгляд скользит по чертам лица Макса, будто вырисовывая те же линии в тысячный раз со вчерашнего дня. Он выискивает, выискивает, всегда что-то выискивает. — А ты? Макс с трудом сглатывает. Ему следовало бы разозлиться, обидеться даже, на это откровенное вторжение в личное пространство, твердит он себе. Он мог бы отстраниться, вернуть естественную для него дистанцию, оставить Джорджа киснуть в том постыдном проявлении нужды, что вырвалось ниоткуда. Так бы и поступил Макс, будь он сильнее. Если бы Джордж, этот хитрый, коварный мудак, не знал точно, как просочиться в мельчайшую трещину его доспехов. Вместо этого его пальцы почти рефлекторно скользнут по мягкой плоскости руки Джорджа. Это всего лишь касание, невинное, случайное, но от него пульс Макса начинает колотиться — от досады и неохотного признания, что он попался в эту ловушку. — Я… э-э… у меня дела, — прочищает горло Макс, и голос звучит хриплее, чем он хотел. Джордж решает наклониться ещё на долю ближе, чтобы их плечи соприкоснулись. — О, да, знаменитые «дела». Как ужасно с моей стороны удерживать тебя здесь, а? Наверняка это никак не связано с отсутствием у тебя стержня. Что, не говори, что ты уже паникуешь из-за полуголого мужика в своей постели? Макс резко выдыхает — кажется, в последние часы он только это и делает, — и в его дыхание вплетается злость. Джордж, как и ожидалось, уже превращает это во что-то, чем оно определённо не является. — Не начинай, — бормочет он, голос напряжён. — Начинать что? — Джордж наклоняет голову, губы поджаты в притворной невинности. Но блеск, который Макс находит в его глазах, — чистое озорство. — Откуда у тебя столько энергии на это? Тебя заводит то, что ты меня бесишь? — отрезает Макс, слова звучат острее, чем планировалось, хотя в них проскальзывает лёгкая дрожь, выдающая жар его собственной реакции. Широко и беззастенчиво ухмыляясь, одна рука Джорджа устремляется в сторону взъерошенных волос Макса, вплетаясь в пряди, будто запоминая каждую. Он позволяет тишине повиснуть между ними, густой и наэлектризованной, пока его другая рука занимается тем, что слегка поглаживает руку Макса. — Не знаю, — произносит он, голос дразнящий, намеренно провокационный, но никогда жестокий. — Может, ты допускал мысль, что мне просто нравится смотреть, как ты ёрзаешь? Макс шевелится, жар, исходящий от Джорджа, давит на него, и он ненавидит, насколько это выбивает его из колеи, хотя он и принимает это. Его грудь сжимается, тянущее ощущение у рёбер, напоминание о том, как отчаянно он пытается — и не может — игнорировать близость Джорджа. И всё же, вопреки каждому инстинкту, кричащему отшатнуться, тихая, непрошенная часть его самого наклоняется на долю ближе, очерчивая грань между теплом и опасностью, испытывая границы, которые он никогда не думал переходить. — Тебя, видно, никто не научил вовремя заткнуться, вот в чём твоя проблема. Терпеть не могу тебя, — огрызается Макс, хотя в этом нет особой злости. — И всё же, в конце дня, — шепчет Джордж, будто выдаёт секрет. Он наклоняется ближе, большой палец лениво проводит по виску Макса с такой лёгкостью, будто вторгается в его пространство. — тебе это нравится. Просто ты не можешь себе в этом признаться. Макс хрюкает, смесь отрицания и чего-то ещё, чего он не может назвать. Чего-то, что неприятно сжимается внутри, пока его пульс скачет. Он ненавидит, как Джордж умеет обезоруживать — так спокойно нависая над ним, с этим невозмутимым видом, и всё равно умудряясь направлять разговор именно туда, куда хочет. Затем он медленно, плавно смещается, каждое движение выверено, будто малейшая ошибка заставит Макса сорваться с места. Он опускает голову, пока та не ляжет легко на грудь Макса, точно над неровным барабанным боем его бешено колотящегося сердца. Макс мгновенно коченеет, дыхание перехватывает, напряжённое жужжание пробегает по венам, мышцы сжимаются от непривычной уязвимости такого положения. Я мог бы сделать с ним что угодно, если бы захотел, мрачно думает Макс. Немногие прошли бы мимо возможности получить рычаг давления на гонщика, особенно такого, как Джордж — восходящую звезду Mercedes. Но Джордж просто остаётся здесь, невозмутимый. Макс предполагает, что, возможно, в этом и разница между ними: знать, кому и когда доверять. Неожиданное тепло распространяется от точки соприкосновения, прежде чем Макс успевает попытаться его остановить. Оно тихое, настойчивое, сочится сквозь него мягкими, неумолимыми волнами, расходится по торсу, обвивает рёбра, просачивается в плечи и позвоночник. Напряжение не исчезает, не полностью, но дрогнет, укрощённое теплом. — Почему тебе всегда достаётся последнее слово? — бормочет он, резче, чем планировалось. — Потому что ты мне это позволяешь, — спокойно, как всегда, отвечает Джордж, смещаясь ровно настолько, чтобы устроиться поудобнее. Одна его рука легко обвивает талию Макса. — Не то чтобы я жаловался, честно. Пожалуйста, продолжай в том же духе. Медленно, размеренно выдыхая, Макс наконец позволяет себе глубже погрузиться в матрас, как и хотел. Скованность в теле отступает, по кусочкам, будто гравитация только сейчас настигает его. Пульс начинает понемногу выравниваться. Он слишком отчётливо осознаёт руку Джорджа, всё ещё вплетённую в его волосы, насмешливый отблеск его улыбки с утра, жар тела, прожигающий Макса в каждом месте их соприкосновения. Искра сомнения всё ещё тлеет, настороженный голос напоминает, что всё это может быть ловушкой, очередным поворотом в той игре, что ведёт Джордж. Но впервые Макс отпускает это. Всё, чего он хочет в этот тихий промежуток времени, — полежать здесь ещё немного. Отдохнуть, перестать думать, позволить чужому присутствию быть своим якорем. Даже если цена этому — ослабить защиту. Джордж, должно быть, чувствует перемену в нём, тонкую, как она есть, потому что снова смещается без колебаний. На этот раз он вытягивается во весь рост, его тело накрывает Макса так, что в обычной ситуации включилась бы каждая тревога в его голове. Но когда руки Макса сами собой обвивают его, скорее инстинктивно и бездумно, он не отрывает их назад. Это неохотная уступка, молчаливое признание: Джордж здесь, Джордж остаётся — пока что. — Чёрт возьми, — шипит Макс. Он действительно, глубоко влип. — Не знаю, зачем я тебе это позволяю. Не должен был. Его глаза закрываются прежде, чем он успевает сопротивляться, тяжесть сонливости утягивает его вниз. Джордж легко гудит, и это больше похоже на стон удовлетворения. — Признай, это работает, хоть чуть-чуть, — отвечает он, сохраняя тон игривым, но уверенным. — Ладно, — выдыхает Макс, слова приглушённо звучат в завитках волос Джорджа. — В этот раз ты победил. Из него вырывается смешок, тихий и уставший. — Не в победе дело, — напоминает он ему, подушечки пальцев в последний раз проводят по виску Макса, прежде чем рука опускается. Ощущение от этого — от всего — сбивает с толку. Он чувствует, как его грудь слегка разжимается, хотя и не полностью. Странная боль пробивается сквозь него — смесь досады, облегчения и чего-то больше похожего на давно забытую тоску, чем он готов признать. Каждый вдох становится тяжелее, будто его тело учится принимать присутствие Джорджа, а не сопротивляться ему. Макс не шевелится. Не хочет. Впервые он позволяет себе просто существовать в этой неподвижности, даже если она пугает. Потому что это и вправду страшно: тишина, близость, та лёгкость, с которой Джордж видит его в самом слабом состоянии, не моргнув глазом. Его разум бьёт тревогу — слишком близко, слишком рискованно, слишком много, — но тихая настойчивость Джорджа всё равно вырезает себе место. Каждое дразнящее слово, каждое уверенное прикосновение укореняется там, где им не место. Их дыхание выравнивается, пока не сливается в один ритм, грудь к груди, почти неотличимый. Эта синхронность выбивает его из колеи — она кажется слишком интимной, слишком обнажающей. Каждая секунда тишины таит в себе угрозу пристального взгляда, того, что Джордж увидит то, чего не должен. Его пальцы дёргаются прежде, чем он это осознаёт, выводя свободные, рассеянные узоры вдоль линии спины Джорджа. Он чувствует под подушечками тонкое движение мышц, почти незаметное, не будь оно прямо под его пальцами. Осознание, что это, возможно, уже не бессознательное ерзанье, выбивает его из колеи. В какой именно момент он выбрал это делать? Одного этого осознания должно было хватить, чтобы остановиться. Но нет. Из него вырывается короткий, наполовину хриплый смешок без всякой видимой причины. Может, он смеётся над собой, над тем, как жалко он, наверное, выглядит. Может, над нелепостью самой ситуации: Джордж Расселл, развалился на нём, будто это самое естественное дело в мире. Джордж в ответ тихо гудит, удовлетворённо, и этот звук вибрирует у них на груди. Макс зарывается лицом глубже в его волосы, предпочитая спрятаться в близости, а не отстраниться. Вес, пригвождающий его к месту, больше не душит. Вместо этого он удерживает, не давая унестись. Макс чувствует, как растворяется последний осколок его хрупкого сопротивления. Когда Джордж в ответ снова гудит, тихий, одобряющий звук, Макс зарывается лицом ещё ближе, позволяя устойчивому давлению на него растопить тот крошечный остаток решимости, что в нём ещё теплился. Когда на него снова накатывает сон, он приходит без грубого вторжения сновидений. Макс принимает его. В тишине он позволяет себе держаться за эту мягкость ещё немного — только этот раз, и потом никогда. Может, она всё ещё будет здесь, когда он проснётся.