Стажер с приветом

Воздух в «Aeterna Lux» на следующий день после визита Люмин казался Итэру другим. Не просто стерильным, а словно электризованным невысказанными словами, которые его сестра оставила висеть в кабинете Сяо, словно невидимые мины. Сяо Ли за своим стеклянным барьером выглядел, как всегда – собранным, холодным, безупречным островком порядка в бурлящем офисе. Но Итэр, чьим второй профессией было замечать сбои в идеальных системах, начал ловить эти самые сбои. Мелкие, почти невидимые, но оттого ещё более раздражающие. Первый сбой случился в десять утра. Итэр отправил на согласование доработанный файл с «пером-оперением». По их негласным правилам этой странной холодной войны, ответ, будь то разгромная критика или молчаливое одобрение, должен был прийти не раньше вечера, а то и на следующий день. Сяо выдерживал паузы, как самурай. Ответ прилетел через двадцать минут. Сухой, деловой, но... без единой правки. «Утверждаю. Готовьте презентационные материалы». Это было неестественно. Как если бы часовой механизм вдруг начал тикать вполовину быстрее. Второй сбой произошёл после обеда. Итэр, уставший от напряжённого вглядывания в пиксели, потянулся, и его суставы хрустнули с неприличной, пулемётной отчётливостью в тишине, нарушаемой только стуком клавиатур. Он тут же опустил руки, сделав вид, что поправляет свитер, но краем глаза поймал движение в кабинете. Сяо на секунду оторвал взгляд от монитора. Не оценивающий. Не раздражённый. Констатирующий. Будто занёс в невидимый протокол: «стажёр устал. Факт № 247». И тут же, не меняя выражения, вернулся к работе. Никакого замечания. Просто... зафиксировал. Итэр почувствовал, как по спине пробежали противные мурашки. Не от страха. От осознания, что за ним наблюдают с новой, непонятной целью. «Он что, составил на меня досье и теперь изучает повадки?» – пронеслось в голове с привычной язвительностью. Но под ней зашевелилось что-то иное – щекочущее нервы, опасное любопытство. Таким же холодным азартом его когда-то наполняли действительно сложные задачи в университете, те, что ещё никто не мог решить. Сяо Ли неумолимо превращался из надменного начальника в живую, головоломную проблему. И эта проблема начала вести себя не по прописанному сценарию. К концу дня Итэр поймал себя на том, что сам ищет эти аномалии, как фанат ищет пасхалки в фильме. Задержится ли Сяо, если задержится он? (Задержался, причём явно без реальной необходимости – просто сидел, уставившись в окно на темнеющий город). Проигнорирует ли его колкое замечание насчёт нового, идиотского приказа по дресс-коду, брошенное вскользь Тарталье, но наверняка долетающее до кабинета? (Промолчал. Только губы сжались чуть плотнее, а указательный палец правой руки начал своё методичное, разрушительное движение – тереть сустав большого пальца, пока он думал, что его никто не видит). Это было невыносимо. Новый уровень контроля, куда более изощрённый. Раньше Сяо контролировал его работу. Теперь, похоже, он взялся контролировать его состояние. И делал это с убийственной, молчаливой эффективностью. И самое противное – это работало. Итэр ловил себя на том, что внутренне настраивается на эти микро-сигналы, ждёт их. Они стали их тайной, бессловесной системой коммуникации, гораздо более интимной, чем любые совещания. Вечером, уже в своей квартире, Итэр стоял у окна, глядя на бесконечные огни Ли Юэ, и не мог отделаться от навязчивого вопроса. Почему его это так цепляет? Почему не просто бесит, а заставляет раскладывать по полочкам каждое движение этого человека, будто от этого зависит исход войны? В голове, непрошено, всплыл образ. Не Сяо. Люмин. Её рука, легонько щёлкая его по лбу в детстве: «Перестань хмуриться. Они не видят, что ты — золотой. Но я-то знаю». Что она сказала ему там, за стеклом? Итэр видел только движения. Как она наклонилась, сократив дистанцию до неприличной для разговора с незнакомцем. Как её губы шевельнулись, произнося что-то только для Сяо. Он видел, как спина Сяо стала прямой, как доска, как пальцы на секунду вцепились в край стола, побелев в суставах. Это был не светский жест. Это была передача. Интеллектуального груза. Какого? Люмин знала его слабые места лучше, чем он сам. Значит, она могла... вскрыть какой-то шов? Дать Сяо ключ? Не предупредить – она не нянька. Но охарактеризовать. Снабдить его неким определением, ярлыком, который заставит пересмотреть стратегию. И этот ярлык, что бы он ни был, явно сработал. Потому что с тех пор Сяо смотрел на него не как на раздражающую переменную, а как на... на что? На хрупкий артефакт, требующий особого обращения? На бомбу с часовым механизмом, чьи провода теперь нужно аккуратно перебирать, а не перерезать? Итэр резко отвернулся от окна, словно мог отгородиться от этой мысли. Вот оно. Ключ не в словах, а в эффекте. Люмин что-то бросила в тихие воды его ледяного пруда, и пошли круги. Сяо стал действовать иначе. Не как босс, а как человек, получивший секретную инструкцию по обращению со сложным и опасным оборудованием под названием «Итэр Вэй». Он начал учитывать его состояние, его реакции. И это было в тысячу раз страшнее любой явной вражды. Потому что против открытого конфликта была броня сарказма. А против этой тихой, беззвучной корректировки курса – защиты не существовало. Это была атака на неприкосновенность его внутренней территории, и он даже не знал, каким оружием воспользовались. Это осознание обожгло душу. Все его защитные системы взвыли сиреной. Интерес – это опасно. Интерес к тому, кто видит больше, чем должен, – смертельно. Интерес к тому, чьи действия теперь невозможно предсказать, потому что они основаны не на правилах, а на неизвестном тебе знании о тебе самом, – это крах всей системы безопасности. И в то же время... в самой глубине, под всеми этими тревожными сигналами, буравил холодный, чистый интерес. Это было первое за долгие годы, что не было скучным. Он взял телефон. Выбрал единственный номер, на который можно было позвонить с такой ерундой. — Скара. Ты жив? — Умираю от творческого запора. Что случилось, Золотой мальчик? Попал под горячую руку своего ледяного куратора? – голос друга был привычно окрашен ядом и скукой. — Гипотетический вопрос, – начал Итэр, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Есть сложная система. Замкнутая, с кучей защит. Ты думал, что будешь её ломать из спортивного интереса. А она... начинает адаптироваться. Не под тебя. А... с оглядкой на тебя. Чтобы система не треснула. Что это? На том конце провода повисла пауза, полная незримого курения. — Звучит как симптом профессионального выгорания. Или прелюдия к очень дурному роману, – наконец выдавил Скарамучча. — Это, случаем, не про твоего директора-киборга? — Я ничего не говорил. — Естественно. Ладно, слушай сюда, Вэй. Тут два варианта, оба дерьмовые. Первый: он тебя готовит к увольнению с особым цинизмом, подогревая интерес, чтобы потом грохнуть с высоты. Классика. Скучно. Второй... – Скара сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Он сам не в курсе, что играет не в свои ворота. И это, чёрт побери, интереснее. Но для тебя – опаснее вдвойне. Потому что играть с тем, кто не знает правил своей собственной игры – вернейший способ в итоге остаться с носом. Или влюбиться. Что, по большому счёту, одно и то же. Итэр не ответил. Он просто положил трубку, отрезав язвительный смех Скары. Слова друга повисли в тишине комнаты, как тяжёлый, отравленный дым. «Сам не в курсе». «Влюбиться». И тут до него дошла самая пугающая часть правды. Ему было интересно именно это. Не взломать систему. Увидеть, как система даёт сбой сама из-за него. Наблюдать, как идеальные шестерёнки начинают прокручиваться вхолостую, издавая новый, не прописанный в инструкции звук. Это был новый, головокружительный уровень игры. А самая опасная её часть заключалась в том, что Итэр больше не мог сказать с уверенностью, кто здесь цель, а кто – охотник. И от этой мучительной неопределённости, вопреки всем законам самосохранения, по его жилам разливалось давно забытое, пьянящее чувство – ожидание. И ещё, поймал он себя на мысли, проваливаясь в короткий, тревожный сон, ему впервые за много-много лет не было скучно. А это ощущение оказалось куда страшнее любой ярости самого Сяо Ли. Отлично, отказываемся от кофе. Давайте найдем более тонкий и соответствующий характеру Сяо жест — косвенный, но заметный. Вот переписанный вариант сцены с его точки зрения без кофе, но с другим, более профессиональным, но всё же личным жестом: Тем же вечером, в своей безупречно чистой квартире, Сяо Ли стоял перед окном, но не видел города. Его пальцы сжимали холодный металл зажигалки в кармане пижамных брюк. В голове, против его воли, прокручивался день. Не цифры отчётов, не планы по «Фениксу». Детали. То, как Вэй в три часа дня резко откинулся в кресле, провёл руками по лицу и замер, уставившись в пространство перед собой с таким выражением, будто пытался разглядеть ответ на стене. Выражение не раздражения, а глубокой, почти физической усталости от необходимости думать. Сяо тогда, не отрывая взгляда от своего экрана, нажал клавишу, отправив запланированное на завтра письмо с напоминанием о дедлайне в архив. Бессмысленный жест. Никто этого не заметил. Но он освободил завтрашнее утро. То, как Вэй сегодня ни разу не пошутил. Вообще. Ни одного колкого замечания в сторону коллег, ни одной саркастичной реплики в ответ на идиотский мем, который Тарталья прислал в общий чат. Он был сосредоточен. Слишком сосредоточен. Как человек, который пытается не думать о чём-то, сжимая тисками собственные мысли. Он пытается не думать о том, что вы задели его, – прошелестел в памяти голос Люмин Вэй. Низкий, уверенный, не оставляющий сомнений. Сяо почувствовал, как сустав указательного пальца под подушечкой большого начинает жечь. Он усилил давление. «Задели». Какое глупое, ненаучное слово. Он не «задевал». Он осуществлял управление. Контроль качества. Стажёр показал нестандартные результаты – он скорректировал методы наблюдения. Всё логично. Всё по протоколу. Но почему тогда сегодня, когда Вэй, разговаривая с дизайнером из соседнего отдела, на секунду рассмеялся, коротко, глухо, Сяо почувствовал не раздражение от нарушения тишины, а... облегчение? Почему он утвердил концепцию за двадцать минут, не вдаваясь в привычный трёхчасовой разбор? Почему он заметил эту усталость и бездумно отложил на завтра своё же письмо, освободив график... кому? Себе? Или ему? Он заставил себя отпустить зажигалку и сесть за компьютер. Работа. Работа всегда была якорем. Он открыл файл с «пером-оперением» – той самой концепцией, которую Вэй доработал после их разговора. Элегантной, точной, глубокой. И его пальцы, будто помимо воли, потянулись не к мышке, а к чистому листу на столе. Он взял карандаш. Он не рисовал. Он просто водил грифелем по бумаге, выводя абстрактные линии. Они складывались не в логотип, не в эскиз. Они складывались в знакомый, раздражающий силуэт: наклонённая над столом голова, прядь светлых волос, падающая на щёку... Сяо резко отшвырнул карандаш. Он встал и снова подошёл к окну, сжимая руки за спиной так сильно, что кости хрустнули. Он не менял своего поведения. Он просто стал более эффективным менеджером. Учёт психологических факторов для повышения продуктивности подчинённого – стандартная практика. Всё. Тогда почему этот «психологический фактор» не выходил у него из головы с того момента, как Люмин Вэй ушла, оставив после себя этот странный, тёплый и тревожный осадок? Почему он помнил не её слова, а выражение лица Итэра, когда та вошла – эту редкую, незащищённую улыбку, которую он видел всего раз, да и то мельком? «Берегите его. Он прочнее титана и нежнее стекла». Сяо закрыл глаза. Его палец снова нашел сустав. Тер. Тер. Тер. Он не собирался ничего «беречь». Он собирался получить от стажёра максимальный профессиональный результат. И если для этого нужно было... учитывать его странные привычки, его молчаливые дни, его взгляд, который иногда становился пустым, как в той книжной лавке – то он будет их учитывать. Как инженер учитывает коэффициент трения. Как химик – температуру реакции. Это был просто новый набор переменных в уравнении под названием «Проект Итэр Вэй». Ничего личного. Никаких «задело». Только холодная, безупречная логика. Он повторял это про себя, как мантру, пока не убедил собственное дыхание стать ровным, а сердце – биться в привычном, отмеренном ритме. Но когда он ложился спать, последним образом перед сном было не перо «Феникса». Это был жест. Его собственный палец, нажимающий клавишу «Архивировать» на письме, которое никому, кроме него, не было нужно. Бесполезный, тихий жест, которы не менял ничего и в тоже время всё. И ощущение, что, сделав его, он пошатнул какую-то невидимую, но строгую черту внутри себя. Не ради проекта. Не ради компании. А для того, чтобы в глазах Итэра Вэя, когда он в следующий раз взглянет на него через стекло, не было той самой усталой пустоты, которая заставила Сяо купить в «Пророке» коробку бесполезного ромашкового чая.