Цена безмолвия

Если бы кто-то из завсегдатаев Нашгорода, привыкших лицезреть хозяйку Куратория тайн исключительно в удобнейшем кресле с важным видом за столом — с вежливой полуулыбкой на губах и задумчиво-опасным блеском расчетливости в изумрудных глазах, — рискнул сейчас заглянуть в эту комнату, его, вероятно, хватил бы удар. В лучшем случае несчастный списал бы увиденное на изощренную галлюцинацию, рожденную парами каких-нибудь запретных сумерских трав. Реальность, однако, оказалась куда более сюрреалистичной, чем любой мираж, пляшущий над дюнами. Грозная Нефер, держащая в ежовых рукавицах информационные потоки криминального мира и способная одним росчерком пера разрушить судьбы влиятельных лиц, сейчас расслабленно покоилась на коленях жрицы. Ситуация эта с точки зрения железной логики и здравого смысла не поддавалась никакому объяснению. Аналитический ум, привыкший просчитывать ходы на десять шагов вперед, отчаянно буксовал в попытках найти причину, по которой владелица самой опасной сети осведомителей позволила себе такую вопиющую, почти преступную уязвимость. Было ли это следствием трех бессонных ночей, проведенных за расшифровкой древних свитков для очередного зануды из Академии? Или же виной тому тихий, обволакивающий голос Лаумы, заглянувшей в Кураторий с «визитом вежливости», который незаметно, точно зыбучий песок, затянул в пучину странного спокойствия? — Твои мысли слишком громкие, — мягко произнесла Лаума, не прерывая своего занятия. Тонкие, прохладные пальцы жрицы осторожно перебирали темные пряди, касаясь кожи головы, лежащей на ее коленях, с невесомой нежностью. Прикосновение вызывало странную дрожь вдоль позвоночника — от давным-давно забытого чувства близости, запертого в самых пыльных уголках памяти, где еще жила, сжавшись в комок, юная девочка из деревни Аару. Змеиная сущность внутри протестовала, требуя немедленно вскочить, вооружиться изрядной долей сарказма и привычным обесцениванием, но тело предательски отказывалось подчиняться, растекаясь патокой под чужими руками, дарующими безмятежный покой. — А твои руки слишком холодные для живого человека, — пробормотала Нефер, даже не пытаясь открыть глаза. Голос прозвучал глухо, лишенный привычных язвительных интонаций, больше похожий на ворчание разбуженного кота, чем на угрозу. — Ты крадешь мое тепло. — Я лишь забираю твою усталость. Обмен, как ты любишь. Хозяйка Куратория слабо фыркнула, не меняя позы. Любой обмен в ее понимании подразумевал выгоду: мешок звонких монет моры, долговую расписку или ценную информацию, записанную шифром на пожелтевшем пергаменте. Здесь же валютой служила тишина. И, возможно, размеренное биение чужого сердца, которое она слышала слишком отчетливо, прижимаясь ухом к ткани чужого платья. Лежать вот так, совершенно беззащитной, открыв горло — самую уязвимую точку, — инстинкты вопили об опасности. Змея не должна подставлять брюхо, если не хочет быть распоротой, но пальцы Лаумы продолжали свой гипнотический успокаивающий танец, распутывая невидимые узлы напряжения, скопившиеся у висков, и воля Нефер неторопливо таяла, подобно льду под палящим солнцем Сумеру. Позволив себе неслыханную дерзость, Нефер чуть повернула голову. Щека скользнула по мягкой ткани, и нос уткнулся куда-то в район плоского живота, скрытого слоями одежды. Вдох получился судорожным и жадным, почти неприличным: от жрицы пахло не пылью, кровью и дешевым элем, которыми пропитался весь Нод-Край, и не чернилами, которыми вечно пахла сама Нефер. От нее исходил аромат влажного мха, ночных цветов, распускающихся лишь под бледным светилом, и особой морозной свежести, какой веет от лесного ручья на рассвете. Приятный запах дурманил сильнее любых благовоний, что привозила Дори и предлагала с лукавой улыбкой на лице за крупненькую сумму. «Как я вообще докатилась до жизни такой? — лениво ворочалась мысль в голове Нефер, пока сама она, как ищущий укрытия и ласки зверек, прижималась теснее. — Лежать здесь, как домашняя кошка, и позволять себя гладить жрице Детей Морозной Луны… Если Тот видит это, старый плут наверняка помирает со смеху». — Если Ягода сейчас войдет, — глухо проговорила Нефер в ткань платья, не желая отстраняться ни на миллиметр, — мне придется стереть ей память или продать в рабство хиличурлам. Моя репутация безжалостного босса будет уничтожена, а восстанавливать авторитет — занятие утомительное и дорогое. — Ягода сейчас занята, — в голосе Лаумы слышалась улыбка, теплая и светлая, как блик на воде, хотя на лице жрицы наверняка сохранялось выражение безмятежной святости. — Когда я пришла, она усердно пыталась объяснить Ашру, почему нельзя воровать сушеную рыбу у торговцев, если у тебя дома ее целый склад. Кажется, кот выигрывает в споре, аппелируя к праву естественного отбора. — Шерстяной манипулятор всегда выигрывает… — выдохнула Нефер. Рука Лаумы спустилась ниже, поправляя выбившуюся челку, и задержалась на щеке. Большой палец жрицы невесомо очертил скулу — прикосновение показалось настолько интимным, что Нефер на секунду замерла, боясь спугнуть хрупкий момент. Ей, привыкшей видеть и оценивать людей издалека как фигуры на шахматной доске, было странно осознавать, что кто-то может касаться ее без желания ударить или что-то взять. — Ты напряжена, — констатировала Лаума. — Даже когда пытаешься отдыхать, твой разум строит крепости. — Потому что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — Нефер наконец приоткрыла один глаз, изумрудная зелень которого сейчас казалась мутной от дремоты. Снизу вверх лицо жрицы казалось еще более неземным. — Я пытаюсь понять, какую цену ты запросишь за этот сеанс «благословения». Может, потребуешь скидку на информацию о браконьерах? Или хочешь, чтобы я простила долг тому незадачливому пекарю? Лаума лишь слегка покачала головой, и свет из окна мягко скользнул по ее ветвистым рогам, придавая ей вид лесного божества, снизошедшего до простых смертных. Нефер с трудом сглотнула вязкую слюну и отвела взгляд, еле переборов желание коснуться их. — Ты мыслишь рыночными отношениями даже там, где они не властны, — спокойно ответила она, продолжая перебирать волосы, словно распутывая клубок сложных мыслей пустынницы. — Разве река требует платы за то, что путник утоляет жажду? Разве луна выставляет счет за свет в ночи? — Луна, может, и нет, но у всего есть своя цена, — упрямо возразила Нефер, хотя сопротивление выходило вялым. Ей слишком хотелось просто закрыть глаза обратно и раствориться в этом восхитительном запахе леса и мороза. — Таков закон выживания. — Тогда считай, что я плачу авансом, — парировала Лаума с той обезоруживающей прямотой, которая всегда ставила хозяйку Куратория в тупик. Образ святой жрицы никак не вязался с ее врожденным упрямством. — За то, что ты позволила мне побыть в тишине, не задавая вопросов о том, почему Голос Лунного Гимна решила сбежать от своих последователей посреди дня. Нефер хмыкнула, снова устраиваясь поудобнее на коленях жрицы. Аргумент был принят. Сделка заключена. — Ладно, — пробормотала она, окончательно сдаваясь на милость победителя и расплываясь в хитрой улыбке в преддверии колкого замечания. — Но если у меня затечет шея, я напишу жалобу в твой «небесный департамент». — Договорились. Жесткий панцирь напускного равнодушия давал трещину, выпуская наружу простую человеческую потребность в тепле. О Архонты, как же это было пугающе… и приятно. Нефер, чье существование вечно подчинялось строгому ритму сделок и интриг, чувствовала себя странником, внезапно обнаружившим оазис, которого не было ни на одной карте. Собственная слабость раздражала и одновременно пьянила. Пальцы мелко подрагивали, желая опуститься на мягкое бедро, ощутить плотность ткани и тепло живого тела под ней, но разум, вышколенный годами недоверия, отчаянно бил по тормозам. «Не привязывайся! Не трогай! Хочешь попасть в ловушку комфорта, из которой потом не выбраться? Ты теряешь все, к чему неровно дышишь», — нашептывал внутренний голос, звучащий подозрительно похоже на скрипучие наставления мудрецов из Академии. Однако тело предательски игнорировало сигналы бедствия. Да и зачем прислушиваться к ним, когда впервые за долгие годы нехотя вселялись благостное ощущение безмятежности? Жрица пахла не просто природой — она пахла настоящей безопасностью. Самым редчайшим ресурсом в Тейвате, который нельзя купить за солидную сумму моры, даже если у тебя ее столько же, сколько хранится в Банке Северного королевства. «Докатилась, — снова и снова билась ленивая мысль о стенки черепной коробки. — Лежу, свернувшись клубком, как перегревшийся на солнце ящер, не в силах двинуться. Если об этом узнает Е Лань, то удвоит цену за свои отчеты просто из насмешки. А если увидит…» Воображение, обычно занятое построением многоходовых схем шантажа, услужливо подкинуло невыносимую картинку. Нефер вдруг захотелось отвесить себе затрещину, чтобы прекратить словесную перепалку со своей адекватной частью, еще не растратившей разумности, и перестать лихорадочно перебирать в голове непрошеные мысли. Если бы сейчас в дверях нарисовался господин Флинс — ходячий сборник правил этикета, — то, вероятно, даже бровью не повел. Нет, Кирилл Чудомирович вежливо поклонился бы, сделал вид, что использование Голоса Лунного Гимна в качестве удобной подушки — это высочайший стандарт дипломатического протокола, и, возможно, даже предложил бы чай с ромашкой, чтобы «закрепить стратегический союз». От одной мысли о его понимающей, «читающей между строк» улыбке, у Нефер по спине пробежал холодок. Ратник бы наверняка решил, что это какой-то хитрый ритуал по обмену секретными данными через тактильный контакт. А Варка? О, магистр бы точно не стал искать скрытые смыслы: этот гигантский медведь просто расхохотался бы так, что с потолка посыпалась штукатурка, нелепо хлопнул бы себя по колену и заявил, что «молодежь наконец-то учится отдыхать», после чего попытался бы втянуть их в армрестлинг или угостить выпивкой. И вся атмосфера таинственности и невысказанных слов была бы разрушена запахом перегара и громогласными байками. Ну и, конечно, Ягода. Что до единственного штатного сотрудника? Если бы эта мелочь сейчас влетела в комнату с очередным «Босс, там кошка застряла в кувшине!», то, увидев такую картину, она бы сначала выронила все из рук (включая протез, если бы он не был прикреплен), а потом решила бы, что Нефер умирает. Или, что еще хуже, что Нефер околдовали злые духи леса, и кинулась бы «спасать» босса, размахивая шваброй. — Ты хмуришься, — голос Лаумы прозвучал где-то над ухом, вибрацией отдаваясь в затылке. — Твои мысли снова блуждают по темным тропам? Нефер моргнула, отгоняя видение неуклюжей Ягоды со шваброй, спотыкающейся о собственные ноги и падающей на пол, и поняла, что все это время неосознанно сжимала ткань чужого платья в кулаке. — Пытаюсь просчитать репутационные риски, — пробурчала она, но хватку не ослабила. Наоборот, пальцы разжались и принялись разглаживать складку на ткани, ощущая под ней тепло чужого тела. — Это непрофессионально. — «Это» называется отдых, Нефер. Ей хотелось сказать что-то язвительное, но слова застряли в горле, и Нефер нерешительно отняла руку. Единственное, чего ей действительно хотелось — чтобы Ашру сейчас отвлек Ягоду, Айно дольше обычного прогуливалась с Инеффой, а Флинс и Варка были заняты своими важными делами на почтительном расстоянии, желательно на другом конце Тейвата. Потому что Нефер была готова заплатить любую цену, чтобы продлить этот момент еще хотя бы на пару минут. Даже если ценой была ее собственная гордость. Нефер чуть шевельнулась, стараясь найти хоть какой-то логический изъян в происходящем, за который можно было бы зацепиться и вернуть себе привычное самообладание. Однако мозг, предательски одурманенный запахом лесных трав и прохладой, исходящей от жрицы, отказывался строить защитные барьеры. Вместо этого внимание хозяйки Куратория сосредоточилось на ощущениях. Ткань одеяния Лаумы, касавшаяся щеки, была слегка грубоватой, домотканой — настоящий контраст с дорогими шелками, которые обычно носили гости Нефер, стремящиеся пустить пыль в глаза. Святая простота подкупала своей честностью. В пустыне прикосновения значили либо угрозу, либо сделку. Рукопожатие скрепляло договор, удар клинка обрывал жизнь. Там не было места касаниям «просто так», ради тепла. Бесцельная тактильность считалась расточительством, непозволительной беспечностью для тех, кто каждую секунду борется за глоток воды. К слову о воде, пустынница и не заметила, как в горле вновь пересохло, а предательское волнение плеснуло горячим потоком в голову. Глоток живительной влаги сейчас был бы как нельзя кстати, освежающий и разгоняющий рой абсолютно не нужных в данный момент рассуждений… Ведь жрица нарушала все законы выживания. Рука Нефер, до этого безвольно покоившаяся на собственном животе, дрогнула. Ей вдруг нестерпимо захотелось проверить, реальна ли эта лесная нимфа, или же она не могла проснуться от очередного кошмара. Пальцы мучительно медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воды, поползли вверх. Почему это было так сложно? Почему простое человеческое тепло вызывало желание сжаться и выставить шипы? Нефер вспомнила Кандакию и теплые объятия много лет назад… Тогда это казалось естественным, хоть и непривычным. Когда же она успела отрастить такие острые клыки и набраться смертоносного яда? Наверное, в тот момент, когда поняла: чтобы управлять тайнами, нужно самой стать тайной. Движение пальцев было неловким и рваным. Змея, привыкшая жалить, не знала, как ластиться. Коснувшись прохладной ладони Лаумы, на мгновение замершей в ее волосах, Нефер почувствовала, как жрица едва заметно вздрогнула от неожиданности. Посланница Морозной Луны, привыкшая даровать благословения, явно не привыкла их получать. — У тебя действительно ледяные руки. Нужно больше есть или носить перчатки, — от частого дыхания язык прилипал к небу и вместо ровного тона вырвался хриплый полушепот, когда Нефер накрыла узкую ладонь своей. Подушечки пальцев несмело скользнули по запястью Лаумы, нащупывая пульс. Ровный, спокойный ритм, так разительно отличающийся от ее бешено колотящегося сердца. — Мой народ верит, что холод помогает сохранять ясность ума, — отозвалась Лаума, но руку не отдернула. Наоборот, чуть развернула ладонь, позволяя пальцам Нефер переплестись с ее собственными. Простой замок из пальцев отозвался внутри взрывом иррациональной паники, смешанной с острым, щемящим восторгом. Доверие в чистом виде, приправленное горьким осознанием собственной беззащитности, ведь для той, кто привыкла торговать секретами и держать весь Нод-Край на коротком поводке, добровольно вложить свою ладонь в чужую, лишая себя возможности мгновенно выхватить оружие, было равносильно безумию. Контраст температур — ее собственной, сухой и горячей, как сумерский песок в полдень, и прохладной, будто омытый ночным ручьем лунный камень, кожи жрицы — посылал по всему телу предательскую дрожь, заставляя судорожно, почти до побеления костяшек, сжимать узкую кисть Лаумы, пытаясь через это неловкое отчаянное касание вобрать в себя хоть каплю того умиротворения, которым дышала «святая», и одновременно боясь, что этот жест будет расценен как слабость или, того хуже, как грязное посягательство на неприкосновенное божество. Вечно настороженный разум, годами выстраивавший баррикады из недоверия, сейчас пасовал перед простым человеческим теплом, и Нефер, чувствуя, как внутри рушатся плотины сдерживаемой годами тактильной жажды, вдруг поймала себя на пугающей, почти крамольной мысли, что готова отдать все свои информационные сети и даже любимые коллекции сплетен, лишь бы этот момент, когда ее пальцы так крепко переплетены с чужими, длился вечность, заглушая вечный шум паранойи тихим, размеренным стуком сердца, бьющегося совсем рядом. Добровольное разоружение. Не обезумела ли она? — Ясность ума… — проворчала Нефер, сжимая чужие пальцы чуть крепче, чем следовало, выдавая свою нервозность. — Звучит как оправдание для того, чтобы экономить на отоплении. Кожа жрицы казалась чем-то инородным и одновременно самым необходимым на свете — большой палец хозяйки Куратория начал медленно оглаживать тыльную сторону чужой ладони. Нефер чувствовала под подушечками пальцев тонкие косточки и едва заметные шрамы — следы ритуалов и самопожертвования, о которых Лаума никогда не говорила вслух. Знание, полученное через прикосновение, пьянило сильнее любого мондштадского вина из одуванчиков. Хотелось снова подняться выше, скользнуть по запястью, где под бледной кожей билась голубая жилка, ощутить пульс самой жизни, текущей в этом святом создании. Жрица не отстранялась — ее рука, до этого перебиравшая волосы, вдруг скользнула вниз, очерчивая линию уха, и кончики прохладных пальцев невесомо коснулись виска, снимая напряжение, скопившееся там тугим узлом, а после — двинулись ниже, нежно очерчивая линию челюсти. Нефер закусила губу почти до крови, чтобы не дать вырваться невольному стону. Это было неловко. Это было слишком. Обе они замерли на грани, боясь нарушить хрупкое равновесие. Нефер, сгорая от внутреннего жара, отчаянно хотела прижаться щекой к ладони Лаумы, потереться об нее, как это обычно делает Ашру, выпрашивая ласку, но гордость держала ее в железных тисках. Лаума же, ощутив безмолвную мольбу, исходящую от напряженного тела на ее коленях, колебалась, не зная, дозволено ли ей, служительнице далекой и холодной Луны, дарить столь земное, человеческое утешение той, кто привыкла кусать протянутую руку. Единственным звуком в тишине комнаты оставалось дыхание — теперь сбившееся и общее на двоих, и тихий шорох ткани, когда Нефер, повинуясь нелепому отчаянному порыву, все же прижалась щекой к тыльной стороне ладони жрицы. Холодная кожа действовала как лучший компресс для воспаленного разума. Хозяйка Куратория, чье тело привыкло к сухой жаре пустыни и вечному напряжению готовности к любой опасности, вдруг ощутила, как внутри разжимается тугая пружина. Пальцы же продолжили свое изучение: начали медленное, почти исследовательское путешествие, скользя вдоль тонких фаланг жрицы, очерчивая линию жизни на ладони, будто пытаясь прочесть там судьбу, не записанную ни в одном звездном атласе. Каждое касание было наполнено жадным, невысказанным голодом — так путник, умирающий от жажды, не может напиться, припав к источнику. Жрица, привыкшая исцелять наложением рук и благословлять коленопреклоненных верующих, оказалась совершенно не готова к тому, что ее собственную руку будут исследовать с таким трепетным, почти благоговейным и одновременно собственническим вниманием. В этом жесте было мало от почтительности к Голосу Лунного Гимна, но пугающе много — от простой земной женщины, ищущей тепла. Дыхание Лаумы сбилось, когда большой палец Нефер невесомо погладил чувствительную кожу на внутренней стороне запястья, там, где билась жизнь. Ей следовало бы отнять руку, напомнить о дистанции и приличиях, о том, что она — символ непорочности, а Нефер — королева теней. Но вместо этого пальцы дрогнули и, повинуясь ответному импульсу, слегка сжали ладонь пустынницы в робком неумелом движении, выдающем с головой: святая дева нуждалась в этом приземленном тепле не меньше, чем змея — в прохладе. Нефер почувствовала ответное пожатие, и сердце пропустило удар. Иррациональный страх мгновенно поднял голову: слишком хорошо. Чересчур идеально. В Нод-Крае за такой комфорт обычно всаживают нож в спину. Недоверчивый взгляд резко впился в спокойное лицо над собой, выискивая тень насмешки или корысти. — Ты всегда ищешь подвох, — наконец произнесла жрица, безошибочно считывая перемену в настроении своей необычной ноши. В ее тоне не было упрека, лишь мягкая печаль древнего леса, наблюдающего за пугливым зверем. — Профессиональная деформация, — парировала Нефер, не смыкая глаз, хотя на секунду ей захотелось снова спрятаться в спасительную темноту. — Если перестану искать подвох, я стану трупом. Или, что еще хуже, банкротом. — А если подвоха нет? — Лаума чуть наклонила голову, и ее ветвистые рога отбросили причудливую тень на хмурое лицо. — Если это просто… дар? — Бесплатные дары — самые дорогие, — буркнула Нефер и переплела пальцы еще крепче, будто боялась, что жрица растворится в воздухе, как лунный свет на рассвете. — Обычно за них приходится расплачиваться душой или, как минимум, услугой по устранению конкурентов. — Мои конкуренты — лишь тьма и невежество, — улыбка Лаумы стала едва заметной, но от этого еще более теплой. Свободной рукой она осторожно провела по лбу, поправляя челку, и пальцы спустились к уголку глаза, где, казалось, все еще залегли тени недавней битвы. — Говоря о тьме… Атмосфера неуловимо изменилась. Игривость уступила место заботе целителя. — Твои глаза, — голос Лаумы стал серьезнее, в нем прозвучали нотки той святой заботы, от которой у Нефер обычно сводило зубы, но сейчас почему-то хотелось свернуться калачиком, и тревоги, смешанной с чем-то личным и болезненным. — Не болят? Свет не кажется слишком ярким? Ягода говорила, ты вчера весь день сидела с задернутыми шторами. Изумрудная радужка встретилась с безмятежным взглядом Лаумы. Вблизи ее лицо казалось еще более нереальным: слишком чистая бледная кожа, слишком мягкий свет в голубых глазах с розоватым отливом, и слишком нелепые, но очаровательные рога, которые так хотелось потрогать, но Нефер знала, что это табу. Слишком много было «слишком» в этой невыносимо притягательной жрице. Признаваться в слабости было не в ее правилах, но лгать под этим проницательным чистым взглядом, будучи пойманной в ловушку нежных прикосновений, язык не поворачивался. — Немного режет, когда смотрю на солнце, — честно призналась она, что само по себе было событием экстраординарным. Обычно Нефер отвечала «все в порядке», даже если истекала кровью. — Но сейчас… вполне терпимо. Нефер чуть приподнялась на локтях, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Теперь их разделяли считанные сантиметры. Лаума же нахмурилась — лицо приняло сосредоточенное выражение лекаря, проводящего осмотр. Жрица наклонилась ниже, всматриваясь в глаза и ища признаки покраснения или мутности. Близость кружила голову похлеще любого яда, а паранойя отступила, оставив место какому-то щенячьему восторгу и желанию вытворить глупость. — Нужно быть осторожнее, — серьезно наставляла Лаума, не замечая, как расширились чужие зрачки. — Если почувствуешь жжение или пелену, немедленно скажи мне. Зрение — это дар, который нельзя… — Знаешь, — перебила ее Нефер, и голос внезапно стал ниже, приобретая бархатистые вкрадчивые нотки, которыми она обычно обволакивала клиентов перед тем, как ободрать их как липку. — Я тут подумала… Может, мне стоило оставить все как есть? Лаума резко отпрянула на пару сантиметров, моргнув в недоумении. Вся ее врачебная серьезность пошла трещинами. — О чем ты говоришь? Слепота — это тяжкое бремя, Нефер. Ты не можешь желать… — Ну, посуди сама, — Нефер лениво потянулась, как довольная кошка, не выпуская, однако, руку жрицы из своей, и хитро прищурилась. — Если бы я осталась незрячей, тебе пришлось бы взять на себя полную ответственность. Водить меня за руку, кормить с ложечки, описывать закаты… А главное — я могла бы на законных основаниях требовать, чтобы ты была моими глазами. И, судя по всему, телом тоже, ведь кто-то должен оберегать беспомощного босса от углов столов. Лаума замерла. Смысл слов доходил до нее с очаровательной задержкой. Сначала на лице отразилось искреннее возмущение нелепостью предположения, затем — осознание подтекста, и, наконец, щеки «безупречной посланницы Морозной Луны» залил густой, совершенно человеческий румянец. — Это нерационально! — выпалила она, запинаясь и теряя свой высокий слог от растерянности. — И совершенно невозможно! У меня есть обязанности перед Детьми Морозной Луны, я не могу работать… поводырем на полную ставку! И вообще, это чистой воды шантаж! — Нет, всего лишь бизнес-предложение, — Нефер не смогла сдержать смешок, наблюдая, как величавая жрица превращается в смущенную девчонку. — Но раз ты отказываешься, придется довольствоваться малым. — Малым? — переспросила Лаума, все еще пытаясь вернуть самообладание и безуспешно стараясь высвободить руку, которую Нефер теперь держала двумя своими, прижимая к груди. — Просто смотреть на тебя, — выдохнула Нефер, и на этот раз в ее голосе не было ни капли иронии. Шутка испарилась, оставив голую, неприкрытую правду. — Потому что, если честно… когда я открыла глаза после той кромешной тьмы, первое, что я захотела увидеть — это не солнце и не горы моры. А твои невозможные рога. Повисла звенящая пауза. Лаума, чье красноречие обычно текло плавным, кристально чистым ручьем, способным утешить вдову и усмирить разъяренного зверя, вдруг обнаружила, что ее словарный запас иссяк. Великая библиотека мудрости Детей Морозной Луны, хранящаяся в ее голове, оказалась абсолютно бесполезной перед простым, почти детским признанием одной из самых опасных женщин Нод-Края. Слова о божественном предназначении, о величии небесного светила или о бренности плоти застряли где-то в горле тяжелым комом. Вместо подобающей проповеди или мудрого наставления, Лаума лишь открывала и закрывала рот, напоминая растерянную рыбу, выброшенную на берег, а ее бледные щеки стремительно наливались цветом, соперничающим с закатным солнцем над барханами. Зрелище было настолько редкое — смущенная жрица, потерявшая опору под ногами, — что Нефер, несмотря на усталость, почувствовала прилив какого-то мстительного торжества. «Один-ноль в пользу грешников», — пронеслось в голове хозяйки Куратория. — Рога… — наконец выдавила она предательски дрогнувшим голосом, что поднялся на октаву выше обычного. Лаума попыталась придать лицу выражение благочестивой строгости, но вышло лишь очаровательно-растерянно. — Это всего лишь костные наросты, Нефер. Наследие древней крови, не несущее в себе эстетической ценности для… человеческого восприятия. Смотреть на них — все равно что разглядывать сухие ветки в лесу. — В лесу много веток, но ни одна из них не растет на голове у святой, которая пахнет морозной ночью, — спокойно ответила Нефер, наслаждаясь тем, как краска заливает даже кончики заостренных ушей Лаумы, и решила добить ее иронией: — К тому же, я всегда подозревала, что они служат антеннами для связи с Селестией. Или, может быть, ты вешаешь на них фонарики во время праздников? Ягода была бы в восторге. — Нефер! — выдохнула жрица, разрываясь между возмущением и неловкостью. — Что за кощунство! Я не вешаю на них фонарики! Это орган чувств, символ связи с… Договорить она не успела. Нефер поспешно поднесла чужую руку — ту, которую все это время держала в плену своих пальцев — к лицу. Жрица затаила дыхание, наблюдая за полным странной торжественности жестом, и замерла, как олененок, попавший в луч света, а ее широко распахнутые глаза с невероятным доверием следили за приближающимся лицом. Нефер едва ощутимо коснулась губами костяшек ее пальцев. Мимолетное касание сухих горячих губ к прохладной коже, от которого у жрицы внутри все перевернулось и сладко заныло. — Тебе идет этот цвет, — пробормотала Нефер, глядя на пунцовые щеки сквозь полуопущенные веки. Усталость, ненадолго отступившая перед азартом, навалилась с новой силой, прижимая вдруг отяжелевшее тело к дивану мягкой, но тяжелой лапой. — Напоминает о том, что даже святые сделаны из плоти и крови. — Но я никогда не утверждала обратного, — Лаума попыталась вернуть себе самообладание, хотя ее голос все еще звучал подозрительно мягко. Она кашлянула, стараясь прочистить горло от неуместных эмоций. — И тебе не следует делать выводы, основываясь на физиологических реакциях организма на стресс. — Стресс? — уголок губ Нефер дернулся в ухмылке. — Так теперь это называется? Буду знать. Запишу в свой словарь эвфемизмов рядом с «альтернативным заимствованием» Ягоды. Лаума, не найдя подходящих слов, тяжело вздохнула — но в этом было столько тепла, что им можно было бы обогреть весь заснеженный лагерь Детей Морозной Луны. — Спасибо, — еле слышно выдохнула Нефер прямо в кожу руки, прикрывая глаза. — За то, что не ушла. Пожалуй, еще за то, что твои рога не светятся в темноте. Это мешало бы спать. Уголки губ жрицы сами собой поползли вверх в нежной, немного грустной улыбке. Лаума с теплотой смотрела на женщину, лежащую у нее на коленях: острую на язык и такую сложную, израненную и невероятно сильную, — и понимала, что все ее заповеди о беспристрастности только что рассыпались в прах. — Спи уже, — проворчала Лаума тише шелеста листвы, но пальцы свободной руки, вопреки строгим словам, снова вернулись к волосам пустынницы, очерчивая успокаивающие круги. — Пока я не передумала и не попросила Ягоду принести счет за услуги сиделки. — У нее все равно нет пера, — сонно пробормотала Нефер, окончательно проваливаясь в дремоту, окутанную запахом леса и ощущением чужой ладони в своей. — Я его надежно спрятала. И если где-то на шкафу сидел черный кот, презрительно щурясь на двух глупых двуногих, то он, по крайней мере, имел достаточно такта (или был достаточно сыт украденной сушеной рыбой), чтобы промолчать. А в дверь пока никто не стучал. Пока что этого было достаточно.