Слишком близко к краю

Геральт понял, что не спит уже давно — хотя лежал неподвижно, как будто сон всё-таки висел где-то рядом. Он чувствовал тепло тела, касавшегося его плеча; мягкий выдох, который щекотал ключицу; лёгкий запах жасмина и дорогого крема. Но мысли будто забили окопы в висках и отказывались отступать. Слева пошевелились простыни. — Если ты так и дальше будешь смотреть в потолок, он начнёт смотреть в ответ. Геральт прикрыл глаза и выдохнул — не сердясь, скорее признавая, что его поймали с поличным. Мири устроилась на локте, перевела на него внимательный взгляд. Она была из тех, кто умел слушать, но чаще — считывать. Это сильно отличало её от большинства, кто приходил к Геральту за часами телесного забвения. Она пришла к нему не впервые. Её работа была работой, но отношение — человеческим. — Что-то случилось? — спросила она, не дав ему уйти в привычное ворчание. — Нет, — коротко ответил он. Она прищурилась, будто говорила: врёшь неловко. — Угу. Скажи что-нибудь поубедительнее. Обычно, когда ты в таком состоянии, у тебя на лице написано «я думаю о том, чего не хочу думать». Геральт молчал. Потому что она попала точно. Мири тихонько, едва заметно, постучала пальцем по его груди. — И кто же это? — спросила она, будто невзначай. — Не что, а кто. — Никто, — отозвался он слишком быстро. — Геральт, — мягко сказала она, — я с тобой сплю, а не пытаю. Но если ты ночью смотришь в потолок дольше, чем на меня… значит, в голове у тебя сидит кто-то живой. И звучит он по-другому. Он открыл глаза, медленно повернул голову и посмотрел на неё. Она выдержала взгляд спокойно, уверенно. — Тот подкастер? — уточнила она ровно так, будто просто перечисляла подозреваемых. Геральт почувствовал, как у него едва заметно дёрнулся угол рта. — Мири… — начал он, как человек, который собирается запретить тему, но не имеет сил это сделать. — Что? Ты смотришь на него по-особому, — пожала плечами она. — Как на… проблему. Которая почему-то тебе нравится. Геральт уставился в потолок снова. Как будто тот действительно мог ему что-то подсказать. — Он давно в голову залез? — спросила она. — Вчера, — отрезал он. — О. Свежо, — хмыкнула она. — Я думала, хотя бы неделя. Геральт коротко, почти беззвучно фыркнул. И тут же снова напрягся, словно признание само по себе уже слишком много значило. Мири мягко тронула его за плечо. — Слушай. Это нормально. Ты человек, а не железо. С тобой иногда случается… — она задумалась, — интерес. — Это не интерес, — сказал он. — Тогда почему ты всю ночь думаешь о том, как он стоит в дверях спортзала и улыбается так, будто пытается быть темнее двери? Геральт резко вдохнул. Мири заметила. — Угу, — сказала она довольным тоном. — Значит, всё-таки он. Он повёл плечом, пытаясь скрыть реакцию, но Мири продолжала говорить уже мягче: — Послушай. Это не делает тебя плохим. И не делает меня обманутой. Мы оба знаем, что у нас здесь. Она провела пальцами по его руке — легко, едва касаясь. — Но если кто-то заставляет тебя задумываться, кто-то, кто умеет тебя смешить, раздражать и смотреть на тебя снизу вверх, будто ты гора… — она многозначительно приподняла бровь, — то, может быть, стоит не гнать это вглубь. Геральт не ответил. Но тишина стала другой: не оборонительной, а честной. Спустя минуту он тихо сказал: — Не знаю, что это. Мири улыбнулась. — И не нужно знать. Пока — просто подумай, что оно есть. Всё остальное придёт само. Она улеглась рядом, положила голову ему на плечо — так, словно закрывала тему. А он лежал, смотрел в потолок и впервые не пытался себя оттуда оторвать. *** У Лютика был хаос. Причём хаос многослойный, как слоёный пирог. На стуле — рубашка, которую он собирался надеть. На полу — кабели, аккуратно запутанные в морской узел. На столе — микрофон, который работал через раз, обычно «через» самое неподходящее. — «Полевое наблюдение… потом запишу номер», — бормотал он себе под нос, нервно поправляя штатив. — «Сегодня беру интервью у группы “Серебряные Пчёлы”. Почему пчёлы? Почему серебряные? Почему трое из них заявили, что выступают только под фазой луны? Но ладно». Он посмотрел на себя в зеркало. Уставшее лицо. Глаза — яркие, как у человека, который снова переживает что-то слишком большое. — О господи, — простонал он. — Я выгляжу так, будто меня всю ночь преследовало чувство. Или тренер. Он попытался поправить волосы, но они только взъерошились ещё сильнее. — Ладно, нормально. Я журналист. Творческий беспорядок — часть образа. Вероятно. Телефон пискнул: напоминание. «Интервью через 50 минут. Локация: клуб „Пчелиный Дом“. Не забудь атмосферную подводку!» — Да-да, подводку я… — он осёкся, — …забыл. Он начал ходить из угла в угол, проговаривая мысли вслух: — «Здравствуйте, с вами подкаст “Шум в голове”, и сегодня я…» Нет. — «Сегодня мы окунёмся в мир музыки и узнаем, почему группа “Серебряные Пчёлы”…» Нет! — «Сегодня я пытаюсь отвлечься от того, как один тренер смотрит так, будто может спасти и убить одновременно…» Чёрт! Нет! Он остановился, схватился руками за волосы. — Всё. Хватит. Дыши. Музыканты — люди. Музыка — работа. Интервью — это не ринг. Ни один басист не поднимет тебя одной рукой, если что. Хотя… Он вспомнил, что у барабанщицы в группе бицепс был размером с его бедро. — …ладно, почти никто. Он выдохнул, собрал аппаратуру, надел рубашку (криво), снял её, надел снова (чуть лучше) — и наконец вышел из квартиры. Закрыв дверь, он почти сразу шепнул: — «Полевая заметка: всё ещё думаю о нём. Это ненормально. Или… наоборот?» Он нажал «стоп» и пошёл вниз по лестнице — не зная, что каждый шаг делает их обоих ближе к тому моменту, когда придётся перестать притворяться, что ничего не происходит.