На бис

      Открытка приходит к нему в четверг.       Джиен чуть не выбросил её не глядя, полагая, что это ещё одно письмо от фаната, реклама или очередное приглашение на мероприятие, которое он не посетит. Но текстура самого письма заставила его остановиться: она не была гладкой, наоборот — матовой, мягкой у углов, как будто открытку трогали много-много раз.       Без обратного адреса. Без имени. Только одно слово, написанное темно-синими чернилами и немного дрожащим почерком:       На бис.       Это слово ударяет по чему-то мягкому и гниющему внутри его груди.       Он стоит посреди кухни, босой, пялясь на открытку, словно она может в любой момент сама по себе загореться. Но она не загорается. Она просто лежит в его руке, молчаливая и маленькая, как призрак чего-то, что когда-то было громким.       Его дыхание замирает.       Воспоминание проскальзывает в его голову без приглашения.       Толпа была одним размытым пятном — океаном огней, криков, телодвижений. Но Джиен смотрел только на одного человека.       Сынхен не посмотрел на него в ответ ни разу. Ни во время «Haru Haru», ни когда играла «Last Dance», даже не на «Still Life», когда они должны были повернуться друг к другу на последней ноте. Джиен протянул руку. Всего лишь взгляд. Прикосновение. Сынхен не принял ничего из этого.       Он улыбался толпе, поклонился, как настоящий принц, и, не дожидаясь, покинул сцену.       Последние звуки песни всё ещё раздавались за его спиной.        За кулисами Джиен догнал его.       — Ты правда собираешься уйти вот так?       Сынхен взглянул на него спокойно, уставше:       — А есть другие варианты?       И Джиен, глупый, разъяренный, страдающий, промолчал. Потому что то каждое слово, что он хотел прокричать во всё горло, разбило бы их обоих на куски.       Поэтому он просто стоял и смотрел, как тот уходит.       Джиен моргает. Кухня снова наполняется тишиной.       Он переворачивает открытку, чтобы взглянуть на её обратную сторону. Ничего. Только изображение какой-то старой каменной стены — возможно, руины храма. Ровно посередине стены тянется зубчатая трещина, словно что-то разломило её пополам. Это похоже на метафору. Слишком поэтично. Слишком жестоко.        На бис.       Он шепчет это слово вслух. На языке появляется фантомный горький привкус.       Он не разговаривал с Сынхеном уже четыре года. Их отношения не закончились каким-то «бумом». Они закончились чем-то хуже — тишиной, настолько густой, что она поглотила все версии их отношений, которые когда-либо существовали.        Но это… это похоже на спичку, зажженную в темноте.       А Джиен как раз был слишком любопытным на свою голову.       На следующий день он покупает билет на поезд до Кёнджу.       Он никому не рассказывает об этом.       Даже собственному отражению.       Поезд гудит под ним — ровно и непрерывно, словно знает, куда едет, даже если сам Джиен этого не знает.        Он наблюдает, как за окном проносится размытый пейзаж: зеленые холмы, испещренные линиями электропередач, сонные городки, рисовые поля, колышущиеся, как вода. Где-то между Сеулом и Кёнджу город отдаляется, пока не остается совсем позади. Наступает тишина. Он всегда ненавидел тишину: она даёт его мыслям слишком много свободного пространства, чтобы они обрели силу.        Его пальцы снова скользят по открытке, засунутой во внутренний карман пальто. Как будто она может исчезнуть, если он перестанет к ней прикасаться. Как будто она может исчезнуть, как и всё остальное.        Он шепчет это слово себе под нос. «На бис».        Это по-французски. Он это знает. Снова.       Ещё раз. Ещё одна попытка.        Сынхен всегда любил это слово. Не из-за аплодисментов. Не из-за выступления. А за то, что оно таило под собой — мучительную надежду. Что, может быть, всего лишь может быть, что-то ещё не закончилось.       «На бис» означает, что зрители хотят ещё» — сказал ему однажды Сынхен много лет назад, будучи слегка пьяным в студии звукозаписи, освещённой лишь неоновыми вывесками и огоньками на кончиках сигарет. «Но иногда дело не в них. Иногда… дело в том, что мы сами не хотим уходить». Джиен рассмеялся, поддразнивая его: «Как глубоко, хён».        Но Сынхен не улыбнулся. Он просто смотрел на него этим отрешённым взглядом, всегда слегка расфокусированным, словно он видел то, чего Джиен никогда не мог увидеть.        «Однажды, — сказал он в тот момент, — у нас появится последний шанс всё исправить. Что бы это ни было». Джиен отмахнулся от тех слов. Тогда нечего было исправлять.        А сейчас?        Сейчас он цепляется за это воспоминание, как за Евангелие.