Симметрия антиподов

      Середина февраля подобралась слишком быстро.       Увязнув в событиях последних дней, Сонхун даже не заметил, как наступила суббота, вместе с которой пришёл и самый ужасный день в году. День Святого Валентина. День Всех Влюблённых. Тот самый праздник, который ждут не только все парочки, но и счастливые маркетологи, готовые втюхать куски бесполезного розового картона, коробки шоколадных конфет и прочие нежности в блевотно-пастельных оттенках за космические цены.       Сонхун всегда получал много внимания в этот день. Благодаря своей запоминающейся внешности и врождённому обаянию, вокруг него всегда крутилась целая толпа фанаток: одноклассницы и другие девочки из школы дарили ему шоколадки, строили глазки, мило краснея, передавали ровно вырезанные сердечки с посланиями и просили погулять или поужинать после уроков. В те времена Сонхун иногда, имея нужное настроение, встречался с теми, кто был ему хотя бы немного интересен, но дальше нескольких свиданий и неумелых поцелуев в губы дело никогда не заходило.       Всё изменилось на первом курсе университета, когда Сонхун встретил Чан Вонён.       В прошлом году они начали утро праздника в одной постели, обмениваясь сладкими поцелуями и взаимными ласками, а вечером после занятий приехали в очень уютный ресторанчик итальянской кухни, где пили белое вино, ели пасту карбонару и смеялись над глупыми шутками.       В тот день Сонхун чувствовал себя идеальным парнем для идеальной девушки. Вот так и должно быть: тепло, нежно и правильно.       В этом году всё было иначе.       Утро встретило Сонхуна холодной пустотой: никаких коробок с шоколадом на столе, никаких уведомлений и сообщений с кучей сердечек, никаких признаний в любви. Тишина в спальне оглушала своим безразличием.       Оставаться наедине со своими мыслями в квартире не хотелось точно, поэтому Сонхун поехал в университет, несмотря на то, что после Фестиваля им выделили время на отдых, потому что остальные отдыхали на каникулах, пока участники танцевальной битвы века, как шутливо говорили танцоры, вкалывали до потери сознания. Ноги сами по себе принесли Сонхуна в один из тренировочных залов, куда он заранее позвал Рики, чтобы просто не тухнуть в одиночестве. Друг, конечно же, согласился потусить вдвоём между занятиями и встречей с Сону перед тусовкой. Точно, Сонхун иногда забывает, что их мир слишком тесен и герметичен настолько, что все его друзья знакомы с друг другом. И не только.       К счастью, Рики о его состоянии расспрашивать не стал то ли из чувства уважения, то ли из собственной наивности, будучи слишком увлечённым кое-кем другим. За всё время, проведённое вместе, Сонхун не услышал ни слова о том-кого-нельзя-называть и был невероятно рад тому, что хотя бы сейчас может передохнуть от назойливых мыслей.       Наказать своё тело до горящих огнём мышц Рики не позволил, очень кстати предложив прогуляться до кофейни и забрать Сону со смены, чтобы взять по кофе и разойтись до вечера, который обещал быть довольно интересным.       Для противных парочек, поправлял себя Сонхун мысленно, глядя на то, как Сону, хмуря брови, натягивает на голову Рики капюшон безразмерного худи, смахивая снежинки с его волос.       Для тех, кто правда счастлив, думал Сонхун, наблюдая за тем, как Рики обнимает Сону после этого, целуя в лоб, и хихикает, потому что тот начинает возмущаться открытому проявлению чувств прямо на улице средь бела дня.       Когда-то они с Вонён тоже делали так. Не боясь, не стесняясь, держались за руки, прижимались к друг другу, обменивались короткими поцелуйчиками перед началом учебного дня и танцевали на вечеринках в чужих квартирах, забив на всех вокруг.       Когда-то всё было хорошо. Когда-то всё было правильно.       Только одна мысль о том, что он окажется в месте, полном счастливых парочек, празднующих самый отвратительный, по его нынешнему мнению, праздник в году, вызывала у Сонхуна дикий приступ тошноты, а страх того, что там может оказаться Вонён или её подруги, чуть ли не доводила до паники.       А потом Сонхун думал о том, что он будет там. Хисын не мог не быть. Потому что Ю Джимин — подруга Минджон, а где Джимин, там с большой вероятностью окажется и Хисын. Новый поток мыслей, страшный и тревожный, наполнял его голову, разрывая череп.       Придёт ли он один? Или будет с ней? Как они будут смотреть друг на друга?       И самый главный: как ему, Сонхуну, это выдержать?

***

      — Ты же не планируешь весь вечер в углу киснуть?       Если честно, Сонхун не планировал в этот вечер существовать, однако всё равно пришёл туда, куда идти хотелось меньше всего. Радует, что по пути к гостиной не встретилось никого знакомого. Даже дверь открыла не сама хозяйка квартиры, а какая-то другая девушка, которая одарила Сонхуна, пришедшего в компании уже немного повеселевшего от выпитого заранее пива Джеюна, не особо довольным взглядом. Возможно, она была знакома с Вонён, поэтому в курсе произошедшего.       Впрочем, слухи разлетаются по университету слишком быстро. Пора бы уже давно привыкнуть, но Сонхун не любит находиться под микроскопом чужого внимания. Хотелось скрыться в куче людей, знакомых или нет, не так важно — порой затеряться в толпе куда проще, чем сбежать в какое-нибудь тихое местечко и сидеть там, закрывшись от всего мира.       Внутри не так много людей. Всё-таки квартира оказывается не такой большой, однако в гостиной стоит огромный диван, на котором Сонхун замечает несколько парней и девушек со своего факультета, кажется, пару человек с актёрского, за исключением Вонён, ребят с других творческих направлений, которые часто посещают подобные тусовки.       В помещении пахнет цветочными духами, алкоголем и сладким дымом от электронных сигарет. Хочется покурить, но пачка сигарет благополучно забыта дома, поэтому придётся довольствоваться только выпивкой. В принципе, не такая ужасная перспектива.       Джеюн, который притащил Сонхуна сюда, как-то быстро смылся, растворившись среди веселящихся студентов. Наверняка, пошёл искать очередное приключение на этот вечер, потому что оставаться одному в День Всех Влюблённых как-то... ну не очень хорошо. Даже для кого-то, вроде Шим Джеюна, чья моральная составляющая постоянно колебалась туда-сюда. И пусть он не обременял себя статусом чьего-нибудь парня, Сонхуну иногда казалось, что его дорогой друг хочет остепениться. Может быть, когда они закончат университет и выпустятся, Джеюн обзаведётся прекрасной девушкой, в которую влюбиться без памяти, закончив череду бесконечных свиданий и одноразовых встреч в горизонтальной поверхности.       Размышлять о чужой жизни всегда проще, чем задумываться о своей собственной.       Сонхун осмотрел комнату, пытаясь найти какие-то раздражители мнимого спокойствия, но, к счастью, ничего не обнаружил.       Его нет. Слава, блять, богу.       На небольшой кухне почти никого не было. Обменявшись короткими приветствиями с одногруппниками, Сонхун останавливается у островка, осматривает ассортимент, лениво выбирая, от чего у него сегодня поплывёт голова. Обычно парни скупали побольше пива, соджу и виски, но сегодня они тусуются в квартире Минджон, которая всё ещё не показалась, поэтому обнаружилось лишь красное и белое вино, шампанское нескольких видов и ящик лёгких дамских напитков с небольшим градусом, которое предпочитали многие девушки, чтобы быть чуть повеселее, но при этом не напиться так, чтобы полночи после обниматься с унитазом, проклиная всех вокруг.       Выбор пал на красное вино. С шампанского не вставит, а напитки с градусом ниже уличной температуры Сонхун, в целом, не воспринимал, считая лимонадом. Поэтому, взяв за горлышко бутылку, он уже планировал капитулировать в какой-нибудь уединённый уголок, когда стал невольным слушателем посторонних разговоров. По сути, их смело можно было бы пропустить мимо ушей, подумаешь, просто пьяненькие девушки разговаривают, делятся секретами, чуть на повышенных тонах из-за громкой музыки, но знакомый голос и до боли известное имя в диалоге заставляют Сонхуна остановиться неподалёку, спрятавшись за стеной.       — Мы сейчас живём вместе, — это Джимин.       Чуть выглянув, Сонхун видит её в окружении нескольких девушек, стоящих у стены в более отдалённой от общего шума части коридора. Водя трубочкой по дну стакана, она довольно хмыкает:       — Я думала, что каникулы пройдут очень скучно, но, как оказалось, Хисын — отличный сосед.       — И не только сосед, да? — спрашивает одна из них, усмехаясь. Кажется, её зовут Юджин. Остальные подхватывают, начиная расспрашивать.       Сонхун точно не собирается выслушивать подробности чужой личной жизни. Тем более, Джимин и Хисына. Особенно — Джимин и Хисына.       Сжимая в ладони бутылку вина, он покидает своё убежище и проходит прямо мимо компании, не глядя, отчего пугает девушек, которые явно не заметили ни его появления, ни шорохов на кухне, ни других звуков поблизости.       Когда Пак Сонхун пролетает мимо них стрелой, уверенно отдаляясь в самый разгар тусовки, Джимин вдруг замолкает, чувствуя прилив странной неловкости. Юджин и Дживон, стоявшие рядом, судя по всему, трактуют её резкое молчание по-своему, уже строя пикантные догадки о её совместной жизни с Хисыном.       Но Джимин не слышит их поддразнивающих шуток. Её взгляд преследует исчезающую спину Сонхуна, пока где-то на периферии сознания маячит кричащая, мигающая ядовито-красным неоновая табличка «Не влезай — убьёт».       По какой-то причине Джимин более чем уверена, что проблема куда глубже, чем кажется на первый взгляд, как бы нелепо не казалось.

***

      — А вот и ты. Где пропадал?              С тяжёлым сердцем Сонхун валится на диван рядом с подошедшим Сону, которого не было здесь буквально десять минут назад. Молча разделив с ним первые глотки вина прямо из бутылки, нисколько не стесняясь и не парясь по поводу косвенного поцелуя через горлышко, Сонхун морщит нос, когда глотает слишком много.       — Искал вкусняшку на вечер, — наконец буркает Сонхун, облизав губы, — и, как видишь, принёс лучшее из того, что тут можно было найти.       Сону, кажется, его шуток нисколько не разделяет, поэтому в ответ только фыркает, откидываясь на спинку дивана.       — Ты превращаешься в алкоголика. Мне это не нравится, — честно высказывается он, но бутылку не забирает. Сонхун всё-таки не ребенок, обязательно разберётся сам.       Если бы мог, конечно. Пока на горизонте не маячит огненная макушка, то всё вполне сносно, даже почти в порядке.       Сонхуну очень хочется поделиться всем с Сону. Хочется рассказать всё-всё-всё, с самого начала, со всеми подробностями, лирическими отступлениями и важными моментами, но он просто не может. Отчего-то Сонхун на сто процентов уверен, что Сону встанет на сторону Вонён, а не на его, после чего они поругаются прямо на глазах у всех. Такую славу иметь не хотелось. Терять близкого друга — тем более.       Внутри всё дерёт от боли, и Сонхун понятия не имеет, что с этим делать.       Но едва ли он собирается ответить какую-то очередную ерунду для того, чтобы сместить фокус внимания с себя на что-то более поверхностное, как его прерывают:       — Я вас нашёл!       Через толпу — откуда взялись все эти люди?! — пробирается Рики, довольно вежливо расталкивая всех, чтобы подобраться к ним, и наконец-то шлёпается на диван с краю возле Сону, оставляя приветственный поцелуй на его губах.       — И где ты был? — возмущается тот. — Я тебе, вообще-то, писал последние полчаса, а ты даже не удосужился ответить.       Сонхун чуть склоняет голову на бок, наблюдая за развернувшейся перед ним сценой. Интересно, каким образом Рики будет оправдываться? Происходящее звучит и выглядит вполне комично.       — Ну прости-и-и-и, — тянет Рики, пристраиваясь к плечу Сону, и трётся об него, словно нашкодивший щенок, — меня подкинул Юдай-хён, ну, Ёнджун-хён тоже был с нами, технически. Но мы застряли, потому что на улице, если вы вдруг не видели, офигеть какой снегопад. Встряли, короче, — Рики чешет щёку, зевая, и продолжает, — думаю, Кура-нуна оторвёт хёну голову, если они не разгребут снег из-под колёс.       — И ты, как самый верный друг, остался им помочь, — из губ Сону вылетает смешок. Всё же он позволяет Рики обнять себя за талию и укладывает ладонь на его руку, играясь с рукавом безразмерного серого худи. — Только попробуй снова не отвечать мне так долго.       — Да, ты не хочешь знать, что может случиться в таком случае, — вставляет свои пять копеек Сонхун, снова прикладываясь к горлышку бутылки.       Рики наигранно вскидывает брови, укладываясь на плечо Сону поудобнее.       — Надеюсь, сюда потом не приедет злая нуна. Это было бы невероятно.       — Вообще-то, она вполне могла приехать, — говорит Сону, зарываясь свободной рукой в короткие волосы на затылке Рики, и начинает массировать, чем вызывает у того довольные звуки, похожие на мурчание, — они ведь с Минджон знакомы. Слышал, что они одно время ходили в литературный клуб или что-то такое.       Сону, как человек работающий бариста в одной из самых известных кофеен рядом с университетом, знает слишком много людей и слишком много рандомных фактов о них, поэтому услышанное не кажется чем-то странным. И это не значит, что Сону нарочно подслушивает чужие разговоры — просто некоторые говорят очень громко.       — Так они и с Джимин-нуной знакомы, — добавляет Рики.       В этот момент настроение Сонхуна, и так маячащее где-то на уровне городской канализации, улетучивается в никуда.       — Хисын-хён говорил, что они сейчас живут вместе, а он с нуной же прям дружит столько лет, так что...       Сонхун перестаёт слышать, что они говорят дальше. Слова друзей сливаются в одну кучу, смешиваясь с музыкой и чужим смехом на фоне. Смотря на бутылку в своих руках, Сонхун думает о том, что его эти разговоры достали так сильно, что хочется закричать.       Опять эта тема, опять это бесконечное, нескончаемое Хисын плюс Джимин.       Чтобы не думать, Сонхун запивает эту мысль, но вино кажется ещё более кислым, чем несколько минут назад.       — Эй, ты слушаешь?       Голос Сону пробивается сквозь гомон вокруг, и Сонхун заставляет себя глупо моргнуть, возвращаясь обратно на тусовку, и уверенно кивает, изображая подобие невероятной заинтересованности в разговоре, который он даже не слушает. Сону смотрит на него с прищуром, внимательно, словно сканируя, пытаясь уловить фальшь, но, к счастью, Рики отвлекает его каким-то дурацким вопросом. Сонхун, мысленно благодаря того за беспечность, выдыхает, пытаясь успокоиться.       Это просто факт, который нужно принять. Они просто живут вместе, потому что... а разве нужна какая-то весомая причина? Обычно два человека живут вдвоём, если и комфортно с друг другом. Особенно, если они, скорее всего, встречаются.       Сонхун зажмуривается на секунду, очень старается не думать, не представлять, но у него не получается. Бурное воображение рисует до безумия чёткие, почти болезненно кинематографичные картинки: воскресное утро, Джимин на кухне в его, Хисыновой футболке, длинной, доходящей почти до колена, варит кофе в турке, пока сам Хисын стоит сзади, обнимает её за талию, утыкается носом в макушку, что-то шепчет, заставляя её смеяться.       И это выглядит так естественно, так правильно.       Сонхун с силой сжимает горлышко бутылки, всеми силами пытается прогнать эти образы, уничтожить, выжечь из своего сознания, и снова отхлёбывает, надеясь, что вино хоть как-то поможет.       Не помогает.       Выдыхая, Сонхун снова смотрит на сидящих рядом Сону и Рики, которые о чём-то тихонько переговариваются и хихикают. В одной руке Рики держит неизвестно откуда взявшуюся банку энергетика, потому что никакой алкоголь он не пьёт совсем, предпочитая травиться таурином, а в другой — ладонь Сону. Для Сонхуна это счастливое настоящее своих друзей — прям как соль на открытую зияющую рану, поэтому он отводит взгляд в сторону, планируя ретироваться куда-нибудь подальше от этих голубков и побыть в одиночестве.       Сонхун медленно обводит взглядом полную людей гостиную. И вдруг замирает, когда видит знакомую мелькнувшую красную голову, которую никогда ни с кем не путает.       А вот и он. Хисын здесь.

***

      Сонхун не знал, что человеческое сердце способно биться вот так, бешено, хаотично, словно готово пробить грудную клетку и выскочить наружу. Кажется, даже с Вонён так никогда не было, а это уже огромный повод задуматься.       Неужели всё это — настоящее?       Думая об этом, Сонхун сильнее сжимает горлышко бутылки, словно она может удержать его от падения в эту чёрную пугающую бездну, которая, словно вулкан, разверзлась где-то в районе солнечного сплетения.       Хисын и правда здесь. Он появляется у входа в гостиную, всё ещё в пуховике, с порозовевшими от мороза щеками и мокрыми от растаявшего снега волосами. Рядом появляются Ёнджун и Юдай, от которых недавно сбежал Рики. Было ли это пять минут назад? Или десять? Или вообще прошло уже полчаса? Сонхун понимает, что напрочь потерял счёт времени, пропадая здесь, среди кучи знакомых и незнакомых людей на очередной домашней тусовке.       Даже через шум вокруг Сонхун слышит, как Хисын смеётся. Его смех, всегда такой раздражающий и очень громкий, сегодня по какой-то причине даже не бесит, а вызывает кучу непонятных эмоций, собирающихся колючим комком где-то посреди глотки, застревая в ней рыбьей костью, которую так хочется проглотить, но не получается.       Хисын выглядит так, будто он действительно рад быть здесь, рад видеть своих друзей, рад наконец-то отдохнуть от навалившихся трудностей и просто расслабиться, вернувшись в свою обычную, нормальную жизнь.       Сонхун просто смотрит, наблюдает за ним, отмечает детали: Хисын стряхивает с куртки капли растаявшего снега, поправляет воротник, шлёпнув пришедших с ним друзей по спине, и оглядывается по сторонам, словно ищет кого-то конкретного. На мгновение Сонхуну кажется, что их взгляды пересекаются, и внутри что-то загорается, когда на лице Хисына появляется та самая улыбка. Не вежливая, не та, что обычно натягивают в обществе, а самая искренняя, от которой хочется улыбнуться в ответ, если бы не одно но.       Ю Джимин.       Она появляется буквально из ниоткуда, в той же обтягивающей бёдра кожаной юбке и ярко-красном топе, с распущенными волосами и такой же довольной улыбкой. Так улыбаются только тем, кого по-настоящему рады видеть.       Сонхун смотрит на них и не может отвести взгляд. Всё, что он так старательно заталкивал глубоко внутрь весь вечер, всю эту проклятую неделю, все эти месяцы, проведённые бок о бок с Хисыном — всё это поднимается на поверхность, застывая тёмным нефтяным пятном, отравляющим всё живое.       — Замёрз?       Голос Джимин слышен даже сквозь музыку и чужие разговоры. Она касается плеча Хисына, поправляет его куртку, худи под ней, отряхивает остатки снега, и Хисын ей это позволяет. Просто стоит, как послушный ребёнок, и смотрит на неё сверху, улыбаясь.       — Всё нормально, — отвечает он, кивая, — помогал Ёнджуну и Юдаю откопать машину. Прости, что задержался.       Сонхун не уверен, что должен слушать. Почему он вообще так хорошо слышит их, если вокруг шумно, играет музыка, а остальные гости всё ещё громко смеются? Почему никто не может пройти мимо, встать так, чтобы перекрыть ему весь обзор, чтобы у него не было этого дурацкого желания неприлично пялиться?       Но где-то на задворках собственного сознания Сонхун осознаёт, что должен смотреть на них, даже обязан. Сжимая зубы, он заставляет себя смотреть дальше, пытаясь привыкнуть к этой картинке, вшить её в свои мысли, разогнав те, что больше не имеют абсолютно никакого смысла.       Хисын и Джимин. Джимин и Хисын.       Это даже звучит правильно. Выглядит правильно.       Всё в этом мире, в крошечном мире вокруг них, в этой квартире, в этой гостиной, полной пьяных молодых людей, правильно, кроме одного — того, что сильно рвёт его душу изнутри, вынуждая снова прикладываться дрожащими губами к бутылке.       Так правильно, шепчет внутренний голос. Так и должно быть. У него всё хорошо. Он заслуживает счастья. Вы же теперь друзья. Ты должен радоваться за него.       Хисын с Джимин — другой. Спокойный, расслабленный.       Хисын с Джимин — счастливый.       Сонхуну хочется одновременно подойти ближе и убежать куда подальше. Хочется коснуться его вновь, чтобы вспомнить тепло чужой кожи, и напрочь забыть, как выглядит его лицо. Хочется, чтобы Хисын посмотрел на него вот так, как смотрел в коридоре университета — с этой щемящей, такой болезненной нежностью, от которой стыдливо подкашивались колени.       В то же время Сонхун молит всех существующих и несуществующих богов, чтобы Хисын его не заметил, чтобы они ушли, прошли мимо и больше не попадались на глаза.       — Сонхун-а, — сбоку долетает голос Сону, — мы на перекур. Идёшь?       Вернувшись в реальность, в их маленькую вселенную, сложившуюся на этом диване, Сонхун наконец-то замечает обеспокоенный взгляд друга. Он чувствует, что Сону явно переживает, хоть старается не показывать этого перед Рики, который вообще не в курсе ситуации. Сейчас этот момент Сонхуну только на руку.       — Нет, не хочу. Я сиги забыл дома, — в подтверждение своих слов он хлопает по карману джинсов и машет бутылкой, натягивая кривую улыбку. Да, театральности ему, конечно, вообще не занимать. — Тут побуду, идите вдвоём.       Он подмигивает Сону, который пока колеблется, словно хочет сказать что-то ещё, но Рики оживлённо тянет его за руку, что-то шепчет за ухо, и всё же они уходят вместе, затерявшись среди других людей.       Сонхун остаётся один на диване, с вином в обнимку, и его взгляд словно возвращается в исходную точку.       Они переместились ближе к окну, в довольно тихий уголок. Теперь совсем ничего не слышно, даже каких-то обрывков фраз, и Сонхун не знает плохо это или хорошо. Пока что склоняется к первому, пока Джимин не лезет в свою сумочку, висящую на плече, и не достаёт из неё небольшую коробку, перевязанную розовой лентой. Сонхун понимает, что это такое, считывает предназначение праздничной упаковки, чувствуя, как внутри всё холодеет, покрываясь толстенным слоем льда.       Хисын смотрит на эту коробочку в её руках, и на его лице отображаются сразу несколько эмоций, от удивления и растерянности до смущения. Сонхун, кажется, никогда не видел, чтобы Хисын смущался: такое обычно происходит, когда получаешь подарок и внимание от важного для тебя человека.       Это дорогого стоит.       Джимин смеётся, запрокидывая голову назад, её волосы рассыпаются волнами по плечам. Хисын смотрит на неё, когда берёт подарок в руки, даря тёплую улыбку и такой же наверняка заливистый смех, но сейчас Сонхун ничего не слышит. Только видит, и это в миллион раз хуже, потому что ему хочется знать, что Хисын ответил.       Ему понравилось? Он что, не ожидал? Судя по выражению лица, наверное, нет. А Хисын вообще любит шоколад? Или просто показывает такую реакцию, чтобы не огорчить её? Что там у них происходит?       Джимин продолжает что-то говорить, и Хисын немного наклоняется к ней, чтобы лучше расслышать. Она приподнимается на цыпочки, касается губами его уха, и он кивает, улыбаясь ещё шире. А потом она, хохотнув, целует его.       Интересно, всё дело в ракурсе, в том, что он далековато сидит, в лёгкой алкогольной дымке, что заполняет мутной пеленой, мешая мыслить рационально, но куда же всё-таки прижались губы Джимин? К его щеке или к его губам? Оба варианта кажутся равнозначно ужасными, но кто Сонхун вообще такой, чтобы настолько серьёзно переживать об этом?       Ты ему никто. Вы просто друзья, сошедшие с ума, пока работали вместе. Это было вполне закономерно, потому что он — Ли Хисын. Разве есть хоть кто-то, кто не без ума от него? Ты же сам всегда сетовал на это, кривил лицо, а сейчас что? Смотришь на них и хочешь быть на её месте. Какой же ты слабак. Тряпка. Никчёмность.       Сонхун смотрит на руку Джимин, лежащую на плече Хисына, и чувствует, как неминуемо подступает тошнота. Не от отвращения, а от зависти — она липнет к стенкам горла, чешется, колется, напоминая, что у неё, у Джимин, есть полное право касаться Хисына вот так, а у него — нет. Никогда не было и никогда не будет.       Отвернувшись, Сонхун смотрит куда-то вдаль, в толпу незнакомых людей, выцепив взглядом пропавшего Джеюна и какую-то девушку, бредущих в сторону кухни, не расцепляя рук. От этой картины становится ещё хуже, поэтому Сонхун делает ещё глоток вина, но оно уже не лезет. Хочется выблевать всё обратно вместе с тревогой и болью, застрявшей лезвием катаны прямо под сердцем.       В висках начинает стучать. Вокруг шумно: кто-то танцует, кто-то пьёт, курит электронные сигареты неподалёку, накрывая душную гостиную сладким фруктовым запахом, кто-то целуется в углу, словно никого вокруг больше нет, но для Сонхуна весь этот мир, вся эта тусовка, сжимается до одной точки — до той самой подарочной коробочки с розовой атласной лентой в руках Хисына, которая вплавляется в его сознание, в его сетчатку, оставляя в памяти уродливый ожог.       В тот момент внутри Сонхуна что-то умирает. Та самая важная часть, необходимая, как кислород, без которого невозможно дышать. Та самая, которая несмотря ни на что теплилась какой-то хрупкой надеждой на то, что есть возможность как-то исправить, попытаться сделать хоть что-нибудь, что угодно, но шансов нет совсем.       Сонхун ещё раз глотает вино, бунтуя против собственного организма, что уже кричит, отталкивает, чтобы прогнать из головы то осознание, страшное и жестокое именно сейчас, в этот вечер, в эту минуту, но оно всё равно настигает, словно коршун, вгрызается прямо в шею, не позволяя дышать.       Игнорируя предательскую влагу, выступившую в уголках глаз, Сонхун отдаёт бутылку какому-то парню, в которого только что врезался, поднимаясь с дивана, и бредёт в сторону балкона, чтобы немного охладиться, хотя бы немного, и всеми силами сдерживает жалкий порыв обернуться и посмотреть туда снова.

***

      Сонхун толкает стеклянную дверь и вываливается на балкон, жадно хватая ртом морозный воздух. Внутри всё горит, хотя на улице минусовая температура, но он совсем не чувствует холода — только извержение вулкана в груди, который, кажется, ничем не потушить.       К сожалению или к счастью, он тут не один: у перил до сих пор курят его друзья. Парни стоят близко друг к другу, и Сонхун успевает заметить, как Рики, увидев незваного гостя, тут же убирает руку с талии Сону, словно их только что застали за чем-то постыдным. Но им-то двоим нечего стыдиться.       Им всё можно.       — О, Сонхуни-хён, — довольно тянет Рики, но его улыбка пропадает в тот же момент, когда он видит лицо напротив, — ты чего такой хмурый?       Сону смотрит внимательно, слишком внимательно: он всегда так делает, когда пытается понять, что происходит у друга в голове. Обычно Сонхуна это бесит, но сейчас изучающий взгляд, проникающий в самое нутро сквозь толстый слой тающего льда, почти спасает.       — Дайте сижку, пожалуйста, — хрипло просит Сонхун.       Рики сразу лезет в карман, но Сону ловко перехватывает его руку:       — Стой. Подожди меня внутри, ладно?       — Что? Почему? Я только...       — Пожалуйста.       Удивлённо моргнув, Рики посмотрел на Сону, потом — на Сонхуна, но спорить не стал, словно что-то понял и без слов, без лишних объяснений, поэтому кивнул, чмокнул Сону в щёку и скрылся за дверью, прихватив с собой все недосказанности.       Сону достаёт полупустую пачку, протягивает Сонхуну. Тот берёт сигарету дрожащими пальцами, долго не может поджечь кончик, поэтому Сону помогает, прикуривая от своей собственной. Сам он обычно баловался электронками, предпочитая сладкий фруктовый пар противной горечи, но сегодня решил поддержать своего бойфренда и побыть крутым парнем. Как оказалось, не зря — его дорогой друг электронки не понимал и принимать никак не хотел.       Сонхун затягивается глубоко, закашлявшись, но делает вид, что всё нормально, прислоняется спиной к промёрзшим перилам и упирается нечитаемым взглядом куда-то вверх, пытаясь выцепить хотя бы одну звёздочку, но сегодняшняя ночь беззвёздная и пустая.       Как же до смешного похоже на то, что творится внутри — там тоже ни единого источника света и дальнейшей перспективы на то, что когда-нибудь зажжётся.       — Что случилось?       Вопрос Сону задаёт прямо в лоб, видимо, не планируя ходить вокруг да около, но он так всегда и делал, потому что любил докапываться до сути вещей. Юлить и стараться что-то утаить от него абсолютно бесполезно — Ким Сону прекрасно чувствует эмоции и может считать любую ложь, выданную за полуправду или чистую истину.       Сонхун молчит долго. Сигарета потихоньку тлела между пальцев, а он всё никак не может найти подходящих слов, чтобы начать разговор. Уже давно надо было подойти к Сону и поговорить с ним, рассказать всё-всё-всё, да не было подходящего момента. Хотя, по большей части, винить нужно не недостаток времени, а себя самого и собственную трусость. Всё-таки Сону не был понимающим всё Джеюном с гибким мышлением и плавающей моралью, но он всё ещё оставался близким человеком, а, как выяснил Сонхун, нельзя скрывать что-то очень важное от близких.       — Помнишь, ты как-то говорил мне, что я могу поделиться с тобой всем, что меня тревожит? — осторожно начал Сонхун, затягиваясь.       — Конечно, помню.       Сону полностью повернулся к нему, глядя обеспокоенно, но с тем же теплом, что и всегда. От этого взгляда хотелось одновременно провалиться сквозь землю и броситься в его объятия, лишь бы внутри не было так погано.       — Я... — Сонхун зажмурился, выдыхая дым, — я не знаю, с чего начать.       — Начни с начала. Так вернее всего.       Сонхун посмотрел на огонёк, прежде чем в последний раз затянуться и ткнуть бычок в балконные перила, и глянул на Сону, собираясь с мыслями. Слова встали поперёк горла, но их нужно было вытолкнуть.       Хватит бегать. Хватит врать. Хватит.       — Я изменил Вонён.       Наконец-то он сказал это.       Реакция Сонy была довольно предсказуемой: он застыл, словно не веря в то, что только что услышал. Даже не моргал, глядя прямо в упор.       — Что ты сказал?       — Я изменил Вонён, — повторил Сонхун, выдыхая. В груди всё ещё сдавливало от недостатка кислорода, но второй раз произнести это оказалось чуть легче, чем в первый. Принимать правду такой, как она есть, без прикрас и утаиваний, оказывается, не так уж и сложно, если ты действительно устал врать всем вокруг, — и не один раз. И не с девушкой.       Сону молчал несколько секунд, просто смотря на Сонхуна, которого будто перестал узнавать. На самом деле, он мог списать странное поведение друга на что угодно, но уж точно не на что-то подобное. Сонхун не был из той категории парней, которые способны на измену, которые могут ранить чьи-то чувства и наслаждаться триумфом. Да даже Шим Джеюн никогда не был таким, несмотря на свой привычный паттерн поведения: он приятно проводил время с другими девушками, ходил с ними на свидания, занимался сексом без обязательств и никогда не обещал ни одной из них золотые горы.       В их окружении не было бабников, не было изменщиков в том самом смысле, тогда... что же случилось?       — С кем? — спросил Сону, когда к нему вернулась способность говорить.       — С Хисыном.       Этот выстрел оказался ещё более оглушающим. Балкон погрузился в неловкую тишину, которую нарушали лишь проезжающие внизу машины и музыка изнутри.       Не выдержав, Сону отвернулся и схватился за перила, шумно выдыхая. Несколько секунд, которые тянулись целую вечность, он просто стоял, переваривая услышанное. Какая-то часть его, если честно, даже не была особо удивлена, а, скорее, ошарашена скоростью развития событий, но другая прямо сейчас рвала и метала в желании добиться всей правды.       — И как долго?       Сонхун облизал губы, нервно заламывая пальцы, и упёрся взглядом в холодный бетонный пол, не решаясь посмотреть на друга. Он прекрасно знал Сону, поэтому понимал, что не имеет смысла как-то изворачиваться и искажать реальность. Тем более, а зачем он тогда вообще затеял весь этот разговор?       Сонхун устал врать всем вокруг, включая самого себя. Хоть раз, но нужно поступить правильно и прекратить вести себя как мудак.       — С начала ноября. Хотя, мне кажется, всё началось ещё раньше, — признаётся он, позволяя себе быть честным и продолжать так до самого конца, независимо от того, что случится. Если начал, то обратной дороги уже нет. — Мы готовились к Фестивалю. Тренировались вместе, очень много, ты сам знаешь. И как-то... — Сонхун запнулся, потому что следующая фраза звучала как глупое оправдание, — это просто... случилось.       — Просто случилось?! — вдруг повысил голос Сону, — ты изменял Вонён несколько месяцев, и это просто случилось?       — Я знаю, как это звучит...       — Ты даже не представляешь, как это звучит! — прервав его, Сону вдруг начал ходить туда-сюда, запустив ладони в волосы, оттягивая их, — Вонён приходила ко мне, понимаешь? Она как-то пришла в кафе и спросила у меня, что с тобой происходит, потому что волновалась за тебя, переживала, искала причину, думая, что проблема в ней. Тогда её успокаивал тем, что ты занят, что ты чёртов перфекционист и фанатик, когда дело касается танцев, что ты просто устал, что тебе нужно время. Получается, я врал ей в лицо, да?       Сонхун закрыл глаза, сжав ладони в кулаки. Каждое слово Сону било прямо под дых, но это было правильно, необходимо и сто процентов заслуженно.       Одинокие снежинки продолжали лететь вниз, подгоняемые лёгким ветром, оседали на волосах Сонхуна, сливаясь с ними, но он так и стоял молча, не в силах выдавить из себя хоть что-нибудь. Оправдываться было тупо, поэтому осталось пережить ураган в виде разозлённого Ким Сону, который этим вечером явно не планировал заниматься разбором полётов своего запутавшегося друга.       — Почему ты не рассказал мне об этом раньше?       — Потому что я знал, что ты скажешь.       Потому что боялся, что ты отвернёшься. Что отреагируешь вот так. Что встанешь на её сторону и даже не выслушаешь мою точку зрения. Потому что боялся потерять тебя.       Сону сделал шаг навстречу, перестав дёргать себя за волосы. Было у него, конечно, небольшое желание потаскать Сонхуна за патлы, чтобы кровь прилила к мозгам и активировала их, но это было бы слишком жестоко.       — Ты идиот, в курсе? — сложив руки на груди, начал Сону, приподняв уголок губ. — То есть, ты реально думал, что я отвернусь от тебя? После всего, что мы вместе пережили? Сонхун, мы столько лет дружим. Я видел тебя в самые худшие моменты и знаю, какой ты на самом деле, даже если ты строишь из себя хер пойми кого.       Сонхун чувствовал, как в уголках глаз скапливаются слёзы. Последнее время он слишком часто плачет — так дело не пойдёт. Это уже слишком.       — Я не хотел тебя подводить.       — Ты меня и не подвёл, — вздохнул Сону подошёл ещё ближе, встав напротив, и вгляделся в расстроенное лицо Сонхуна, — ты подвёл Вонён. Ты подвёл себя. Но не меня.       — Но ты же...       — Что я? Зол ли я? Да. В ахуе? В полном. Думаю, что ты сделал херню? Однозначно, — снова прервал Сону, проведя ладонью по волосам, зачесав чёлку назад, — но от этого я не перестану быть твоим другом.       А вот это выдержать уже куда сложнее. Собственно, Сонхун не выдерживает: слёзы наконец срываются с его длинных ресниц, окропляя чуть порозовевшие от холода щёки. Отвернувшись, он попытался скрыть свою слабость, но Сону не позволил, схватив его за плечо, и развернул к себе.       — Эй, эй, посмотри на меня, — когда Сонхун поднял глаза, всё же обратив своё внимание, Сону продолжил, спокойно и мирно, — я никуда не ухожу. Что бы ты ни сделал. В конце концов, ты же никого не убил, да? Остальное всегда можно решить и исправить.       Сонхун просто кивнул, но не смог ничего ответить.       — Иди сюда, — прошептал Сону, улыбнувшись уголком губ, и притянул Сонхуна к себе, обнимая. Крепко, как делал это всегда, когда требовалась поддержка.       Сонхун уткнулся лицом в плечо Сону и разревелся уже в голос. От облегчения, от того, что с плеч рухнул ещё один огромный булыжник, чуть облегчив возможность дышать полной грудью. От того, что его не прогнали отсюда, как преступника, не прокляли, как нерадивого еретика, и не отвернулись, как от мерзкого чудовища.       Это было так ценно именно сейчас.       — Я так боялся твоей реакции.       — Я понимаю, — шептал Сону, гладя его по спине, как маленького ребёнка, позволяя выливать все накопившиеся слёзы.       — Я сделал больно Вонён, очень больно, — продолжал бормотать Сонхун, борясь с предательской влагой, от которой щипало глаза, — ты не... ты просто не представляешь, как мне страшно. Вокруг всё рушится, и я не знаю, как мне быть. И не знаю, заслуживаю ли я...       — Так, даже не начинай, — перебил Сону твёрдо, но без злобы в голосе, делая шаг назад, чтобы разомкнуть объятия. После полез в карман худи за электронкой и затянулся, чтобы немного успокоиться, а потом протянул свою приторную курилку Сонхуну, — ты заслуживаешь только лучшего, как и все мы. Все ошибаются, все совершают тупые поступки, но это не значит, что ты можешь записывать себя в список злодеев.       Сонхун кивнул и, не отказываясь, взял электронку. Он правда не понимал их прикола, предпочитая старую добрую классику, но прямо сейчас химический клубничный пар даже не казался чем-то отвратительным.       — Ты правда... не злишься? — после недолго молчания спросил Сонхун, сделав ещё несколько затяжек, позволяя сладкому пару наполнять лёгкие.       — Злюсь, но не на тебя. Больше на всю эту ситуацию и на то, что я не заметил, как ты страдаешь. Хорошо, что ты всё-таки поделился со мной.       Сонхун глубоко выдохнул, затянулся в последний раз и отдал электронку обратно, краем глаза наблюдая за тем, как Сону курит, выпуская дым в ночное небо.       — Спасибо, что выслушал, — Сонхун облизал губы, на которых осталась небольшая капелька подтёкшей жижи, — мне... мне было важно рассказать тебе об этом. Жаль, что потребовалось так много времени.       Сону кивнул, и после этого они оба замолчали, просто стоя рядом и смотря на город, который, казалось, никогда не спал. В квартире до сих пор играла музыка, смеялись гости, а здесь, на балконе, было настолько тихо, будто время остановилось, давая шанс заземлиться.       — Знаешь, ты сильно изменился, — вдруг сказал Сону. Когда Сонхун посмотрел на него с вопросом, вскинув брови, то он хохотнул и снова затянулся, — ну, раньше ты обычно держал в себе и особо не делился, а сейчас говоришь о своих истинных чувствах и даже плачешь. Это что-то новое, не похоже на тебя. Мне нравится.       Сонхун усмехнулся, чувствуя, как в горле со всей этой приторной клубничной химией возникло и что-то горьковатое — возможно, именно такая на вкус крайняя степень усталости.       — Может быть, это он так на меня влияет.       — Или ты наконец-то перестал бояться быть собой.       Сонхун посмотрел на Сону, замечая искорки в его тёплых глазах и лёгкую улыбку на губах, от которой на душе стало ещё легче.       — Пойдём внутрь. Холодно.              — Ты иди, я догоню, — махнул рукой Сонхун, — дай мне пару минут.       Сону настаивать не стал, поэтому мягко хлопнул его по плечу и скрылся за стеклянной дверью, растворяясь в толпе отдыхающих людей.       Оставаться наедине со своими мыслями, которые жрали изнутри, было уже не так страшно после этого разговора, который Сонхун откладывал в долгий ящик последние недели, наполненные страхами, стыдом и жуткой ненавистью, направленной на себя самого.       Вдыхая морозный воздух, Сонхун поднял голову, всматриваясь в иссиня-чёрное небо, вдруг заметив на нём крошечную звёздочку — слабый огонёк, который едва-едва виднелся на тёмном бархатном покрывале ночи, но уже светил и не давал замёрзнуть, даря надежду.       — Я справлюсь, — прошептал Сонхун, не отводя взгляд от нового ориентира, от точечки на небе, за которую зацепился, — я обязательно со всем справлюсь.       Впервые за долгое время он почти поверил в это.

***

      — Как думаешь, мы правда выглядим как парочка со стороны?       Вопрос должен был привести Хисына в чувства и заставить обратить на себя внимание. Джимин вскидывает бровь в ожидании, продолжая водить трубочкой по дну стакана со своим кофе. Их задерживает только Хисын, перемешивающий сахар в своём огненном латте. Им стоит скорее отправиться к прогретой машине, потому что при каждом открытии входной двери в кофейне ощущается февральский холод.       Эта зима выдалась слишком холодной, было аномально много снега, которого сейчас на улице почти не осталось. Всё застыло в ожидании весны, но несмотря на погоду, Джимин упрямо продолжает носить капроновые колготки и кожаные юбки, называя это настоящим стилем. Холод не пугает её вовсе, как Хисына, который старается утеплиться всеми возможными способами. Только от одного взгляда на Джимин ему хочется одеться ещё теплее, замотаться дополнительным шарфом и, возможно, попросить Сакуру связать для него какую-нибудь прикольную балаклаву.       Этот вопрос появился у Джимин после вечеринки у Минджон на прошлой неделе. Тогда весь вечер она наблюдала за тем, как упорно Хисын старается смотреть куда угодно, но всё равно выискивал одно определённое лицо. Да, он старался хорошо провести время в приятной компании, но при этом очевидно пребывая в тревожном настроении. Джимин видит его таким последние пару месяцев, и это не может не напрягать.       Конечно, она догадывается, в чём проблема. У Джимин — отменное зрение, третий глаз и поразительное чутьё, которому можно только позавидовать.       С другого конца гостиной Минджон мелькала знакомая платиновая макушка, будто бы старающаяся уплыть подальше. Джимин было немного неловко: вся компания уселась в гостиной за игрой в «правду или действие», даря друг другу возможность поближе познакомиться с каждым присутствующим. Во время игры она очень тщательно игнорировала одного настырного австралийца, но с интересом концентрировалась на Пак Сонхуне.       Джимин удобно сидела на диване рядом с Хисыном, укладывая на его бёдра свои длинные ноги, как по привычке всегда делала это дома. Его руки автоматически ложатся сверху, не трогая, не массируя, а просто находясь там. Джимин осматривала гостиную, замечала знакомые лица и улыбалась одногруппникам, но поймать контакт с одним из победителей Фестиваля ей никак не удалось: Сонхун её избегает, старается не обращать внимание так усердно, что это становится и слепому заметно.       Нельзя было сказать, что Сонхуну плохо или что-то в этом роде: он смеялся на пару со своим дружком Джеюном, потому что Сону и Рики уехали чуть раньше, сославшись на личные планы, отвечал на вопросы в игре, которые всегда включали в себя типичные грязные разговоры на пьяных вечеринках. Его взгляд падал на многих в гостиной, кроме них.       Ю Джимин — не дурочка. Она прекрасно может сложить дважды два, а ещё приплести к этому и странное поведение Хисына, что начал частенько витать в облаках.       В тот вечер они уехали раньше других, что нельзя упустить из виду и проигнорировать. Им быстро поднадоел праздник, поэтому лучшим вариантом было продолжить его в комфортном и родном месте — в квартире, где живет Джимин. В квартире, куда она пригласила его на каникулы в качестве соседа.       Она не знает, что именно гложет Хисына, потому что он никогда не давал обозначение тому, что произошло между ними двумя. То, что Пак Сонхун как-то причастен к его нынешнему состоянию было понятно, однако Джимин понимала, что прошедший Фестиваль не причём. Да и их вражда больше не играет роли.       На тех, кого ненавидишь, не смотрят вот так.       — Не знаю, никогда не задумывался об этом.       Хисын выбрасывает пакетик сахара в мусорное ведро и, хватая Джимин под руку, ведёт её на улицу, игнорируя взгляды некоторых людей вокруг. Они привыкли к обществу друг друга, привыкли быть так близко. Иногда такое поведение вводит окружающих в ступор, но Джимин не имела ничего против.       Кофейня располагалась не так далеко от комплекса, где проживает большинство их однокурсников и знакомых, так что неудивительно, что некоторые с интересом провожают парочку взглядом — свежие сплетни, особенно о чьих-то отношениях, никогда не перестанут быть актуальными.       — Если учесть, что мы почти постоянно везде вместе появляемся, я не удивлюсь, если про нас так и подумали, — продолжают Хисын, пока ведёт её к автомобилю, смотрит себе под ноги, в свободной руке сжимая стакан с кофе, — ты к чему это?       — Да просто так.       Джимин пожимает плечами. Не станет же она рассказывать о том, что Пак Сонхун сверлил её взглядом с самого начала вечеринки, а потом, наоборот, избегал любого контакта, и только Бог знает, в чём причина такого странного поведения.       Кутаясь в шарф, Джимин отпивает кофе через трубочку, и охает от неожиданности, когда Хисын снимает со своей головы тёплую чёрную шапку и натягивает на её ничем не прикрытую макушку. Заботы у него не занимать, как и всегда.       — Скажи, а ты счастлив?       Счастлив ли он?       Интересный вопрос. Нельзя сказать, что Хисын хоть когда-то задавал его себе. Он давно привык плыть по течению, дожидаясь, куда на этот раз его занесёт жить, какие испытания может принести и чем поможет.       Из собственного опыта Хисын может сказать смело: ни черта ему жизнь не помогает, а только строит козни, будто имеет что-то против. Он уже привык бороться, только на сколько ещё его хватит-то?       Хисын может назвать себя счастливым, когда в очередной раз закрывает сессию на отлично. Нельзя передать то прекрасное чувство, когда в зачётке стоят только высокие баллы, больше девяноста трёх, а впереди маячат длительные каникулы. Хисын соврёт, если скажет, что не ждёт похвалы от своих преподавателей: они всегда по достоинству оценивают его труд, понимая, как он корпел над достижением подобного результата.       Хисын однозначно счастлив, стоит ему ступить на порог квартиры Сакуры. Когда её бойфренд трудится на работе или пропадает на учёбе, им удаётся поговорить о личном, посплетничать. Хисын всегда с широкой улыбкой от уха до уха выслушивает о радостях длительных отношений, чего он ни разу ещё не испытывал. Сакура не забывает и докопаться, чтобы точно узнать, всё ли в порядке у её любимого друга, почти младшего брата. В какой бы день Хисын ни пришёл, его ответ остаётся неизменным: он в полном порядке. Рядом с Сакурой он не замечает, как пролетает время, и ему почти всегда хочется остаться подольше. Тем более, как только Юдай, её парень, возвращается домой, они вдвоём ещё полтора часа рубятся в плойку под недовольные вздохи Сакуры.       Хисын счастлив в обществе своих друзей: когда Джеюн забегает ненадолго, чтобы рассказать последние университетские сплетни, — но никогда он не упоминает новости, связанные с Сонхуном, будто что-то знает, — либо когда Николас вырывается из своего плотного расписания и предлагает сгонять в караоке.       Хисыну хорошо, когда рядом Джимин, с которой у них довольно разнообразное времяпровождение, явно не ограничивающееся одним просмотром дорам и готовкой.       Существует множество вариантов того, в какие дни и в каких ситуациях Хисын назовёт себя счастливым человеком, но никогда — это не собственный дом, личное присутствие и тишина, которая начинает душить.       Почти никогда это не Пак Сонхун — его присутствие только усугубляет ситуацию, потому что взгляд у Ледяного Принца становится таким жалостливым, что хочется лезть на стену.       Хотел бы Хисын, чтобы он вызывал у него совершенно другую реакцию.       — Да, вполне, — слишком быстро отвечает Хисын, поправляя шапку так, чтобы закрыть уши Джимин. Делать одной рукой это неудобно, конечно, но Хисын пытается, всё ещё держа стаканчик кофе в другой.       Джимин чувствует ложь: в том, как неуверенно звучит его голос, откуда пропала всякая твёрдость, в том, как его взгляд мельком обращается в сторону танцевальной студии в конце улицы, где прошлой весной они с Сонхуном частенько сталкивались, желая потренироваться перед летними каникулами и уловить шанс улучшить навыки вдали от чужих глаз.       Джимин в этой ситуации бессильна. Она не в силах забрать у Хисына те болезненные воспоминания, которые двадцать четыре часа в сутки крутятся в голове и не дают ему покоя.       — Когда в следующий раз будешь говорить кому-то, что ты счастлив, — Джимин дожидается, когда Хисын отнимет от неё руки, и поднимает взгляд, — следи за тем, чтобы твой голос не дрожал.       Потому что твоя ложь становится заметной.       Хисын молча открывает перед ней переднюю дверь машины, нервно кусая нижнюю губу. Металлический вкус оседает на кончике языка. Очень похожий на тот, что был тогда.       В ту холодную январскую ночь.

***

      Cонхун делает последний рывок, откидываясь назад, и опирается на дрожащие руки, которые готовы предать его и свалить на пол. С лебединой шеи течёт пот, вся кофта и уже пропиталась, и только тяжёлые вдохи становятся единственными звуками в большом зале, когда музыка постепенно затихает. Сердце стучит так бешено, что вот-вот норовит вырваться из груди и упрыгать в неизвестном направлении, а ещё у Сонхуна от такой нагрузки немного кружится голова.       Остаётся всего пару дней до весны. Придётся вернуть жизнь в прежнее русло.       Февраль прошёл как-то мимо. На календаре — двадцатое число, месяц совсем скоро оборвётся. Сонхун совсем не готов к началу нового учебного года. На самом деле, он едва ли готов начинать последний курс, едва осознавая, что скоро наступит конец. Экзамены в январе были сплошной кашей, и только сами небеса в курсе, как Сонхуну удалось сдать их на отличные оценки. Только теорию танца пришлось дотянуть до семидесяти девяти баллов, что для его уровня мастерства довольно низко.       Сонхун собой не то, что недоволен — он себя откровенно презирает.       Такого стремительного падения не наблюдалось никогда.       Родители пригласили на ужин завтра днём, когда Сонхун наконец соизволит закончить свои несуществующие дела. На самом же деле, он просто не испытывает ни малейшего желания появляться дома. Конечно, родители, остыли, уже не упоминали Вонён ни в каком разговоре, но Сонхун всё равно чувствует вину от того, как на него смотрит мама, от того, как устало вздыхает отец. Не обошлось и без фраз о неоправданных надеждах, о пресловутом счастливом будущем. Ни одно из этих слов не было сказано специально, нет. Просто в порыве дикого расстройства. В тот день Сонхун ужинал за родительским столом, слишком низко опустив голову, как нашкодивший щеночек, которого обязательно отругают.       Слухи по университету расползлись очень быстро. Неудивительно. Вонён не зачем скрывать их статус от подруг, а те, в свою очередь, тоже долго ждать не стали: люди вокруг спокойно сложили дважды два, наблюдая за блёклым пятном в виде Ледяного принца, что шатается по корпусу без своей любимой девушки, которая теперь даже не смотрит в его сторону. До сих пор каждый второй хочет залезть поглубже, вытрясти всё грязное бельё и выяснить, почему такая подающая надежды пара вдруг распалась. Не было ни дня, когда бы университет не гудел какой-либо свеженькой сплетней. Пока что драма Пак Сонхуна и Чан Вонён была самой выдающейся.       Прямо сейчас Сонхун ощущал, как изнутри его пожирает огонь, как воспоминания, ещё яркие, не померкшие ни на тон, не отпускали — они вылезали наружу в самый неподходящий момент, игриво махали ручкой, приказывали смотреть и проживать всё снова и снова, на каком-то адском бесконечном повторе.       Хисын никуда не ушёл — он всё ещё здесь.       В голове, в сердце. Каждая клеточка тела помнит его.       И это, блять, выводит из себя.       Это невыносимо.       Сонхун меняет положение тела и упирается локтями в собственные колени, пальцами зарывается в волосы, параллельно свободной ладонью стирая влагу со лба. Он не замечает, как пот смешивается с солёными слезами до того момента, пока они не начинают затуманивать взгляд и капать на пухлые губы.       Я устал. Как же я, боже, устал.       Сколько можно изводить себя глупыми воспоминаниями?       Сонхуну кажется, будто он разводит дурацкую драму, потому что каждый третий человек в мире мучается от своих чувств, от чего-либо ещё, так почему же именно ему настолько паршиво? Почему именно он задыхается?       В чём смысл возвращаться к одному и тому же человеку, который не имеет права значить так много?       Разница в том, что Сонхун изначально осознавал, что нет ни единого шанса, но всё равно полез, прямо как ребёнок, увидевший ядовитую змею. Он влип полностью и теперь тонет, не совсем не умея плавать.       Мать-фигуристка и отец-актёр вряд ли бы гордились им, зная, что творится с их единственным сыном в стенах университета.       Они и так им больше не гордятся.       Сонхун издаёт первый всхлип, прижимая руки к закрытым глазам, и скрипит зубами, стараясь сдерживаться хотя бы немного, но не получается. Организм больше не выдерживает.       Маска Ледяного принца трескается, обнажая истинное лицо — уставшее, бледное, изнемождённое.       Мог ли Сонхун и подумать, что закончит свой третий курс вот так, одиноко сидя на деревянном полу в тренировочном зале, в слезах, не находя в себе сил остановить надвигающуюся истерику?       У Сонхуна сдавливает грудную клетку от очередного порыва всхлипнуть. С каждым новым звуком сознание предаёт его, подкидывая новые поводы для паники: разочарованные лица родителей расплываются, и на них ложится очередное, почти такое же, принадлежащее Вонён, а потом — Сону. Господи, лучший друг точно не примет то, каким человеком он стал, не сможет мириться с тем, какую боль Сонхун принёс Вонён, каким способом он это сделал.       Как начинать строить жизнь заново, если он сам себя не узнает?       — Сонхун? Что п... Сонхун, в чём дело?       Сначала ему кажется, что это всё — игра воображения, его личный кошмар.       Сонхун настолько сошёл с ума, что мозг подкидывает желаемые сценарии, заставляя задыхаться ещё больше.       У тебя, блять, проблемы, а единственное, о чём ты думаешь, — это пылающий огонь.       — Сонхун, посмотри на меня.       Когда у него получается отнять руки от лица, не без чужой помощи, то сквозь поток жгучих слёз удаётся разглядеть его. Сонхун замечает, что запястья обхватывают тёплые ладони. Его пальцы крепко держат, потому что Сонхун пытался предпринять несколько попыток вырваться и закрыться. Будто это поможет.       Хисын садится близко, слишком быстро бросив сумку с вещами на пол. Тянется к трясущемуся Сонхуну, чтобы вытереть его слёзы, но сталкивается с очередной попыткой сопротивления, на этот раз даже слишком стремительной: Сонхун грубо его отталкивает, не беспокоясь о боли в запястьях, которые до сих пор не отпустили, и дёргает ими несколько раз, чтобы освободиться.       Такое поведение не на шутку пугает. Хисын до конца не понимает, что вообще происходит, и позволяет Сонхуну снова вступить в свой маленький вакуум мнимой безопасности, решив не подходить ближе. Пользуясь этой заминкой, Сонхун тут же вскакивает и больше не даёт себя касаться.       Каждое прикосновение сравнимо с жалом ядовитого питона. В какой-то момент яд проникнет слишком глубоко — человек не способен выдержать столько.       Сонхун боится снова попасть в этот водоворот. Боится дать слабину, боится поддаться своему внутреннему и вредному «я», которое только привыкает к частым отказам своего хозяина.       Сонхун больше не позволяет себе слишком многого, поэтому постоянно ограничивает и наказывает.       — Не трогай меня, не надо, — бормочет он, делая глубокий вдох, и откашливается, потому что солёные слёзы забили глотку, препятствуя возможности нормально говорить.       От невозможности контролировать собственное тело Сонхун взъерошивает влажные волосы и пялится на испуганного Хисына, который разводит руки в стороны, не понимая, что происходит. Лёгкий румянец, что подарил ему февральский вечер, очень похож на тот, который Сонхун видел неделю назад. Хисын тогда выглядел точно так же, держа в руках плитку шоколада и улыбаясь от уха до уха, наклоняясь для поцелуя.       Тот ебучий шоколад. Почти как публичное признание.       Это добивает.       — Я пытаюсь! — Сонхун выкрикивает в сердцах. Он заикается, из-за потока слёз, что не собирались останавливаться, давится воздухом. — Я пытаюсь жить дальше, я стараюсь вернуться обратно, мы же всё решили!       Сонхун объясняется, но только вот его никто не просил: он делает это для себя, потому что держать каждое тёплое чувство внутри безумно тяжело, почти невыносимо — груз навалившейся ответственности давит. Можно было бы записывать куда-то все эти слова, по сто раз открывая заметки на телефоне, но писатель из него просто отвратительный.       — Но я не могу дышать... блять, я не могу дышать, когда ты даже смотришь на меня, и я не знаю, почему, поэтому прекрати это делать, пожалуйста, я же пытаюсь...       Сонхун тонет в своих эмоциях. Отходит чуть дальше, ударяясь спиной о стену позади себя, сжимает руки в кулаки. Слова льются изо рта без всякой связи, и, наверное стоило бы постараться выстроить какую-нибудь причинно-следственную связь, вот только уже поздно.       Слёзы снова застилают картинку перед глазами, поэтому удаётся видеть только красное пятнышко, которое слишком медленно увеличивается перед взором.       — Ничего же не получится, — судорожный вздох заставляет говорить ещё тише. Сонхун шумно выдыхает, глотая слёзы, но грудная клетка вздымается слишком часто, чтобы дать возможность заговорить нормально, — Зачем только ты... ничего... зачем вообще пытаться, если...       — Сонхун, пожалуйста, успокойся.       Голос Хисына звучит настороженно. Он всерьёз раздумывает позвонить Джеюну или Сону, чтобы те сорвались и приехали ему на помощь, но никто не попрётся в танцевальную студию в девять вечера через весь город, но даже если и да, то на это уйдёт огромное количество времени, а нужно здесь и сейчас.       Хисын думает о том, что эти двое тут — не помощники. Люди, проглядевшие состояние своего друга, Сонхуна, вряд ли смогут понять суть его истерики и вслушаться в эту неожиданную исповедь.       Хисын очень старается: он слушает, пробираясь сквозь поток слёз и частые вздохи, пока глаза Сонхуна застилает очередная мощная волна, означающая только одно: айсберги внутри него начали таить слишком стремительно.       — Посмотри на меня.       — Я знаю, что это ничего не значило для тебя.       Ещё бы не знал.       Сонхун старался заставить себя не думать о той встрече на дне Святого Валентина слишком много, старался не перебирать слова Джимин об их совместной жизни, но каждое доказательство, которое ему так бесчеловечно бросали в лицо, ощущалось хуже той пощёчины, которую ему влепила Вонён.       В первую ночь Сонхун с позором сбежал. Теперь он прекрасно понимает, как чувствовал себя Хисын, только от этого знания — гораздо хуже. Сонхун ощущает себя брошенным, разбитым, разворочённым, будто его перемололи и смешали с бетоном, наполнив лёгкие цементом.       — Но я задыхаюсь, Хисын, — Сонхун начинает тараторить, боясь никогда больше не иметь возможности говорить такие вещи, — я стараюсь свыкнуться с мыслью, что это было... я хочу, чтобы мы стали друзьями, чтобы это сработало, очень хочу, но одновременно мне хочется, чтобы здесь, — Сонхун хлопнул ладонью по груди, прямо у сердца, с силой, будто хотел оставить там синяк, — у тебя что-то переворачивалось, когда ты думаешь обо мне. Я не знаю, зачем, мне кажется, будто...       — Ты не знаешь, что это значило для меня.       Хисын крепко цепляется за дрожащие плечи, заставляя Сонхуна вздёрнуть голову и удержаться за острые локти, пытаясь найти опору. Через мутную пелену ему удаётся медленно сфокусировать взгляд на огоньке, который всё же превратился во взъерошенные волосы стоящего напротив.       Хисын.       Когда Сонхун вообще позволял себе называть его по имени? Без злобы, без желания кинуть вслед какое-нибудь оскорбление, не боясь этого имени, а называя так, будто оно имеет значение. Имя способно сотворить многое, и то, как именно его произнесут, всегда играет огромную роль. Сонхун ни разу не допускал мысль, что его имя оседает на кончике языка и оставляет за собой солёный вкус вперемешку с морозной свежестью и никотином.       Слёзы, холод, сигареты — то, что вызывает у организма один сплошной стресс, но плотно заседает в памяти, не разрешая стереть себя.       Ассоциации. Вечная игра с сознанием.       Хисын осторожно вытирает мокрые дорожки с щёк Сонхуна, подходя ближе, и прижимает дрожащее тело к своему, позволяя спрятаться от этого злого, мерзкого и жестокого мира.       — Я знаю, — шепчет он, одновременно старается успокоить и себя.       Сонхун прячет мокрое лицо в его холодной шее, всё еще трясётся, опаляя жарким дыханием его кожу. Не перестаёт шмыгать носом, больше не выглядя так уверенно, так, как его обычно видят окружающие.       Пак Сонхун, в принципе, перестал быть похож на Ледяного принца.       Он сам себя больше не узнаёт.       — Я знаю.       Хисын точно понимает, о чём говорит, ведь у него в груди разрастается целый куст из алых роз, точно такими же шипами впивающимися в нежную кожу. Пальцами перебирая светлые пряди, он прижимается носом к мокрому виску, стараясь уловить этот момент тишины и единения, которое происходит не по самой приятной причине.       Я так скучаю. Я так сильно по тебе скучаю.       Рвущееся наружу признание оседает тяжёлым грузом на сердце. Нет, Хисын не может сейчас добить Сонхуна, он просто не имеет на это права. Он даже не рассчитывал, что в следующий раз, когда они будут настолько близко, один из них окажется на грани нервного срыва, что они едва будут готовы находиться рядом.       Не в первый раз им приходится поступать правильно, верно? Обоим.       — Я тебя ненавижу, — хрипит Сонхун, касаясь губами пульсирующей жилки на шее, и закрывает глаза, стараясь угомонить новую истерику и пытаясь убедить себя в правдивости этих слов.       Его пушистые ресницы подрагивают, щекочут кожу. Сонхун оставляет сжатые кулаки на груди Хисына, желая пробиться сквозь кости и вытащить его сердце, чтобы убедиться, точно ли на нём выгравировано её имя.       — Херовый из тебя друг.       Хисын улыбается, натянуто, но пытается казаться более искренним, более поддерживающим, другом, проводя руками по мокрой спине.       Это противное «ненавижу» слишком часто звучало в четырёх стенах тренировочного зала, но при этом так же слишком часто эти же слова мешались с чем-то более приятным: со сладкими поцелуями, горячим шёпотом, тёплыми улыбками.       Всё, чего на самом деле желает уставший организм — это пару минут тишины, важной, почти благоговейной, чтобы потом снова разойтись в разные стороны.       Сонхун снова повторяет про себя вызубренную наизусть мантру, только уже чуть тише, когда слёзы начинают высыхать, неприятно стягивая покрасневшую кожу.       Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, что...

***

      На самом деле, Сонхуну ничего не стоило подождать, пока истерика сойдёт на нет, после снова притвориться, как будто всё под контролем.       Когда он отстраняется от Хисына, его глаза кажутся очень красными и опухшими, делая его более похожим на вампира. Взгляд теперь такой пустой, хоть волком вой.       Сонхун похож на куклу, которую можно за ниточки дёргать.       Они ни слова друг другу не говорят, потому что Сонхуну слишком стыдно за каждое сказанное слово, стыдно за свою слабость, если даже на душе стало легче, а Хисыну совестно, что он не смог сказать самого главного.       Того, что вполне могло либо успокоить, либо завести в ещё большую панику.       Хисын смиренно ждёт, пока Сонхун соберёт свои вещи, подберёт бутылку воды и телефон с пола у зеркала, пока переоденется и накинет на себя серое пальто. Они вдвоём выходят на улицу. Сонхун идёт слишком медленно, размеренно, будто его центр тяжести сместился, утягивая его к земле.       До остановки доходят почти порознь. Сонхун шагал чуть впереди, разглядывая огоньки горящих фонарей и проезжающих мимо автомобилей, если даже заплаканным глазам становилось неприятно. Хисын смиренно следовал сзади, будто бы охраняя от нового приступа, оставаясь начеку.       Мысленно Хисын успел отругать Сонхуна за такое легкомыслие: тот забыл свои перчатки, а, может, он специально не носит, отчего иногда высовывает ладони из карманов и трёт друг об друга в попытке согреться.       Несмотря на конец февраля, именно сегодняшний вечер решил подарить им последнюю порцию снега на прощание: хлопья застилали Сеульские дороги, оседали на огненных волосах Хисына и почти сливались с серебром на макушке Сонхуна, ложась на отросшие тёмные корни.       — Как ты?       По своей привычке Хисын старается ни с кем не заговаривать первым, чтобы избегать скучных диалогов, но, видимо, с Сонхуном у него всё иначе. Он открывает рот, только когда они останавливаются под навесом, пока сам Сонхун нажимает несколько кнопок у себя в телефоне, видимо, заказывая такси через приложение, делая это молча и быстро, стремясь поскорее остаться один.       Хисын всегда пытался делать вид, что его вовсе не интересует жизнь Пак Сонхуна, будто он справляется с ситуацией и двигается дальше быстрее, чем он, будто бы его почти не волнует то, что между ними твориться последние несколько месяцев.       Молчание кричало о несказанных чувствах, да и не только, но никто не решался на этот очень важный диалог. Они говорили о чём угодно, даже о личных спорах, о постоянных выяснениях отношений, но не о том, что лежит камнем на груди и бьётся в агонии каждую секунду.       О том, что, как будто бы, могло между ними быть.       — Я в порядке.       Сонхун хочет вычеркнуть эти тупые слова из своего лексикона, потому что они ему искренне надоели. Он повторяет это треклятое «я в порядке» почти каждый день, смотря в лицо Сону и Джеюну за обедом, разговаривая с родителями по телефону, общаясь с преподавателями, которые замечают изменения в его поведении уже не первый день.       Сонхуну от самого себя тошно прямо сейчас, тошно от своего вранья. Но при этом он всё равно упрямо не поворачивает голову, чтобы поговорить, даже несмотря на то, что рыдал в руках Хисына всего-то полчаса назад. Платиновые волосы развеваются на ветру, заставляя идеальную укладку превратиться в разворошенное гнездо, которое Хисыну так хочется пригладить.       А вот самому Сонхуну по собственной макушке охота постучать, потому что он сгорает от абсолютно глупейшего желания добить себя, поэтому смело спрашивает:       — Как Джимин?       Хисын тут же хмурится. Он ожидал ответного «а ты?», но никак не вопроса о своей подруге, которая к ним никакого отношения не имеет. Уж точно не к их конфликту.       Джимин, по сути, поживает отлично: не торопит Хисына с переездом в общежитие, но мягко намекает, что учёба-то уже не за горами, что личную жизнь стоит вернуть в привычное русло. Частенько она начала зависать в телефоне, по привычке свесив на Хисыне свои ноги, что наводило его на мысли о каком-нибудь молодом человеке, о котором он, вероятнее всего, скоро услышит. Хисыну правда хотелось приятных новостей, особенно от близкой подруги.       — Прекрасно, насколько мне известно, — неловко, с усмешкой произносит Хисын и суёт руки в карманы куртки, делая шаг в сторону, слегка покачиваясь.       Если он продолжит вот так стоять столбом, то точно с ума сойдёт, однако подходить к Пак Сонхуну сейчас опасно, особенно после такой жуткой истерики. Неизвестно, как он среагирует на подобный жест.       Они друг другу не навредят физически, но морально — сто процентов.       — А почему ты о ней спросил?       — Я рад.       Сонхун игнорирует последующий вопрос, замечая подъезжающий жёлтый автомобиль, и встряхивает голову, будто это поможет ему избавиться от навязчивых мыслей и как-то вернуться в прежнее состояние.       Наконец-то он решается взглянуть на Хисына. Ему больших усилий стоит стоять здесь, а не бежать прочь, сломя ноги, чтобы снова спрятать свои идиотские чувства, которые вообще не должны были появиться. Сонхун мельком смотрит в его глаза, радуясь небольшому расстоянию между ними, которое не даёт возможности увидеть себя в отражении ночного неба, которое так полюбилось.       — Рад, что у вас всё отлично.       Хисын не понимает ещё больше, чем минуту назад.       Ему так хочется спросить, какого чёрта сейчас вообще творится?       Почему Сонхун вдруг говорит о них, будто — они пара? И что значил этот вопрос про Джимин? С хера ли его вообще интересует Джимин?       Сонхун же не думает, что они встречаются, это было бы...       Господи. Он именно так и думает.       — Сонхун, подожди!       Хисын хочет объясниться в ту же минуту, когда до него наконец-то доходит смысл сказанного, но уже слишком поздно: машина плавно останавливается возле, и Сонхун, не теряя времени, запрыгивает на заднее сидение, профессионально игнорируя чужой голос.       Если Хисын начнёт говорить о них с Джимин, то станет ещё хуже, чем было до. Тогда Сонхун точно взорвётся и не сможет остановить очередной прилив паники. Нет, он точно не сможет выдержать.       Сонхуну хватает разговоров среди подружек Джимин, хватает одного вида этой сладкой парочки на всех последних тусовках, где они появлялись в компании друг друга, явно весело проводя своё время. Видимо, от приглашений Джеюна тоже придётся отказываться, чтобы обезопасить своё хрупкое, как оказалось, сознание.       Когда такси уезжает, скрываясь в снежном царстве, у Хисына отвисает челюсть. Он быстро складывает дважды два, вспоминает эпизод, произошедший в тренировочном зале полчаса назад, и прижимается к ледяному фонарному столбу, грозясь отморозить себе лёгкие.       Сонхун плакал, нет, он задыхался, но не только потому, что на него давят внешние факторы в виде расставания с Чан Вонён, общественного мнения и реакции родителей. Его выворачивает мысль о том, что Хисын нашел себе девушку, что он счастлив без него, без Сонхуна, без их взаимной ненависти или чего-то там ещё.       Пак Сонхун впервые разрешил себе показать настоящую бездну внутри себя только для того, чтобы его растоптали молчанием и глупостью.       Пак Сонхун считает свои прозвучавшие признания полнейшим бредом, просто потому что существует Ю Джимин.        Хисын очень хотел, чтобы они были порознь, ведь шанс на счастливый исход в этих отношениях равен нулю. Они негласно разошлись по разные стороны одной баррикады, решив, что играть в дураков и стереть их короткую, но такую важную, такую искрящую от напряжения и взаимного влечения историю будет проще всего, только вот не получилось.       Сонхун отдал слишком много после всего, что случилось, а для Хисына всё это тянется гораздо дольше, чем несколько месяцев.       Сейчас он чувствует себя конченным идиотом, потому что Сонхун плакал у него руках, думая, что Хисын встречается с кем-то другим. Сонхун по-дружески отступает назад, бьёт себя в грудь, чтобы дать ему шанс обрести счастье, которое сам же потерял.       Хисыну хочется вырвать себе сердце.