На бис

      Дверь со скрипом открывается.       Сынхен отходит в сторону, пропуская Джиена вперед легким движением руки. В доме пахнет кедром, пылью и едва уловимым ароматом жареных кофейных зёрен. Здесь тепло. И дело не в температуре — тепло, как в доме, в котором кто-то долго живет.       Джиен оглядывается, ставя сумку у двери. Стены деревянные и пустые, за исключением нескольких абстрактных картин и полок, заставленных старыми книгами. Мягкий золотистый свет проникает сквозь окно из рисовой бумаги.       — Твоя комната рядом с моей, — говорит Сынхен, удаляясь по узкому коридору. — Если тебе что-нибудь понадобится.       Джиен следует за ним, проводя пальцами по стене, рассматривая мелкие детали: старую фоторамку, проигрыватель с наполовину прослушанной пластинкой, треснувшую чайную чашку, забытую на подоконнике.       — Ты живешь здесь один? — спрашивает Джиен.       — Очевидно, — отвечает Сынхен, но в его словах нет ни капли злобы.       Они подходят к раздвижной двери. Сынхен открывает её, и перед ними предстает гостевая комната в стиле минимализма: футон на полу, чистые простыни, небольшой стол. Джиен молча кивает и проходит внутрь.       — Здесь хорошо, — говорит он.       — Ты говоришь так, будто не ожидал увидеть что-то такое.       — Не ожидал.       Сынхен тихо фыркает, затем поворачивается:       — Пошли. Я хочу тебе кое-что показать.       Он ведет Джиена через задний дворик, проводит по небольшому саду, а затем в сарай. Или то, что раньше было сараем. Теперь это что-то совсем другое.       Джиен замирает у входа.       Внутри стены увешаны скульптурами. Высокими, сюрреалистическими, недоделанными. Некоторые вырезаны из дерева, другие вылеплены из глины. Они изгибаются в странные, прекрасные формы — наполовину человеческие, наполовину абстрактные, словно изображая застывшие в моменте эмоции.       Сынхен молча наблюдает за выражением лица Джиди.       — Ты сам всё это сделал? — наконец спрашивает тот.       Сынхен утвердительно кивает.       — Они помогают мне не сойти с ума.       — Они… невероятные.       — Я не показываю их людям. Обычно, — он пожимает плечами. — Не думал, что кто-нибудь поймет такое.       Джиен медленно проходит между кусками скульптур, кончиками пальцев едва касаясь каждого из них. Все они словно хранят тайну.       — Ты всё это время творил, — шепчет он. — А я…       Сынхен ждёт.       — Что?       Джиен качает головой, голос становится тише:       — Я ничего не написал за целый год. Ни одной песни. Ни одной строчки.       Признание повисает в воздухе. Ему не нравится, как хрупко оно звучит.       Взгляд Сынхена смягчается.       — Почему?       — Я не знаю, — признается Джиен. — Может, я что-то потерял. Или, может, бросил окончательно, сам того не осознавая.       — Может, — говорит Сынхен, — тебе просто нужно было это — пойти другой дорогой.       Джиен смотрит на него.       Пауза, и вдруг что-то замерцало. Что-то старое и знакомое. Не совсем доверие. Пока ещё нет.       Но начало этого.       Рисоварка тихо щелкает. Тушеное мясо томится. Комната заполнилась приглушенным теплым светом, освещенный низко свисающей с потолка лампой. Сынхён ставит две миски на стол, не совсем уверенный в том, когда конкретно у него начали дрожать руки.       Он разливает воду в стаканы, когда слышит мягкий шорох носков по полу.       Джиен.       Он входит на кухню, как будто это его собственный дом. Не нарочно, не самоуверенно, просто… естественно. Его волосы слегка растрепанны, лицо чистое, и на нём надета пижама. Не шёлковая, которой он показушничал в отелях — нет, эта хлопковая, свободная, простая. Верхняя часть пижамы немного сползает с одного плеча.       Сынхен ругается себе под нос.       Что-то внутри него меняется, одновременно острое и навевающее воспоминания. Внезапная и неумолимая волна поднимается в его груди.       Он забыл, каково это — жить с Джиеном. Он забыл, как сам воздух меняется, когда Джиен входит в комнату. Как по-домашнему может ощущаться, настолько, словно тебя ударили под дых. Он забыл, что Джиен может выглядеть так красиво, абсолютно ничего не делая.       Боже. Он выглядел мило.       А Сынхен был чертовым придурком.       Стыд накатывает тяжелым грузом, словно вода, хлынувшая прямиком в легкие. Он слишком долго пялится.       Затем Джиен говорит мягким голосом:       — Тебе необязательно было готовить.       И вот так, стыд спадает. Как волна, разбивающаяся о скалу. Смыто в одно мгновение.       Сынхен прочищает горло и слишком быстро садится.       — Ты — гость. Что я должен был делать — морить тебя голодом?       Джиен слабо улыбается, присаживаясь напротив него. Он не смотрит ему в глаза.       — Раньше у тебя всегда сгорал рис.       — Забавно это слышать, особенно от тебя, — бормочет Сынхен, и Джи усмехается.       Какое-то время они едят молча. В таком молчании, которое не кажется неловким, но наполнено смыслом. Слова балансируют на кончиках их языков. Палочки дзынькают о тарелки. За окном ветер бегает по бамбуковой роще, шелестя листьями.       Затем:       — Ты говорил, что это помогает тебе не сойти с ума, — говорит Джиен, не поднимая глаз. — Твои скульптуры.       Сынхен медленно кивает.       — Я не был уверен, что вернусь из того места. Поэтому я начал вырезать их.       «Из того места» не нужно называть. Они оба знают.       Джиен недолго жует. Сглатывает.       — А я?       Сынхен замирает.       — Что ты? — осторожно спрашивает он.       — Я помог? — Джиди встречается с ним взглядом. Его веки не вздрагивают. — Или я только всё усугубил?       Вопрос падает между ними, как зажженная спичка. Сынхен медленно и долго выдыхает, опуская взгляд на свою недоеденную миску.       — Не знаю, — признается он. — Может, и то и другое.       Джиен никак не реагирует. Он берёт свой стакан и делает глоток.       — Думаю, это справедливо, — мягко говорит он. — Я тоже был не в лучшем состоянии.       — Ты всё ещё в таком состоянии, — отвечает Сынхён, и этот ответ выскакивает слишком быстро, слишком горько.       Джиен останавливается. Затем кивает.       — Да, — говорит он. — Но, по-крайней мере, теперь я стараюсь.       Слова повисают в воздухе, грубые и уязвимые. На мгновение ни один из них ничего не произносит.       Затем Сынхен тихо пробормотал:       — Я всё уберу.       Джиен встает и берет свою миску, чтобы отнести к раковине. Их пальцы касаются друг друга. Едва. Но этого было достаточно.       — Я могу помочь, — предложил он.       — Нет, — отверг предложение Сынхен, но на этот раз мягко. — Иди отдохни.       Джиен медлит, затем уходит.       Сынхен смотрит, как он исчезает в коридоре.       И понимает с той же самой чертовой болью, что это — это хрупкое, незавершенное нечто — уже больше, чем он заслуживает.