Стажер с приветом

После ухода урагана по имени Тарталья и его нового, неудобно наблюдательного спутника, кабинет погрузился в гулкую тишину. Сяо остался стоять у стекла. За окном дождь превратился в морось, смазывающую город до состояния акварельного этюда. Но он не видел города. Перед его внутренним взором стояли два образа. Первый – страницы блокнота. Короткие, как удары кинжалом, фразы. «Страх оказаться недостаточно». «Власть как компенсация». И эти наброски – не украшений, а глаз. Испуганных, жадных, пустых. Стажёр (нет, Вэй, надо помнить фамилию, дистанцию) посмотрел не на товар. Он посмотрел сквозь него. И увидел то, что Сяо, со всеми его отчётами и анализом рынка, предпочитал не замечать: гнилую, дрожащую сердцевину за лоском. Это было… безжалостно. И чертовски точно. Второй образ – сам Итэр Вэй. Расслабленная поза в кресле, этот раздражающий полунамёк на улыбку. И волосы. Эти дурацкие, длинные, пшеничные волосы, которые он, кажется, специально позволил упасть на плечо, будто бросив вызов всему, что олицетворял этот кабинет: порядку, контролю, безупречности. Сяо почувствовал, как подушечка его большого пальца снова находит знакомую точку на суставе указательного. Давит. Он заставил руку опуститься. Не упустите суть, – сказал он ему утром. И что сделал Вэй? Он не просто ухватился за суть. Он вывернул её наизнанку, показав всё самое неприглядное. И сделал это с видом человека, разгадавшего простенький ребус. Раздражение, острое и знакомое, подкатило к горлу. Оно всегда приходило, когда контроль давал трещину. Когда в безупречный механизм его дня вклинивалось что-то непредсказуемое, яркое, живое. Как Тарталья. Как… этот стажёр. Но под раздражением шевелилось нечто иное. Тревожное, щемящее любопытство. Как он это сделал? Как можно за несколько часов увидеть то, на что другие тратят недели, и даже не понять, что совершил нечто из ряда вон? Уверенность Вэй была не наглой. Она была… естественной. Как дыхание. Как будто видеть сокровенное – его обычное состояние. И этот взгляд. Медовый, спокойный, но не пустой. В нём была глубина, которую Сяо поймал на мгновение, когда тот говорил о «тени». В этой глубине не было насмешки. Была констатация. И это пугало больше всего. Потому что Сяо Ли сам был мастером по констатации фактов. Но его факты касались цифр, трендов, коэффициентов. Факты Вэй касались душ. Он резко развернулся от окна и сел за стол. Рука потянулась к внутреннему ящику, где лежал старый, потёртый кожаный чехол. В нём – серебряная зажигалка с гравировкой. Подарок отца на пятилетие. Единственное, что от него осталось. Он не закуривал, не позволял себе такой потери контроля. Он просто перебирал холодный металл пальцами, чувствуя резкую гравировку – стилизованное дерево. Символ жизни, которую отрезали. Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он мгновенно положил зажигалку в карман пиджака, лицо снова стало гладкой, бесстрастной маской. — Ли, ты как после шторма? – Тарталья заглянул в кабинет, держа в руках два бумажных стаканчика. Он протянул один Сяо. — На, держи. Капучино с тройной порцией успокоительного (сахара). Для нервов. — Я в порядке, – отозвался Сяо, но взял стаканчик. Тепло обожгло ладонь, заземляя. — Не похоже, – Тарталья уселся на край стола, игнорируя убийственный взгляд. — Я его увел, а ты тут стоял, как монумент собственным сомнениям. Что он такого сказал? — Он выполнил задание, – сухо ответил Сяо, отпивая кофе. Слишком сладко. Как всегда. — Выполнил? Ли, по тебе видно, он не выполнил, а взорвал задание. И тебе это не понравилось. Или, наоборот, понравилось, и ты этого боишься. – Тарталья ухмыльнулся. — Он интересный парень, твой стажёр. Смотрит на макет «Диониса» и говорит: «Здесь слишком много радости. Это неестественно. Вино – это ещё и забвение. Где тень?» Прям как ты, только… снаружи. Сяо резко поднял глаза. — Он ничего на меня не похож. — Конечно, нет, – Тарталья парировал с наигранной лёгкостью. — Он носит свои нервы как украшение, а ты – как бронежилет. Он говорит то, что думает, а ты думаешь то, что никогда не скажешь. Идеальные противоположности. Самые взрывоопасные. – Он допил свой кофе и смял стаканчик одним точным движением. — Просто совет от друга: не пытайся его сломать под свой шаблон. Из него получится дерьмовый копирайтер. Но, возможно, чертовски гениальный… что-то ещё. Подумай об этом. Он оттолкнулся от стола и направился к двери, оставляя за собой шлейф беспорядка и неудобных истин. — Тарталья, – остановил его Сяо. Тот обернулся, брови вопросительно поползли вверх. — Он… Вэй. Он действительно это увидел? В макете? Тень? Тарталья улыбнулся, но на сей раз улыбка была без привычной легкости. Почти грустной. — Увидел. С первого взгляда. Как будто читал инструкцию. Будь осторожен, Ли. Такие, как он, имеют привычку видеть то, что мы прячем даже от самих себя. Дверь закрылась. Сяо остался один. Слова Тартальи отдавались эхом в тишине. Видеть то, что мы прячем…

Вечером, уже дома, в своей безупречно чистой, минималистичной квартире, он стоял под ледяным душем, пытаясь смыть с себя остатки дня. Но образы не уходили. Страницы блокнота. Золотые волосы. Фраза: «Они продают иллюзию неуязвимости». Его взгляд упал на собственное отражение в матовом стекле душевой. Высокий, собранный мужчина с идеальной осанкой. Арт-директор «Aeterna Lux». Сяо Ли. Идеальная иллюзия неуязвимости. Он резко выключил воду. Дрожь, которую он почувствовал, была не от холода. Обернувшись полотенцем, он вышел в спальню, где на прикроватной тумбочке лежал телефон. Экран мигал — пропущенный вызов от Гань Юй и следом сообщение: «Братец, ты поел? Мы с Ху Тао наготовили, можем привезти. И… с тобой всё в порядке?» Капли воды падали с его волос на экран. Он взял трубку, и его голос, отвечая, снова стал ровным, тёплым, идеально контролируемым. Таким, каким он должен был быть. — Всё в порядке, Юй. Просто… устал. Не беспокойтесь. Но, положив телефон, он снова почувствовал тот едва уловимый зуд подушечки большого пальца. Он сел на край кровати, проводя рукой по лицу. И поймал себя на мысли, что ждёт утра. Не для того, чтобы утонуть в работе. А чтобы снова увидеть тот взгляд. Медовый, спокойный, видящий насквозь. Чтобы проверить – что он увидит в нём завтра? И это ожидание, тихое и необъяснимое, было страшнее любого раздражения.