Симметрия антиподов

      Это происходит быстро, ожидаемо и чертовски больно.       Намного больнее, чем ожидалось.       Сонхун не смог бы подготовить к этому ни себя, ни её. После трёх лет отношений, наполненными любовью и безусловной поддержкой, прекратить всё разом не то что болезненно — это абсолютно невыносимо. Можно было бы попытаться сохранить хотя бы что-нибудь, но чувство вины оказалось гораздо сильнее.       У него нет права просить о большем, когда сам всё разрушил.       Сонхун не мог себе позволить и дальше обманывать Вонён, таким наглым образом вписываясь в образ идеального парня, в то время как это звание он потерял ещё много недель назад. Там, в тренировочном зале. Сонхун не заслуживает быть рядом с Вонён, не заслуживает смотреть на неё, как раньше, и уж тем более — касаться её.       Поначалу не получалось произнести ни звука. Казалось, что так сложно просто стоять и смотреть на неё; Вонён заинтересованным взглядом обводила каждое изменение на лице своего бойфренда, недоумевая, в чём была такая срочность встретиться сразу после учебного дня в одном из кафе, куда они любили ходили. Да, оригинальностью Сонхун не отличался.       — Этот разговор не мог подождать? — с улыбкой интересуется Вонён, отламывая палочками кусочек карамельного торта.       Она с удивлением отмечает, что Сонхун так ничего себе не заказал, а это, если честно, слегка настораживает, потому что тот никогда не отказывал себе в удовольствии выпить американо, где бы не находился.       Сонхун же чувствует себя чудовищем. Вонён через три дня улетает с родителями в Италию на каникулы. Самое несправедливое, что он мог сделать — это расстаться с ней накануне такой грандиозной поездки.       — Нет. Тянуть до момента, пока ты приедешь, будет ещё... — он замолкает и кусает внутреннюю сторону щеки, начиная ощущать подступающий к горлу комок. Да уж, сейчас американо точно бы не помешал, — лучше сделать это сейчас.       Как можно легко взять и расстаться с тем человеком, который так правильно вписался в твою жизнь, став незаменимой частью?       Как можно лично собственными руками разрушить доверие и подтвердить все страхи?       — Ты меня пугаешь, — Вонён звучит обеспокоенно, откладывая палочки в сторону и протягивая свои тёплые ладони к его ледяным, что крепко сомкнуты в замочек и лежат на столе, — милый, в чём дело?       Она не успевает до него дотянуться и останавливается на половине пути, случайно чуть не смахивая тарелку с десертом на пол.       — Я хочу расстаться.       С другой стороны, может быть, было бы лучше, если бы осколки впились в её кожу и немного отрезвили. По крайней мере, было бы менее больно.       Его голос звучит непривычно тихо, холодно. Сонхун проговаривает эти слова чётко и уверенно, но не решается взглянуть на Вонён, сверля своим пустым взглядом стаканчик на соседнем столе. Она от него глаз вовсе не отводит, не веря в то, что слышит.       — Я больше не могу, — Сонхун расцепляет свои пальцы и зарывается ладонью в светлые отросшие пряди, стягивая их на затылке, чтобы оставаться сознанием здесь, а не улетать куда-то в небытие, где будет чуть поспокойнее, — я не чувствую, что наши отношения приносят мне счастье. Я пытался всё наладить, чтобы всё оставалось, как прежде, но это невозможно. Я люблю тебя, — Сонхун замолкает, пытаясь отфильтровать бешеный поток мыслей в голове, и всё же решается поднять на неё глаза. Картина перед ним разрушает на части, — но не так, как раньше.       — Ты не чувствуешь себя счастливым рядом со мной? — глухо повторяет Вонён, скорее, спрашивая не у него, а у самой себя.       Что я сделала не так?       Она выгибает брови, стараясь уловить ответ во взгляде своего любимого человека, но теперь всё, что она там видит — лишь сплошные бесконечные айсберги.       — В этом нет твоей вины. Я просто...       Слова застревают в горле. Сонхун знал, что это будет тяжело, но не рассчитывал, что в какой-то момент станет настолько невыносимо. Он причинял боль не только Вонён, но ещё и самому себе. Сонхун старается выражаться мягче, понятнее, даже если получается откровенно плохо:       — Я не люблю тебя в ро...       — Нет, прекрати, не говори этого! — Вонён машет ладонями и закрывает ими своё лицо. Делает глубокий вдох, тут же давясь воздухом. Каждое предложение, которое вылетает из рта Сонхуна, причиняет ей неописуемую боль, но самое ужасное то, что она знает, что он старается уберечь её, говоря как можно медленнее, спокойнее и мягче, сглаживая острые углы.       И Сонхун выполняет её просьбу. Какое-то время их окружают только посторонние разговоры вокруг. Вонён прижимает подушечки пальцев к своим векам в попытке удержать горькие слёзы и не дать туши растечься по розовым щекам.       Её нежное сердце, такой хрупкий орган, сдавливает в груди и начинает болеть. Внутри тянет, и она хочет завыть, хочет опуститься на корточки, скорчившись так, чтобы её наконец отпустило.       Удивительно, как ментальная боль легко может отразиться физически. Вонён знает, что всё происходит лишь в её голове, но то, насколько же велико желание задохнуться прямо сейчас, вряд ли можно списать на астматический приступ или что-то подобное. Она никогда не болела астмой, тогда почему?       — Мне жаль. Правда, прости, Вонён, — еле слышно произносит Сонхун, складывая руки на коленях. Сжимает свой шарф, не боясь порвать ткань на части от силы натяжения, представляя там вою собственную шею, — ты самый добрый и светлый человек, которого я когда-либо встречал. И ты заслуживаешь большего, чем паршивые извинения и идиотские попытки вернуться к началу.       В его словах не было ни капли лжи. Сонхун в последнее время частенько вспоминал их первую встречу, пытался понять, проанализировать, в какой момент удача повернулась к нему лицом, когда он повстречал Чан Вонён и впустил её в свою жизнь.       Сонхун ведь не врал: она была настоящим подарком судьбы, и проведённые вместе годы наполненные радостью и невероятной любовью, из его памяти никуда не исчезнут.       — Оставь меня одну.       Её голос дрожит. Сонхун не знает, сделал ли хуже своей речью, но он бы никогда не простил себя, если бы просто так ушёл, вбросив парочку слов о неминуемом расставании.       — Пожалуйста, уйди, — просит Вонён, всё ещё держа глаза закрытыми.       Она понимает, что если взглянет на Сонхуна сейчас, то слёз точно не избежать. А ещё хуже, если она начнёт искать корень проблемы, пытаясь понять, что же именно послужило отправной точкой к такому радикальному решению. Вонён необходимо успокоиться, и сделать это она хочет одна.       Через десять секунд, когда до её слуха доносится копошение и характерный звук закрывающихся автоматических дверей, она отнимает руки от лица, оглядывая помещение покрасневшими глазами.       Сонхун ушёл, как она и просила.       В следующий миг осознание обваливается на неё с грохотом, оглушая, разрывая изнутри, и Вонён уже не в силах сдержаться. Глотая горькие слёзы вместе с слишком громкими всхлипами, привлекающими внимание посетителей, она смотрит в стол, ощущая, как мир вокруг рушится.       Сонхун стоит у дверей кафе, позволяя начинающемуся снегопаду унести себя куда-то далеко, остудить пылающее сознание, позволить оголённой шее немного обмёрзнуть в качестве наказания. Выпуская изо рта пар, Сонхун наблюдает за тем, как тот быстро пропадает в морозном воздухе.       Ему тоже хочется вот так прямо сейчас. Просто исчезнуть.

***

      Такое же волнение Сонхун испытывал только дважды за всю свою жизнь.       Впервые это случилось, когда он поехал вместе с матерью на соревнования по фигурному катанию, которые могли дать значимый толчок в его карьере. Тогда маленький Сонхун без конца прыгал около красивой молодой женщины, пока его пушистые чёрные волосы подскакивали, делая его похожим на одуванчик.       Во второй раз подобное произошло в период выпускных экзаменов. Сонхун едва мог спать, с тревогой ожидая результатов, несмотря на то, что он упорно готовился три года подряд, вкладываясь куда больше остальных.       Так происходит и сейчас.       Сонхун потирает потные ладони о белоснежную рубашку, выбранную для номера, и нервно топает ногой, пока со сцены уходит Ёнджун со своим напарником. Они пробегают мимо, хлопая его по плечу, молча желают удачи. Сам Сонхун, по ощущениям, сейчас превратится в бледную поганку. Он был готов упасть в обморок.       — Мы справимся.       Знакомый голос заставляет вздрогнуть и резко обернуться.       Удивительно... как у него это получалось? Хисын едва ли выглядел обеспокоенным: он держал руки по бокам, постукивая пальцами по тазобедренным косточкам, не сводил со сцены глаз, как будто уже продумывая порядок действий, который они не один раз обговаривали ещё вчера. Волнение выдавала только едва заметная дрожь в ладонях, которую Хисын неудачно старался прикрыть, сжимая и разжимая пальцы. Его зрачки хаотично бегали по залу, точнее, той его части, которую им удавалось рассмотреть.       Хисын держится молодцом. Благодаря коротким, но глубоким вздохам ему удаётся справиться с самим собой. Он высоко держит голову, переключая своё драгоценное внимание на Сонхуна. Однако напряжённая атмосфера не отпускала никого. Зал, наполненный зрителями, профессорами и прочими очень важными людьми, не то восхищал, не то пугал до дрожи.       — Мы всё отточили до идеала, тебе нечего бояться, — замечая волнение Сонхуна практически сразу, говорит Хисын.       Его партнёра выдают не только дрожащие ладони, но и более бледное, чем обычно, лицо.       Один из самых лучших студентов боится провалится на глазах у аудитории в том месте, где всегда желал оказаться.       — Ты справишься.       Сонхун закрывает глаза, делает глубокий вдох. С одной стороны, слова Хисына сейчас более чем успокаивают: человек перед ним видел их прогресс, сейчас просто передавая слова профессора практически один в один. Сонхун не может найти причин не прислушиваться. Особенно, когда собственная выдержка буквально трещит по швам.       В любых стрессовых ситуациях его часто успокаивала Вонён. Её ласковый голос волшебным образом обволакивал сознание, пока нежные руки гладили напряжённую спину. Сейчас Вонён рядом нет, да уже никогда и не будет, и это знание напрягает ещё больше.       — Сонхун, посмотри на меня.       Хватка на плече становится неожиданностью.       Они не касались друг с друга с тех пор, как Сонхун сбежал рано утром, если не считать тренировок. Он имеет ввиду те самые касания, которые были желанными. Хисын смыкает пальцы на его плече, и Сонхун открывает глаза. У него во взгляде рушатся айсберги, годами выстроенные для моральной защиты от подобных ситуаций и подобных людей. Сводя брови к переносице, Сонхун всем своим видом показывает что-то вроде я долго не протяну.       — Не один месяц тренировались. Мы покажем то, за что профессор нас похвалил на отчётном занятии, хорошо? — Хисын дожидается неловкого кивка и поджимает губы. Ему тоже бы не помешала поддержка, но собственные слова тоже вселяют уверенность, — ты справишься. Я в тебя верю.       Неподдельный ужас, скручивающийся внизу живота, заменяется на растекающееся по всему телу прохладное умиротворение. Медленно, но верно чужие слова проникают в поражённые страхом клетки мозга, нашёптывая то самое справишься в нужные каналы, помогая, запуская, вселяя уверенность.       Ладонь, лежащая на плече, начинает греть. Не жалить, не обжигать, а именно греть, и Сонхун сам не замечает, как постепенно унимается дрожь в ладонях.       — Я тоже.       Я тоже в тебя верю.       Сонхун больше ничего не говорит, позволяя его руке согревать своё плечо ровно столько, насколько хватает выдержки. Это похоже на энергетическую зарядку: как бы Сонхун не отрицал их связь, но она становилась всё очевиднее с каждым днём. Даже то, точнее, особенно то, что происходит прямо сейчас — всего лишь одно прикосновение Хисына, его наставления, глубокий и твёрдый голос помогли справиться с тревогой, с которой Сонхун почти подружился.       Его это пугало и восхищало одновременно.       Как только объявляют их имена, оба приходят в себя. Сонхун зачёсывает волосы назад, оборачиваясь в сторону сцены, и дожидается ровно две секунды, пока Хисын встанет рядом для того, чтобы практически одновременно сделать шаг туда. К своей мечте.       Впереди — только туман.

***

      Он ни разу подобного не чувствовал.       Сонхун испытывает невероятную гордость, глядя на заветный именной сертификат в своих руках. Будто бы никакая награда за фигурное катание не стоила того, что он с особым усердием рассматривает сейчас.       Сонхун не слышит восторженных криков, похвалы преподавателя и своих друзей доносятся, словно из-под толщи воды. Всё, на чём концентрируется его внимание — это чудо.       Доказательство того, что они смогли.       После всех длительных тренировок, после ужасного опыта, после кучи неудач, им всё-таки удалось завоевать победу, вымученную потом, кровью и слезами. Всего три балла отделяли их от второго места, которое Сонхун никогда не смог бы себе простить, потому что путь к победе был вымучен невероятными страданиями длиной во всю жизнь, не иначе.       Сжимая листок бумаги, который поможет ему выбиться вперед в бальной системе и обогнать одногруппников, Сонхун шумно выдыхает.       Он и правда лучший.       — Поздравляю.       Несмотря на белый шум в голове, голос Хисына всё равно долетает. На самом деле, Хисын и сам не может насмотреться на сертификат в руках Сонхуна, их общий сертификат.       Победа могла принести нечто более ценное, чем какие-то поганые баллы.       Хисын осторожно, будто боясь негативной реакции, берёт Сонхуна за предплечье и слегка тормошит, отводя в сторону, пока преподаватель принимает поздравления и похвалу, как наставник: он ведь точно знал, что делал, когда выбирал Сонхуна и Хисына, предлагая их как дуэт на Фестиваль.       — Ты молодец.       — Мы справились. Мы победили.       Сонхун выделяет это проклятое «мы» впервые за долгие месяцы их упорных тренировок, глядя на Хисына с искренней радостью и восхищением. Стыд и страх на время испарились, позволяя ему вернуться в прежние беззаботные времена, когда ничего из этого не значило бы для него слишком много.       Растягивая губы в улыбке, Сонхун обнажает свои клыки, чем вызывает ответную реакцию.       Сегодня же можно порадоваться, верно?       Сегодня можно забыть о конфликтах, об ошибках и просто немного побыть счастливыми, урвав всего несколько спокойных мгновений.       Именно поэтому они тянутся друг к другу. Сонхун смело обвивает руки вокруг талии Хисына, чувствуя ответные прикосновения к своей напряжённой после выступления спине. Пальцы Хисына неуверенно подрагивают, соприкасаясь с влажной от пота тканью.       Они обнимаются. По-человечески, спокойно и искренне.       Как давно это было? Будто бы целую вечность назад.       Стоп, они же когда-нибудь обнимались?.. Разве нет?       Задумываясь об этом, Сонхун с лёгкой иронией осознаёт. Нет, никогда. Удивительно, что даже при таких воспоминаниях он не может уловить хотя бы один момент, когда они бы обнимались.       Они целовались так много раз, даже занимались сексом, но никогда не позволяли себе просто обняться, просто передать друг другу своё тепло, оказывая моральную поддержку. Такое простое и обыденное действие, которое совершить уж точно легче, чем запрыгнуть в постель к другому человеку, осталось забытым.       В один момент к Сонхуну пришло осознание того, что Хисын ни в чём не виноват.       Не виноват в том, что Сонхун решил пойти на измену по своей воле. Не виноват в том, что Сонхун борется с собственными чувствами. Не виноват в том, что хочет сохранить лидерские позиции в бальной шкале так же сильно, как и он. Не виноват в том, что он так чертовски хорош, и в том, что его присутствие заставляет Сонхуна ощущать нечто, похоже на комфорт и дискомфорт одновременно.       И, как оказалось, именно этого Сонхуну не хватало больше всего. Не только осознания собственного груза ответственности, но и вот таких объятий с Хисыном — ощущения спокойствия и защищённости в его крепких руках, способных помочь справиться со всем навалившимся кошмаром.       — Ты молодец.       Внезапно.       Сонхун шепчет это, держась за его талию, почти касаясь губами мочки уха. Ему показалось, что эти слова необходимо сказать именно в данную секунду, именно сейчас, пока между ними не выросла ещё большая пропасть.       Заметив, как еле ощутимо вздрогнул Хисын в ответ, Сонхун замолчал и только крепче прижал его к себе, прикрыв глаза.       Ты молодец.       Как давно мечтал эти слова услышать Хисын? Лет с пяти, семи, десяти?       Как часто отец хвалил его в детстве за отличные оценки в школе и успехи на кружках по танцам? Когда в последний раз отец присутствовал на важных мероприятиях, чтобы поддержать порадоваться за своего сына? Когда в последний раз его хвалила мама?       Травмированная память играет с ним, оборачивая всё происходящее в жуткую шутку.       Иногда, лёжа по ночам в университетском общежитии, Хисын старался вырвать из головы добрые слова от своего единственного родителя, но за весь период смог вспомнить только три-четыре раза до момента, когда ему исполнилось тринадцать. Почти целую вечность назад.       Хисын так старался сегодня выделиться, привлечь внимание не только своих преподавателей и будущих коллег, но и его. Того, кто обещал появиться и проявить хотя бы каплю интереса, опуская бесконечные подсчёты и оценки каждого действия. Хисын ведь отлично справлялся с этой задачей! Он давал оценку своему выступлению на протяжении всех трёх минут, что они находились на сцене, пока каждая мышца его натренированного тела была напряжена, не позволяя расслабиться.       Хисын иначе и не умеет.       Его руки поднимаются выше, прямо к широким плечам Сонхуна, стараясь удержать в ускользающей реальности больше самого себя, чем его.       Ты молодец.       Никогда в своей жизни Хисын не ожидал услышать эти слова от своего давнего соперника, от человека, который его ненавидит, который не желает с ним иметь ничего общего. От того, кто день за днём продолжает будто бы измываться над ним, разбивая всё его существо вдребезги своим холодом.       Всё изменилось не после той ночи.       Всё стало совершенно иным ещё раньше.       Соревнуясь с Пак Сонхуном с самого детства, без его же ведома, каждый день борясь с диким коршуном, ожидая хотя бы крошку пряника вместо очередного занесённого кнута, Хисын был готов выгравировать эту похвалу на своём сердце прямо в эту же минуту.       Когда они отстраняются друг от друга, толпа уже успела рассосаться. Одногруппники разбежались, чтобы отпраздновать завершение не только тяжёлых месяцев подготовки, но и окончание учебного года. Видимо, их профессор тоже решил отвести интересные беседы в более уединенное место, оставив время победителям, которым свои личные поздравления он выскажет чуть позже.       Свет в коридоре тускнеет. Только небольшое освещение из окна, за которым, на удивление, бушует сильный снегопад, самая любимая погода Сонхуна, делает всё реальным и живым.       Хисын молча смотрит на Сонхуна, разглядывая его так, словно видит впервые: пробегается взглядом по шоколадкой крошке под глазом, выискивает ещё одну родинку на носу. Если честно, его всегда завораживал острый кончик и такие же чёткие скулы, способные даже поцарапать при огромном желании. Почти месяц Хисыну не удавалось посмотреть на Сонхуна вот так, вблизи.       Сонхун больше не говорит «не надо», когда расстояние уменьшается. Не критично, но, как показывает опыт, — это всегда плохая затея. Они оба прекрасно понимают, что не могут допустить очередного провала.       Сонхун ведь уже разорвал свои счастливые отношения, так и не нашёл в себе сил рассказать Вонён истинную причину их расставания. С тех пор постоянная зубрёжка теории стала его лучшей подругой, как и интенсивные тренировки до позднего вечера, пока охранник не выгонял его из зала. Любой другой вид развлечений казался поощрением своего ужасного поведения — будто ему снова десять, и таким образом он преподаёт очередной урок воспитания.       Винил бы Сонхун себя чуть меньше, если бы на месте Хисына оказалась какая-нибудь девушка?       Наверное, нужно быть конченным идиотом, чтобы думать, будто у их чего-то существует малейший шанс. Родители никогда не позволят Сонхуну поступить так с собой и своей жизнью. Кто угодно, любая девушка, да даже гордое одиночество бы вполне их устроило, но Хисын... никогда.       Сонхун сам себе не простит этот поступок. Играть в чувства, дать им разрастись внутри, а потом счастливо под ручку расхаживать тут и там, зная, как именно завязалась эта история — настоящий позор. Только от одной мысли о заинтересованных взглядах и перешёптываниях к горлу подступает ком. Нет, он не сможет учиться с таким грязным клеймом ещё полтора года.       Предатель.       Сонхуну очень стыдно за то, что он не в силах справиться с самим собой.       Хисын не ждёт ответа или объяснений, потому что прекрасно его понимает. Отец ни за что не позволит Пак Сонхуну выиграть в очередной раз.       Тихонько выдыхая, Сонхун утыкается своим лбом в лоб Хисына.       С каких пор жизнь начала казаться такой невыносимой? Раньше, друг без друга, было совсем иначе.       Сонхун начинает мысленно считать.       Один. Открывает глаза, цепляясь за крошечные морщинки в уголках глаз Хисына.       Два. Размыкает губы, чтобы попробовать объясниться, но не знает, что сказать.       Три. Чувствует, как хватка на плечах исчезает.       Когда Хисын уходит первым, стараясь ровно держать спину и не оборачиваться, Сонхун чувствует себя проигравшим.

***

      Бушующий ветер нещадно бьёт по лицу с каждым новым шагом, оставляя на лице новые отпечатки, которых, к счастью или сожалению, видно точно не будет. Уродливое красное пятно и так уже украшает правую сторону лица. Холодный поток действует, как первая помощь в виде льда, который обычно прикладывают к ране.       Телефон время от времени норовит удариться о твёрдый асфальт и разбиться, ведь руки не могут его удержать. Пальцы, сводящие тремором, стучат по экрану, нажимая на него слишком сильно в попытке перебить внутреннее раздражение.       Позади выстроилась самая настоящая тюрьма — зловещий замок, куда возвращаться ни под каким предлогом нельзя. Впереди виднеются пустые улицы Сеула. По крайней мере, пока он не дошёл до остановки и не поймал такси.       Только один номер в телефонной книжке показался самым логичным, чтобы совершить звонок. Он был почему-то уверен, что именно этот человек способен стать укрытием, несмотря на всю боль, что они друг другу причиняют день за днём.       Глупость, за которую он потом обязательно себя отругает. Потом. Не сейчас, пока хрупкое юношеское сердце разбивается на миллиарды осколков.       У него не хватает смелости набрать. Большой палец так и застывает над номером, а глаза вглядываются на иконку с изображением.       Если и прогонит, то пусть лучше лично. Ему не хочется слышать отказ по телефону, пусть даже вежливый, пока его организм борется со стрессом и позволяет ему выигрывать.       от кого: Lee Heeseung       Извини, что пишу в такое время. У меня просьба.       от кого: Lee Heeseung       Я могу приехать? Пожалуйста, мне не к кому больше обратиться.       Хисын опускается на ближайшую металлическую лавочку у круглосуточного магазина, где в половину двенадцатого ночи, на удивление, уже тихо. Только изредка поблизости проходит пьяная молодёжь. Поднимая голову, он провожает их взглядом и стучит носком по асфальту, стараясь угомонить нарастающий узел в желудке.       Горит не только израненная кожа — горит всё его существо; от ненависти, от желания завыть, от того, что чаша терпения переполнена и сил играть в героя у него не осталось.       Сколько ещё раз он должен позволить себе проиграть величественную и устрашающую птицу, прежде чем найти в себе силы для противостояния?       Ответ приходит почти через две минуты. Хисын, в принципе, даже не надеялся его получить и уже кучу раз успел отругать себя за это безрассудство в виде отправленного сообщения и мольбы о помощи, которую ему никто в должной мере не окажет.       Точно не Джимин, ведь она не привыкла видеть Хисына таким — слабым, дрожащим и разочарованным. У них всё-таки не такие отношения, чтобы он приходил плакаться у неё на коленях, а после снова забирался в постель и просил очередной поцелуй. К Сакуре он бы не стал обращаться в поздний час, потому что она давно уже спит, соблюдая правильный режим, да и её молодой человек не был бы рад компании, как бы не любил присутствие Хисына и его смешные шутки. А больше у него, собственно, никого и не было.       от кого: Park Sunghoon       сейчас сброшу адрес.       Но настоящий сюрреализм проявляется в тот момент, когда Хисын ступает в квартиру. В просторный коридор, увешанный фотографиями малыша Сонхуна с различных соревнований по фигурному катанию, фотографиями с родителями и школьными друзьями. Автоматическое освещение на потолке хоть и приглушённое, но позволяет увидеть многое.       Ему всё ещё не верится.       Хисын предпочитает сохранять молчание, играть в хладнокровного парня и дожидаться реакции от хозяина квартиры, потому что с каждой минутой мозг просит его убежать куда подальше.       Зачем он вообще приехал сюда? Какой-то бред, полнейший бред.       Как он вообще мог посчитать эту идею хорошей?       — Я заварил чай. Не знаю, какой ты любишь.       Сонхун медленно проходит на кухню и становится у островка, где стоят две белые чашки с горячим напитком.       Я ничего о тебе не знаю, но попытаюсь сделать хоть что-нибудь.       — Но у меня есть только зелёный. Он успокаивает нервы.       Сонхун дожидается, пока поздний гость пройдёт за ним следом, и только потом опускает взгляд. Ему достаточно просто ощущать его присутствие рядом, а смотреть-то и вовсе необязательно. К тому же, Сонхун не знает, как вообще смотреть Хисыну в глаза, тем более, когда тот стоит посреди его квартиры в такой поздний час.       На самом деле, не было удивлением, что Хисын нашёл его номер телефона, потому что ещё в первую встречу профессор убедился, что у его студентов есть какие-то каналы связи, по которым они могли бы сообщать об изменении в расписании тренировок. Конечно, никто из них этой возможностью ни разу не воспользовался — они предпочитали игнорировать существование друг друга.       Больше удивило то, что тот выбрал приехать именно к нему. Сонхун не сомневается, что в телефонной книжке Хисына есть куча контактов тех, кто мог бы поддержать его в трудную минуту, но каким-то невероятным образом Хисын стоит у него в квартире.       Никакой конкретики, никаких объяснений — просто мольба о помощи, спрятанная за маской, которую даже сейчас Хисын не в силах с себя сорвать. Только пятно, горячее на его щеке, становится всё ярче, сливаясь с пожаром на голове.       — Зелёный вполне сойдёт, спасибо.       Сухой ответ не обижает, а наоборот, показывает, что Хисын слушает. Его куртка осталась в прихожей, одна рука лежит в кармане джоггеров, вторая уже хватается за ушко чашки, как за спасательный круг. Хисыну в горло не лезет даже этот чай, но на лице в знак благодарности всё же появляется непринуждённая улыбка.       Это неловко.       Ладно, это больше, чем неловко, потому что Сонхун стоит перед своим, вроде как, соперником в голубых домашних штанах и в растянутой белой футболке с какой-то надписью на японском — подарок от Рики на прошлый День рождения. Волосы у Сонхуна взъерошены, походят на птичье гнездо, которое он отчаянно старается пригладить.       Хисын не перестаёт на него пялиться. Ему постепенно становится спокойнее.       — Здесь можно курить?       Сонхун убирает руки от головы и кивает, указывая пальцем на дверцу в конце комнаты, ведущую на небольшой открытый балкон. Он сам раздумывал над тем, чтобы перед сном затянуться и подумать о своём, а Хисын тут как раз кстати. Не его появление, а вот это предложение.       Сонхун первым оставляет свой нетронутый чай и шагает вперёд, захватывая по пути пачку сигарет с тумбы, где валялась разная мелочь: ключи от квартиры, фантики от мятных леденцов, полароидные фотографии с Сону и Джейком из Лотте Ворлд.       Хисын задерживается ненадолго, чтобы краем глаза рассмотреть такие важные для него детали и окунуться в жизнь того человека, который всегда для него был закрыт.

***

      В футболке немного прохладно. Хисын понимает это поздно, стоит поджечь кончик сигареты и отступить на два шага от Сонхуна, чтобы не создавать проблем.       Он и есть одна сплошная проблема.       Свободной рукой Хисын обхватывает себя за плечо и затягивается, позволяя нервным окончанием сгореть и дать мнимую возможность отключить сознание.       — Я думал о том, что не хочу быть сегодня один. Дома кое-что случилось. Так, ерунда.       Хисын хотел бы отмахнуться, если бы на это остались силы, но Сонхун его словам верит лишь наполовину. Рассеянный взгляд временами возвращается к багровому пятну на щеке, расцветающему слишком стремительно.       Кое-что — это небольшой конфликт с родителями на почве твоих взаимоотношений с девушкой, которую они уже считали любимой невесткой. Кое-что — это разногласия с другом, который не знает, как и чем тебе помочь. Кое-что — это восемьдесят восемь баллов по теории танца.       Кое-чем не может называться кровоподтёк на лице, дрожащий голос и фальшивая улыбка.       — Единственным, кто пришёл мне в голову, был ты. После всего, конечно, это пиздец странное решение, но я бы ни к кому другому не смог обратиться, поэтому спасибо, что впустил.       Хисын говорит непривычно тихо, поэтому Сонхун прислушивается к каждому слову.       Он ещё ни разу не слышал такого искреннего Хисына, который бы кидался благодарностями за просто так, но последние недели показывают, что в жизни ничего, оказывается, не вечно.       За последние четыре месяца всё круто поменялось. Сонхун едва ли узнаёт самого себя в отражении зеркала, так что совсем неудивительно, что на его балконе, прямо в его квартире, стоит Ли Хисын, с которым он бы никогда не сел на соседние места в автобусе.       — Можешь не рассказывать, если не хочешь.       Стряхивая пепел в прозрачную стеклянную пепельницу на подоконнике, Сонхун снова обхватывает губами фильтр, глядя на огни ночного города. Он слышит тяжёлое дыхание, чувствует его присутствие, и это посылает мурашки по его коже, когда он всё же до конца осознает, кто именно сейчас находится рядом.       — Если тебе стало легче, то я рад помочь. Не знаю, правда, в чём, но если это сработало, то хорошо.       — Тебе не нужно ничего делать, чтобы мне становилось легче.       Оу, это прозвучало не так, как должно было, но Хисын не против.       — Не ты виноват в том, что у меня... — он кусает нижнюю губу, — всё вот так херово. И ты не обязан был меня впускать. Просто мне вдруг показалось, что будет правильно, чтобы именно ты был рядом, когда всё вокруг рушится.       Хисын бы мог допустить двусмысленность, ведь присутствие Сонхуна делало с ним нечто невероятное. Он раздражался, стоило Ледяному Принцу игнорировать его присутствие.       Хисын всегда получал какое-то странное эстетическое удовольствие, если Сонхун снова и снова тренировался прямо перед ним, не позволяя музыке стихнуть ни на мгновение.       Хисын чувствовал разъедающую изнутри боль, когда Сонхун брал за руку свою драгоценную девушку, и ровно такой же эффект был в тот момент, когда они остались наедине в той самой спальне.       Хисын разваливался на части, горел, а потом возрождался снова, словно феникс.       — Прости меня.       Голос Сонхуна предательски дрожит. Он чувствует себя так ужасно, когда до наконец-то всё доходит. Его снова начинает тошнить от тревоги, и Сонхун понимает, что устал бороться. Под конец учебного года сил вообще не осталось.       — За что ты извиняешься?       Даже сейчас Хисын не обижается. Нисколько. И это добивает ещё сильнее, потому что после всех оскорблений, после игнорирования, после драки на первом курсе Хисын обязан его ненавидеть, но вместо этого задаёт такие глупые вопросы.       — За всё. За все эти годы, — Сонхун останавливается, чтобы затянуться и наполнить лёгкие дымом. Щурится, всматриваясь в самое дальнее окно в конце улицы. — За каждое слово. За то, что ненавидел тебя за то, что в чём ты никогда не был виноват.       Либо пришло время, наконец-то открывая двери в будущее для чего-то большего, либо он просто устал бороться с собой ради... чего? Неясно.       Не было никакой причины так яростно отрицать существование Ли Хисына, ведь всё, что он сделал — старался быть таким же хорошим студентом, как и Сонхун, пытался выбить себе местечко на тропе успеха. Просто однажды его амбиции каким-то случайным образом перекрыли дорогу Пак Сонхуну, который, вместо того, чтобы пододвинуться, решил идти напролом.       — Прости меня.       Сонхун опускает вздёрнутые плечи и бросает окурок в пепельницу, когда огонёк вдруг немного обжёг кончики пальцев. Он переводит свой взгляд на оконные рамы, на соседскую лоджию и только потом — на Хисына. Со страхом, но всё же смотрит в его глаза, которые сегодня по-настоящему тусклые и грустные.       Хисын смотрит в ответ, позволяя сигарете дотлеть и окрасить безымянный палец в чёрный, подарив небольшой ожог, который едва ощущался. И это было страшно. Хисын боялся, что если настанет такой момент, то его это совсем не тронет, потому что он всё же превратится в маленького уставшего птенца, который мягкими когтями начнёт цепляться за землю, крича не надо, стоит тёплым рукам потянуться навстречу в попытке согреть.       Когда человек получает столько душевных ран, колотых и болезненных, то он закрывает своё сердце. Нет никаких гарантий, что оно откроется снова, но у Сонхуна всё-таки получилось придержать эту дверцу.       — Это всё так глупо.       Следуя чужому примеру, Хисын выкидывает окурок, освобождая себя от физического дискомфорта. Суёт руки обратно в карманы джоггеров, глядя на Сонхуна уже под другим углом.       Теперь этот человек не кажется ему таким опасным.       — Столько времени потрачено на ерунду. Мне тоже жаль, — признаётся он, пожимая плечами, — прости меня. Слишком много всего случилось, чтобы пустить ситуацию на самотёк.       Да, здесь Хисын точно прав.       — Я не смогу вернуться к тому, что было раньше, — Сонхун сводит брови к переносице и опускает взгляд на свои босые ноги, — это невозможно.       Нельзя игнорировать человека, с которым вы делили постель. Нельзя игнорировать того, кто помог тебе добиться таких высот и выиграть достойную награду. Нельзя оставаться равнодушным к его душевным терзаниям, потому что собственное сердце начинает ныть.       Нельзя делать вид, как будто Хисын ему противен, ведь это ложь.       — Мы ведь можем общаться, как простые люди. Не грубить, не язвить, не драться, — облокачиваясь о дверной косяк, Хисын сжимает руки, спрятанные в карманах, в кулаки, набираясь смелости, которой совершенно не хватает, — мы могли бы стать неплохими друзьями. Мы же оба дружим с Ёнджуном и Джеюном, например.       — Считаешь, с Джеюном можно нормально общаться? — тихо усмехаясь и слыша такой же смешок в ответ, Сонхун выдыхает. Вокруг будто рушатся стены. Высокие, не пропускающие ни капли солнечного света стены, выстроенные годами кропотливой работы. — Иногда он бывает невыносимым придурком.       — Как и я. Поэтому неплохо хотя бы попытаться, — осторожно предлагает Хисын, боясь спугнуть и вернуть всё на начальную стадию.       Сейчас он чувствует себя так, как на той вечеринке, когда Сонхун ему вмазал. Вдруг снова прилетит ни за что? Впрочем, ему не привыкать жить в оборонительной позиции.       — Можно начать с зелёного чая.       Теперь Сонхун звучит спокойнее, чем когда-либо. Дарит Хисыну одну из своих фирменных улыбок, мол, всё будет в порядке, и вновь кивает на дверь. Читай как «я вряд ли смогу теперь от тебя отказаться».       — Да, почему бы и нет.       Всего лишь отлично-замаскированное в ответ «да, я тоже».

***

      Сонхуну кажется, что жизнь продолжает над ним глумиться.       Несмотря на то, что он пытается всё наладить, быть осознаннее, не принимать неверных решений и держать необходимую дистанцию от всех отвлекающих факторов, выходит это из рук вон плохо. Сонхун почти не узнаёт своё отражение в зеркале. Даже победа на Фестивале не дала такой радости, на которую он изначально рассчитывал: у него не поджимались кончики пальцев, не тряслись колени, не играла довольная улыбка на лице. Сонхун был рад, конечно, просто не в той мере.       Главная проблема его воспитания, что сейчас, как оказалось, является главной помехой для всего в целом — до чёртиков правильное поведение и желание всем нравится. Ещё в детстве, будучи начинающим фигуристом, Сонхун всегда ожидал похвалы. Он делал всё на публику, для своих родителей, чтобы в конце дня услышать очередное, но очень важное «мы тобой гордимся». За проигрыши его никто не ругал, но Сонхун всё равно хотел становиться лучше и лучше.       Теперь ему кажется, что все за ним наблюдают, что не сводят с него глаз, шепчутся за спиной, хотя, на самом деле, единственное, о чём люди шептались — громкая победа на Фестивале. Сонхуна одаривали восхищёнными взглядами, а он воспринимал их как осуждение.       Они знают, кто ты такой и что ты сделал.       Сонхун больше горделиво не вздёргивал подбородок, а наоборот, прятал глаза, закрывая их отросшей чёлкой.       Единственное, что помогало концентрироваться и немного прийти в себя — танцы. Не зря когда-то Сонхун решил связать с ними свою жизнь, и до сих пор каждое практическое занятие вызывало восторг. Он готов был тренироваться до изнеможения, если это улучшало навыки и затыкало навязчивые голоса в голове. Его усердие заставит людей думать об обратном: о том, что он молодец, что он заслужил первое место. Сонхун ведь так долго и упорно над ним корпел.       В рабочий темп Сонхун вливается быстро: потуже завязывает шнурки на спортивных штанах, чтобы те даже не думали спадать, и уверенным шагом движется к Ёнджуну, чтобы попросить его помочь отработать парное движение, пока остальные ребята не стали разбирать напарников до прихода преподавателя. Профессор же наверняка заставит встать в пару с ним — идеальная комбинация победителей.       — Твоя пришла, — вместо приветствия Ёнджун кивает за спину Сонхуна и сразу отворачивается к зеркалу, не собираясь тратить время, пока товарищ прогрузит информацию и догадается обернуться.       Они не виделись довольно долго. Обычно, когда Вонён улетала с родителями в путешествие или когда их разлучали на праздники, Сонхун всё равно находил время, чтобы связаться с ней по телефону и уделить минимум два с половиной часа разговорам о всякой ерунде.       С тех пор, как Сонхун принял решение расстаться, прошло почти две недели. Вряд ли Вонён смогла до конца принять этот факт, потому что и сам Сонхун до сих пор находился в стадии принятия. Он успешно игнорировал вопросы Сону и обещания Джеюна провести очередной терапевтический разговор, в котором, по факту, он и не нуждался.       Вонён выглядела хорошо: идеальный макияж, безупречная улыбка, стильный образ. Её улыбка освещала весь танцевальный зал. Сонхун недоумевает. Что она хочет прямо сейчас, почему она вообще пришла, учитывая все обстоятельства?       — Здравствуй, — она здоровается первой, всё ещё улыбаясь. Свешивая сумочку на изгибе локтя, переминается с ноги на ногу, — как прошли твои каникулы? Слышала, что вы заняли первое место. Поздравляю! Ты так этого хотел.       Да, хотел, но какой ценой?       Сонхун поджимает губы и просто кивает в знак согласия. Несмотря на то, что инициатором расставания являлся он, почему-то сейчас ощущалось совсем наоборот. Говорить с Вонён было тяжело, потому что, только глядя на неё, Сонхун тут же вспоминает свои ошибки. То, о чём умолчал.       — Да, я тоже видел, что вы хорошо провели время, — он суёт руки в карманы спортивных штанов, — красивые фотки получились.       Сону очень настойчиво отсылал их и ненароком интересовался, почему Сонхун не прокомментировал ни один пост в Инстаграм, потому что это было некой традицией. Да и не только Сону, но и многие подруги Вонён иногда подходили к нему в универе и интересовались, когда она вернётся обратно. Сонхун не знал, что ответить, поэтому пытался всячески их избегать.       — Спасибо, — её щёки чуть розовеют, и Сонхун невольно улыбается. — Слушай, я пришла не для того, чтобы ругаться. Хочу просто поговорить, потому что в прошлый раз всё случилось слишком... быстро и неожиданно.       Вонён тепло улыбается, как обычно, и складывает свои ладони вместе. Сонхуну неизвестно, сколько времени она тогда провела в кафе в попытках успокоиться, потому он сам едва нашёл в себе силы доехать до квартиры, всю дорогу упираясь лбом в холодное стекло такси. Несмотря ни на что, всё это время внутри теплилась надежда на то, что новая обстановка и забота любящих родителей смогут немного помочь ей отвлечься.       Только вчера вернувшись с отдыха, Вонён решила пойти на занятие к Сонхуну, чтобы разъяснить всю ситуацию. И она не придумала ничего лучше, чем прийти в танцевальный зал, занять каких-то жалких пять минут, пока здесь не начала играть музыка. Чем раньше они поговорят, тем лучше.       — Я хочу обсудить наше расставание. Точнее...       — Я не думаю, что нам стоит это делать. Мы расстались, на этом всё.       Сонхун устало потирает переносицу и смотрит на бывшую девушку, искренне надеясь, что никто не решится к ним подойти. Тренировки без преподавателей в свободное время — уже давно обычное дело для танцоров, но Сонхун, как многие успели заметить, и так максимально отдалился от большинства одногруппников: он либо танцевал здесь допоздна, либо сразу после пар ехал на небольшую спортивную арену, чтобы арендовать коньки и уделить хотя бы полтора часа тому, что успокаивает из года в год.       Одному на льду — никогда не страшно, потому что там тебя никто не сможет увидеть и прочитать насквозь.       — Мне жаль, что так получилось, но по отдельности нам будет лучше. Давай забудем этот разговор, пожалуйста.       Сонхун даже не замечает, как у него начинает дрожать голос. Когда уже показалось, что всё медленно затихает, неожиданно появляются какие-то новые помехи, напоминающие о старых провалах.       — Я знаю. Я не злюсь на тебя.       Вонён еле-еле сдерживает порыв взять его за руку, как раньше, и гордо выпрямляет спину. Во время поездки она постоянно раздумывала над тем, как поступил Сонхун, что ей следует делать дальше, когда теперь они должны существовать порознь.       — Ты честно сказал мне о своих чувствах. И ты не плохой человек, а честный. За это я хотела поблагодарить тебя.       Нет. Нет. Нет.       Сонхун мотает головой, ощущая, как шею вдруг сдавливает от наступающей тревоги. Нет, он не хочет быть хорошим человеком в глазах Вонён, а потом честно посмотреть на себя в зеркало, едва сдерживаясь от желания разукрасить собственное лицо.       Сонхуна тошнит. От того, как светятся её добрые глаза, от её спокойной интонации. От того, что он, на самом деле, является виновником происходящего. От того, что ещё один преступник находится с ними в одном помещении.       Заинтересованные взгляды одногруппников, наличие в одном месте и Вонён, и Хисына, её вдумчивые слова, не имеющие для него никакого смысла — всё выводило из шаткого равновесия, заставляя сжимать и разжимать потные ладони.       — Нет, это не так, перестань, — Сонхун проглатывает собственный язык на несколько секунд, желая вовсе избавиться от возможности разговаривать, и поднимает на неё взгляд.       Чёрт возьми, он хоть раз решиться сказать ей что-то прямо?       Разве не этого Вонён заслуживает после всего? Разве она не заслуживает знать правду?       — Я тебе изменил.       Сонхун пропускает мимо ушей то, что говорила Вонён всё это время, и наконец-то решает не только открыть ей глаза, но и перестать травить собственную душу. По крайней мере, так он будет полностью честен по отношению к той, кого раньше любил всей душой. И, о боже, как же Сонхун мечтает забыть ту эмоцию, которая появилась на её лице.       Легче не стало. Правда осела тяжким грузом, придавливая к полу.       Кажется, будто бы Вонён молчит очень долгое время, пытаясь обработать услышанное, хотя на деле проходит не больше одной минуты. Ей кажется, будто бы в прошлый раз ей было недостаточно больно, но сейчас Сонхун добил её окончательно.       С Сонхуном у Вонён всегда либо никак, либо чересчур.       — С кем? — она спрашивает тихо, как будто на большее не осталось сил. То ли боится привлечь внимание и стать центром очередной университетской драмы, то ли просто начинает медленно сходить с ума.       Вонён больше не смотрит на него, старается обратить своё внимание куда угодно: цепляется взглядом за колонку в углу зала, за цветастые кроссовки одного из однокурсников Сонхуна, за громко смеющегося Николаса. Останавливается и на Хисыне, что неотрывно пялится на бывшую парочку, делая глубокий вдох.       Сонхун не решает обернуться. Он прекрасно видит Хисына через зеркало за спиной у Вонён и мысленно молится, чтобы тот отвалил.       Только не сейчас.       В глазах у Сонхуна — колючий холод, но не тот, которым он смиряет неинтересных людей, а который помогает зализывать душевные раны, откидывая от себя виновников душевных терзаний.       — Этого не может быть. Кто она? Почему... почему ты говоришь об этом сейчас?       Когда к ней наконец-то приходит понимание ситуации, Вонён не сдерживается и толкает Сонхуна в грудь, будто это может хоть как-то оставить на нём ощутимые гематомы.       Всё больше людей обращают на них внимание, и Сонхуну кажется, что он вот-вот упадёт в обморок, если включенная Рики музыка затихнет окончательно.       — Меня было недостаточно? Чем я не подходила? Скажи мне!       Её кошмарное состояние выходит через нервный вскрик, который заставляет Сонхуна дёрнуться. Он ещё ни разу не слышал, как она кричит, и сейчас ему становится не просто страшно, а невыносимо больно.       Вонён даже и подумать бы не могла, что их чудесная история закончится вот так. По сути, у них было всего несколько вариантов: счастливый брак, если бы они обручились сразу после университета, а если бы не сложилось, то Вонён была бы не против остаться близкими друзьями, потому что за спиной — слишком много пережитого. Но измена, такое отвратительное предательство слишком бьёт по всему её существу.       Хисын по привычке реагирует на её крик сразу, только практически сразу останавливается от идеи подойти ближе, а застывает на месте, когда по студии вдруг разносится оглушающий звук пощёчины.       Сонхун стоит на месте, всё ещё крепко сжимая руки в кулаки, когда Вонён со слезами на глазах покидает душное помещение. Он знает, что заслужил ощущение полыхающей от силы удара щеки, и это всего лишь малая часть того, что Вонён могла бы сделать. Ей ведь ничего не стоило ударить ещё раз, устроить шумный скандал и обвинить его публично. Сонхун, кажется, готов принять любое наказание, потому что действительно заслужил.       Он думал, что от правды должно знать легче. Когда адски горит кожа, когда бешено колотится сердце, на секунду кажется, что приходит то самое прощение, но теперь ему хочется вернуть всё назад.       Наконец-то Сонхун встречается с последствиями всех своих неверных решений.       Только почему он задыхается?

***

      Раньше Сонхун не осознавал, как всё-таки важно выговариваться, чтобы голова не забивалась ненужными мыслями, которые мешают спокойно жить. Он привык держать всё в себе, даже если в результате его череп разрывался от болезненных ощущений. Наверное, всё же стоит научиться почаще открывать рот и говорить. Хотя бы с теми, кому доверяешь, даже если это до сих пор кажется очень сложным.       — То есть, — с лёгким австралийским акцентом говорит Джеюн, опираясь спиной на стену позади себя, и складывает руки на груди. Из-за смешения двух языков Сонхун иногда не сразу понимал, что имеет в виду друг, поэтому приходилось ориентироваться по контексту, но не в этот раз, — теперь, когда Фестиваль завершён, то вам больше не придётся проводить время вместе. Это же идеальная возможность заставить себя вернуться к прежней жизни, разве нет?       — Уже ничего не будет, как прежде, — напоминает Сонхун, спрятав ладони в карманах пальто. Заказанное такси приедет только через семь минут, а к тому времени у обоих кожа посинеет от холода, — и я не сказал родителям о Вонён. Они уверены, что мы просто поругались. В пятницу у нас всё ещё по плану семейный ужин, так что, думаю, сообщу им завтра, как раз... — он задумывается на пару секунд, — будет среда. Да, среда.       — Они ведь не будут ругать тебя за твой выбор?       Джеюн хмурится. На самом деле, ему этого всего не понять, потому что родители никогда не навязывали ему какое-то определённое будущее и своё мировоззрение, позволяя делать и выбирать то, что хочется. Собственно, этим Джеюн и занимается, хорошо проводя время в женской компании. Выбирает, пока может.       — Мы встречались с первого курса, — Сонхун невесело усмехается. Сказанное вводит его в шок на пару секунд. Не верит, что всё оборвалось. — Они будут в ярости. Моя мама спит и видит, как через года три мы бы поженились. А если я приведу Хисына сразу после такого? Они с ума сойдут.       — Н-да, вообще не прикольно, — хмыкает Джеюн, кивая.       Не прикольно. Самые подходящие слова.       Не стоит даже думать, что с Сонхуном могут сделать родители.       — Так вы, типа, прям всё? Больше ничего?       Если бы ещё что-то было.       Сонхун молча смотрит вперёд, разглядывая грязный налипший снег на стыках скользкой тротуарной плитки. Он понятия не имеет, что ответить на этот вопрос. Даже несмотря на то, что Фестиваль, которого все так с нетерпением ждали, прошёл, оставив после себя взрывную смесь из опьяняющего восторга, гордости и радости от предоставленного шанса показать себя и свои навыки, никакого счастья на горизонте не наблюдалось. Совсем.       Осталась только скребущаяся боль где-то под рёбрами, впивающаяся своими острыми когтями в сердце, не собираясь его отпускать.       Выдыхая облачко пара в морозный воздух, Сонхун думает о том, что «всё» — это такое странное слово. По сути, оно должно подразумевать конец; после него не будет никакого продолжения, но, чёрт, разве можно поставить точку в том, что изначально не имело чёткого начала? Разве можно укротить стихию, бушующую и опасную, как лесной пожар в самое сухое знойное лето?       — Точку ставят, когда точно решают, что всё кончено, — говорит Джеюн, заставляя Сонхуна вздрогнуть. Господи, неужели он сказал это вслух? — А ты себя так просто замучаешь до смерти.       Сонхун ничего не отвечает. Он чувствует, как лютый холод проникает сквозь ткань пальто, сливаясь с его внутренним окоченением. Вообще-то, Джеюн прав: Сонхун и правда словно застрял в петле, превращая каждый свой день в тревожную серую массу, от которой и голова кругом, и аппетита нет, и сигареты в пачке кончаются слишком быстро.       — Слушай, — Джеюн поворачивается, похлопывая себя по бокам, чтобы согреться. В его глазах вдруг появляется отлично знакомый Сонхуну огонёк. Тот самый, что обычно предвещает либо очень хорошую, либо очень плохую идею, — так не пойдёт. Все уже обмыли Фестиваль и каникулы, а ты мало где появлялся.       Заметив фары нужной машины, которая наконец-то появилась в поле зрения, Джеюн подходит ближе, повисая на плече Сонхуна, не позволяя вставить ни слова:       — В пятницу затусим. Ты раскис, а мне в этот раз не с кем пойти.       Последнее предложение звучит как-то тупо. Сонхуну смутно верится, что Джеюн не смог найти себе пару на вечер, — а если это и правда, то на тусовке ситуация очень быстро исправится благодаря его природному обаянию, щенячьим глазкам и обворожительной улыбке, — но сил отказываться нет, поэтому, отделавшись кивком, он просто выдыхает.       Забираясь в машину, Сонхун не замечает, что на противоположной стороне улицы стоит тот самый человек, из-за которого его его сердце так бешено бьётся, словно запертое в крошечную клетку.       Хисын провожает взглядом чёрный Hyundai Solaris, когда к нему подходит Джимин с небольшим пакетом продуктов, подхватывает его под руку, ведя вверх по улице.       Что ж, Хисыну тоже следует немножко отвлечься.

***

      Молочная кожа приобретает лёгкий розоватый оттенок, ровное ещё секунду назад дыхание сбивается, а где-то в самом дальнем уголке сознания начинается обратный отсчёт до очередной внутренней истерики. Пунцовые щёки выдают его с поличным, и никакой блёклый свет от флуоресцентных ламп не даёт ни единой возможности спрятаться от посторонних глаз.       Кто, чёрт возьми, решил сделать такое ужасное освещение в коридоре университета, зимой и вечером, где ходят люди?       Точнее, ходили. Сейчас уже девять вечера, а Сонхун до последнего слонялся по зданию, не желая ехать к родителям. Там его поджидает очень серьёзный разговор и тяжёлое объяснение того, почему же его длительные отношения с прекрасной Чан Вонён закончились так скоропостижно по его инициативе и что же он планирует делать дальше. Вряд ли на него обозлятся, но точно заставят дать внятный ответ. Одна мысль об этом уже пугает, отбивая всякое желание о горячем соллонтхане, который мама готовила с какой-то особой магией, и атмосфере в том доме, где он рос и становился человеком.       Но, конечно, побыть наедине с собой и своими тараканами не позволяют даже сейчас, когда вокруг не бродят уставшие от сессии студенты.       Судя по всему, Хисын домой тоже не рвался, а проводил время в тренировочном зале, что видно по его взъерошенным волосам, влажной чёрной майке, спортивных штанах и накинутой куртке не по погоде.       Они столкнулись прямо здесь, когда Хисын, открывая дверь, едва не врезался в бесцельно гуляющего по коридору Сонхуна. В руке у него была бутылка воды, почти пустая. Взгляд не изменился вообще, даже после почти столкновения, но и без какого-либо нормального освещения Сонхун всё равно замечает в них тусклый блеск.       Стоять рядом и молчать — как-то очень нелепо, поэтому Сонхун первым начинает разговор, засунув руки в широкие карманы бесформенного серого худи, не зная, куда себя деть:       — Уедешь на каникулы к родителям?       Он видит силуэт Хисына только благодаря тому, что глаза уже привыкли к темноте. Надо обязательно написать на сайте университета скверный отзыв о том, что неправильно отключать свет после восьми вечера.       Хисын отчего-то усмехается и опускает голову. Усмешка не такая и весёлая, которая должна хотя бы немного разрядить гнетущую обстановку, но звучит так, словно передаёт нечто вроде «ты правда считаешь, что я туда хочу?».       Только вот об этом никто не говорит и никогда не говорил.       — Нет, останусь. Друзья позвали к себе, поэтому скучно не будет.       Сонхун предполагает, кто именно. Николас, скорее всего, Ёнджун или та девушка, вроде бы, Сакура, которая немного постарше их и уже закончила обучение. В памяти всплывает ещё одно имя, которое почему-то заставляет Сонхуна вмиг почувствовать себя слишком некомфортно.       Нет, всё же в порядке.       Хисын имеет право видеться с другими людьми, а ещё ни для кого не секрет, что его с Ю Джимин связывают довольно близкие отношения. Сонхун слышал и видел своими глазами, насколько они близки. Перед глазами снова всплывает тот проклятый вечер, когда он стал случайным свидетелем сцены у стены. И ведь даже тогда Хисын смотрел на него, наверняка зная, как может влиять, при этом не делая ничего, казалось бы, сверхъестественного.       Сонхун должен принимать это как данное, как нечто, что существует в реальном мире, что куда более адекватно и понятно обществу, но каждый раз, когда Хисын каким-либо образом взаимодействует с Джимин, Сонхун чувствует, как его накрывает.       Но кто ты такой, чтобы так реагировать?       Ты ему никто. Ты всегда был ему никем.       — А ты? — голос Хисына пробивается через толстые льдины, ударяя по самому больному, по до сих пор кровоточащему нарыву. — Останешься с Вонён или...       — Мы с Вонён расстались. Я думал, ты слышал об этом, — перебивает Сонхун, вспоминая ту сцену в зале несколько дней назад.       Хисын ведь точно всё видел и слышал, тогда почему спрашивает снова? Неужели верит в то, что разрушенное до жалких осколков, стёртое в пыль так легко собрать обратно?       Неужели он правда не понимает?       Сонхуну хочется закричать во весь голос, донести до него каждое слово, каждое болезненное, рвущее душу на части слово, но не может себе этого позволить.       Потому что я устал врать. Потому что я устал думать о тебе, когда целуюсь с ней. Потому что я устал заново привыкать к её касаниям.       Потому что случился ты.       Но Хисын ничего не говорит, будто и так всё понимает. Лишь делает маленький шаг вперёд. Сонхун пугается хлопка двери где-то в конце коридора, сжимая руку в кулак, и глубоко вздыхает, когда Хисын оказывается ближе, позволяя видеть себя немного лучше.       — Я знаю.       Два коротких слова звучат безумно громко в тишине холодного коридора. Сонхуну кажется, что даже если бы вокруг шумела толпа студентов, он бы всё равно оглох от такого заявления.       Хисын знает. Только вот это не имеет абсолютного никакого значения. Не в их случае.       У них нет шансов сделать это реальным.       — Я знаю, — повторяет Хисын, а потом подносит руку к лицу Сонхуна, колеблется всего пару секунд, но всё же осмеливается костяшками дотронуться до бледной кожи. Если немного сдвинуться повыше, думает он, там окажется одна из многочисленных родинок.       Сонхун закрывает глаза, стараясь впитать себя это ощущение. Он чувствует себя наркоманом, зависимым человеком, который усердно пытается слезть с какой-то дряни, но снова и снова принимает её, потому что иначе не получается.       Сейчас их никто не видит.       Думая об этом, повторяя, словно мантру, Сонхун накрывает его горячую ладонь своей холодной, поворачивая, и губами прижимается к внутренней стороне, стараясь не дрожать от того, как медленно нарастает боль в груди. Что-то внутри в очередной раз ломается, когда Хисын осторожно подаётся вперёд, обжигая своим жарким дыханием раскрывшиеся в ожидании губы.       Сонхуна отделяла всего одна ебучая секунда от полнейшего провала.       Нет. Нет. Нет. Ты же так хорошо держался.       — Пожалуйста.              Сонхун снова умоляет, возвращая их обоих обратно в ту тёмную спальню, на мятые простыни, где звучал точно так же.       Какой же ты слабак. Какая же ты тряпка.       Сонхун крепко хватается за его куртку, стараясь притянуть ближе, но теперь сам Хисын упрямо стоит на месте, не позволяя себе очередную вольность. И хочется, и чешется, но нельзя. Оба это знают, но, блять, у Сонхуна уже мозги плывут, хотя пора бы научиться как-то контролировать себя и ставить ограничения на свои «пожалуйста»‎, закрывая их злым, но важным «нельзя».       Хисын ведёт большим пальцем по его нижней губе, стараясь обновить всё ещё яркие, но постепенно затухающие воспоминания, замечая, что тонкая кожица на губах Сонхуна вся потрескалась. Последней каплей в гроб его самоконтроля становится высунутый кончик языка, которым Сонхун отчаянно пытался до него дотронуться. И у него же, господи, это получилось.       Что-то в голове всё-таки щёлкает. Глупое, детское обещание, которое они друг другу дали на балконе несколько дней назад. Обещание на словах, скрепленное огромным желанием не проебать свою жизнь, которая уже и так начала трещать по швам.       Давай останемся друзьями?       Насколько же бредовой должна показаться эта идея, чтобы на неё согласиться? Насколько же нужно быть в отчаянии, чтобы вообще предложить подобное?       — Не забывай пользоваться бальзамом для губ, ладно? — просит Хисын, прежде чем, собрав всю волю в кулак, сделать шаг назад и уйти первым, пропадая в еле освещённом коридоре. Он перехватывает собственное запястье, оказываясь в темноте, и старается сохранить тепло чужой кожи чуть дольше.       Сонхун так и застывает на месте, не в силах оторвать ноги от пола. Пальцы вцепились в ткань худи, пытаясь унять дикую дрожь, прокатившуюся по всему телу.       Боже, нет. Нет. Нет.       Он снова умолял Хисына, снова предал все обещания, данные самому себе.       С друзьями не целуются. Друзей не хотят целовать.       Пьянящее тепло чужого тела становилось почти призрачным, сменяясь пугающей пустотой и холодом, который ощущался куда хуже, куда сильнее, чем сквозняк.       Сонхун хотел, даже сейчас хотел, стоя в одиноком университетском коридоре, сгорая от стыда.       Сонхун очень хотел, чтобы Хисын вернулся.