На бис

      Как только Джиен выходит из поезда, воздух кажется ему более тяжелым.       Не жарким. Не холодным. Просто… старым. Как будто время здесь течёт медленнее, впитавшись в камни, крыши и колокола храмов. Это такое место, которое помнит тебя, хочешь ты того или нет.       Кёнджу не изменился.       Улицы по-прежнему слишком узкие для современных машин; дома с гордостью носят на себе отпечаток своей истории: деревянные двери с облупившейся краской, крыши ханоков, слегка провисшие по углам; заросшие сады. Даже свет кажется здесь другим — золотистым и ленивым, словно всегда близится вечер.       Джиен сильнее натягивает кепку на глаза.       Никто не пялится, но он всё равно чувствует на себе взгляды. Но они смотрят на него не как на знаменитость, не как на G-Dragon. Как на Джиена, мальчика, который когда-то, целую вечность назад, гулял по этим улицам, рука об руку с кем-то, кто слишком много курил и слишком мало говорил.       Он бродит часами, не зная, куда идти.       Каждый угол кажется знакомым. Каждый кирпич дышит воспоминаниями. Вот кофейня, где Сынхен по утрам писал тексты песен. А вот небольшой мостик, на котором они когда-то ругались из-за какой-то фигни. Уличный торговец, который продавал им булочки с красной фасолью во время ливня, не задавая никаких вопросов.       У Джиена слишком сжимает желудок, чтобы есть. В голове слишком шумно, чтобы думать.       Наконец солнце начинает садиться. Небо окрашивается в розовый цвет, и Джиен обнаруживает, что поднимается на небольшой холм — один из многих, с которых открывается вид на крыши Кёнджу.       Там уже кто-то сидит.       Старик. Одет в несколько слоев одежды, поношенный шарф накинут на одно плечо, трость прислонена к скамейке. Он ничего не делает. Просто смотрит на горизонт, словно тот принадлежит ему.        Джиен колеблется. Затем, ведомый чем-то более глубоким, чем логика, он садится рядом с ним.       Тишина. Ветер доносит звук велосипедного звонка откуда-то снизу.       Сначала старик не смотрит на него. Затем…       — Итак, — говорит он внезапно хриплым и сухим, как гравий, голосом, — ты Джиен, да?       Джиен поворачивается к нему, удивлённый.       — Вы меня знаете?       Старик фыркает:       — Конечно, знаю. Этот ублюдок Сынхён ни минуты не умолкал о тебе. Всегда «Джиен то, Джиен сё, тексты Джиена, голос Джиена, дурацкие обтягивающие штаны Джиена…».       Джиен моргает.       — Постойте… что?       — Не льсти себе. Я сказал ему, что он говорит о тебе больше, чем о собственной матери. Честно говоря, я от него устал. Надеюсь, ты приехал, чтобы забрать его обратно. Он — твоя проблема.       Джиен не может сдержаться. Он смеется. По-настоящему смеется. Впервые за несколько недель.       — Вы знаете Сынхена? — спрашивает он, кое-как глотая воздух.       — К сожалению, да, — отвечает мужчина, не задумываясь. — Чхве Сынхен. Гордый. Думает, что он поэт. Драмы в нём больше, чем в «Ромео и Джульетте». Ходит, как будто снимается во французском фильме.       Джиен усмехается, качая головой:       — Ага, это он.       — Хотел бы я его не знать, — вздыхает старик, откидываясь на спинку стула, — но вот мы здесь. Жизнь жестока.       — Можете сказать, где он? — осторожно спрашивает Джиен. — Я его ищу.       Мужчина бросает косой взгляд, теперь уже более серьезный.       — Он просил тебя прийти?       — Нет. Я получил… сообщение. Открытку.       Старик хмыкнул.              — Неудивительно. Он ждал тебя, знаешь ли.       У Джиена сдавило горло.       — Не стану говорить об этом, — продолжил мужчина, счищая какую-то ниточку со своего шарфа, — но он ждал тебя. Как собака под дождём. Хатико знаешь? Выглядело жалко.       Наступает пауза. Затем:       — Но если ты меня вежливо попросишь, я, может быть, скажу тебе, где его найти. Принимаю взятки: кофе, сигареты или один из тех маленьких дынных хлебцев из пекарни у подножия холма.       Джиен ухмыляется.       — Жёсткие у Вас условия.       — Я на пенсии. Мне нужно чувствовать себя всесильным.

***

      Их прогулка проходит в тишине.       Старик идет медленно, но уверенно, словно каждая каменная дорожка и каждый поворот тропы знают его имя. Джиен идёт на несколько шагов позади, засунув руки в карманы, а сердце у него стучит, как шатающаяся форточка на ветру.       Они быстро оставляют город позади. Здания редеют, уступая место деревьям и стрекотанию сверчков. Шум мира затихает, и на его место приходит нечто более древнее. Нечто неподвижное и бдительное.       — Почти пришли, — бормочет старик.       Джиен не спрашивает, сколько ещё идти. Он не уверен, что хочет это знать.       В конце концов, тропа поворачивает на узкий склон, вымощенный мшистыми камнями. Чуть дальше за деревьями, спрятанный между холмами, словно забытая тайна, стоит дом.       Ханок, прекрасно отреставрированный: деревянные балки отполированы, но не новые, бумажные окна слабо светятся изнутри. Двор подметён до блеска. На нём есть небольшой пруд, стопка дров, а в воздухе витает аромат ладана.       Всё здесь выглядит нетронутым временем.       Или, может, просто мир не затронул это место.       Джиен останавливается у ворот. У него перехватывает дыхание.       Этот дом напоминает Сынхена.       — Выглядит лучше, чем этот дурак того заслуживает, — говорит старик и распахивая дверь, не церемонясь. — Наверное, где-то хмурится в глубоких раздумьях. Он всегда так делает. Он выглядит как призрак с ухоженной кожей.       На этот раз Джиен не смеется. У него сдавливает горло, ноги кажутся тяжёлыми.       Он входит внутрь.       Тишина внутри ханока какая-то особенная. Не пустая. Ожидающая.       В каждом уголке дома царит тот же тщательно выверенный хаос, который всегда окружал Сынхена: кисти, книги, старые виниловые пластинки, куски скульптур и пепельницы с треснувшим фарфором. И всё же всё чисто. Всё продумано.       Джиен бредёт по дому, словно скользит по воспоминаниям. Его взгляд останавливается на фотографии, наполовину спрятанной за полкой: они впятером в Японии, молодые и с блестящими глазами. У него сжимается грудь.       — Хён, — зовёт старик. — К тебе пришёл гость. И он красивее тебя, так что веди себя как хороший хозяин, будь гостеприимным.       Ответа нет.       Затем раздаются шаги. Медленные. Тяжелые.       Сынхен появляется в дверном проеме дальней комнаты.       Джиен снова затаил дыхание.       Человек перед ним выглядит и так же, и совершенно иначе. Волосы чуть длиннее, с заметными седыми прядями. Лицо похудело, глаза усталые, но ясные. На нём простой черный свитер и льняные брюки, он босиком, а в одной руке всё ещё держит альбом для рисования.       На мгновение оба замолкают.       И…       — Ты пришел.       Джиен кивает.       — Ты позвал.       Губы Сынхена дрогнули. Не совсем улыбка. Не совсем вообще что-то.       — Я не думал, что ты придешь.       — Я тоже не думал, что приду.       Напряжение витает между ними, как дым от сигарет. Тяжелый. Знакомый. Почти утешительный.       — Я оставлю вас, голубки, — бормочет старик, махнув рукой. — Постарайтесь не ссориться на татами. Он новый.       Он исчезает с легкостью, присущей человеку, который сказал своё и не хочет иметь никакого отношения к грядущей буре.       Джиен и Сынхен смотрят друг на друга в наступившей тишине.       Всё несказанное витает в золотистом воздухе, словно пыль.