Зимние истории

      — Да, мам, хорошо. Сейчас, мне нужно кое-что найти и сразу к тебе, — кричит Арсений, уже стоят около двери в их с Антоном спальню. Когда из кухни доносится одобрительный ответ, Арсений выдыхает облегчённо, расслабляясь вскочившие брови и напряжённые плечи.       Он проходит в комнату и, прикрыв дверь, тяжело выдыхает.       — Я хочу домой.       Со стороны кровати слышится смешок, затем и тихий скрип деревянных половиц. Чем ближе Антон, тем сильнее Арсения окутывает запах пряностей, слово тёплым вязаным пледом. Он ощущает ароматную корицу, слегка терпкий мускус и едва уловимые нотки кардамона и гвоздики, которая делает запах одновременно резким и удивительно уютным. Для многих он кажется чрезмерным, тяжёлым, но для Арсения — это дом, уют и забота.       Это любовь.       Каждый вдох успокаивает внутреннее напряжение, которое ещё минуту назад сковывало плечи и спину. Запах растекается по комнате, обволакивая всё пространство вокруг кровати, делая его маленькой, безопасной вселенной, где можно отпустить тревогу и просто быть рядом с любимым человеком.       Большие тёплые, почти горячие, ладони мягко ложатся на предплечья, чтобы после плавно перейти на лопатки и прижать к себе на сколько это позволяет округлившейся живот Арсения. Антон размеренно поглаживает по спине, уткнувшись носом в спутавшиеся волосы, и глубоко вдыхает, прикрывая глаза.       Он готов всё отдать, лишь бы чувствовать этот запах постоянно. Запечённые яблоки, а теперь ещё и лёгкие, едва уловимые молочные нотки, настолько сильно туманят и приятно кружат голову, что Арсения не хочется отпускать совсем.       — Я не выдержу ещё одного: «Арсюш, давай дыхательную гимнастику ещё поделаем», — уткнувшись Антону в грудь, устало бурчит Арсений и обнимает крепко. — Или вот: «Арсюшенька, я тебе приготовила питательный салат и гречку». Я видеть эту гречку больше не могу!       В уголках глаз невольно скапливаются слёзы. Они приехали наведать родителей Арсения и остановились чуть больше, чем на неделю. Мать Арсения всегда была опекающей, всегда переживала, но слишком уж сильно. А с наступлением его беременности — всё приумножилось, по ощущениям, в десять раз, и этот постоянный контроль неимоверно душит.       — Ну чего ты, маленький мой… Арсень… — Антон трепетно целует его в висок и чуть отстраняется, чтобы в глаза заглянуть. — Ну-ну, не надо плакать.       Ловит слезинки большими пальцами и чмокает в щёку.       — Пойдём погуляем с тобой, м? На ярмарку сходим, ушко твоё любимое купим. Как Вы смотрите на моё предложение? — усмехается, голову вбок наклоняя и рассматривая родные черты лица.       Арсений всхлипывает снова, нос утирает тыльной стороной ладони, и кивает часто. Хочется выбраться из этой норы и желательно куда подальше.       — Давай тогда, собираемся и пойдём. Одевалйся тепло, хорошо? — мягко обхватывает ладонями его лицо и целует.       — Но… но… А мама?       — Я с ней поговорю, не переживай, — рука ложится на округлый живот, нежно поглаживая, а на губах расцветает улыбка.       Арсений глубоко вздыхает, позволяя этим словам улечься где-то внутри. Тревога всё ещё щекочет под рёбрами, но уже не колет, скорее ноет, как усталость. Мысль о ярмарке тянет за собой простые, почти детские воспоминания: тёплый чай в бумажном стаканчике, шум голосов, запах выпечки и дымка от жаровен. Он представляет, как они медленно идут рядом, как придерживает Антона под локоть, как можно будет остановиться в любой момент без всяких «надо», без «осторожнее», просто потому что хочется. От этой картинки внутри становится чуть светлее, и слёзы наконец отступают.       — Ладно, — тихо говорит он, прижимаясь лбом к плечу Антона. — Я люблю тебя.       Арсений кладёт ладонь поверх его и впервые за день улыбается по-настоящему.