Perdere la testa

Изначально Оскар познакомился с младшим из Норрисов абсолютно случайно, но закономерно, ведь их семьи сотрудничали и делили между собой одну сферу бизнеса. Еще в юности, выросший в строгом воспитании и условиях больших ожиданий, Пиастри понял, что Ландо станет для него большим открытием. Он был старше, и поэтому Оскар мало его интересовал. Когда тот только заканчивал гимназию, Ландо уже вовсю разъезжал на роскошном ярко-рыжем спорткаре, сверкал солнцезащитными очками даже в условиях вечно мрачной и туманной Англии. Он всегда говорил очень громко, у него очаровательно вились кудри, и он неизменно отвечал на задумчивые взгляды Оскара своей белозубой улыбкой, хоть интерес его довольно быстро ускользал от мрачного долговязого подростка, которым Пиастри тогда являлся. Каждый раз, в редкие визиты Ландо в дом Пиастри, глаза Оскара невольно цеплялись за его фигуру, даже если они не пересекались лично и приходилось наблюдать гостя из окна второго этажа. Ландо неизменно косо парковался, пугал персонал хлопками дверью своего спорткара и громко здоровался. Оскар всегда неизменно хмурился в ответ на это и про себя осуждал, но никогда не мог отказать себе в желании отвлечься от учебы и прислушаться к голосу Ландо, что доносился из гостинной. 

 — Хэй, Оски, — неизменно говорил Норрис каждую их встречу, будто помнил об Оскаре что-то помимо его имени и, возможно, примерного возраста. Стыдно признать, но это раздражало, их разница в возрасте была не такой значительной, но каждый раз Пиастри казалось, что Ландо относится к нему, как к ребенку и даже не удосуживается полностью произнести его имя. Его поведение совсем не менялось с годами. Оскар рос и взрослел, а Норрис оставался все тем же. Со своей расслабленной походкой, широкой белозубой улыбкой и несвойственной для дома семьи Пиастри эмоциональностью. Если Оскару повезло оказаться единственным сыном в семье и наследником состояния его отца, то Ландо был средним и самым беспечным из сыновей Норриса. Он был просто до отвратительного избалован и совсем этого не стеснялся. Он вырос в роскоши он любил ее и не боялся демонстрировать все свои капризы на публику. У него были безумно специфические вкусы в еде, он почти никогда не ел в доме Пиастри, только если это было что-то максимально постное или односложное. И, естественно, у Ландо проявлялась особая страсть к коллекционированию, на которой он тоже не желал экономить и подходил со всем своим привычным размахом. Оскар знал, что уже к двадцати у Ландо было около девяти спорткаров и он решительно не собирался останавливаться. Все его машины имели имена, и это неизменно были представительницы каких-то лимитированных или винтажных серий, зачастую McLaren, Ландо почему-то именно к ним испытывал особую привязанность и объяснял это тем, что они сочетают в себе одновременно культовость и современность. И, Боги, в юности Оскар бы убил кого-то ради того, чтобы хотя бы коснуться его McLaren Spider, которую совершенно случайно увидел у Ландо в Инстаграм. С самой юности Ландо стал для Оскара олицетворением слова «непостоянство», он не поддавался никакой системе, каждую их встречу выглядел по разному и менял хобби словно перчатки. Он увлекался всем и сразу, но в то же время ничем одновременно. Единственной постоянной его страстью был гольф. К нему его душа лежала особенно сильно, но каждый раз Оскар не мог до конца, понять почему именно. Выходные за гольфом они проводили с завидной частотой с тех пор, как Оскару исполнилось восемнадцать, и он начал осторожно пытаться влиться в более достойную компанию, чем та что была у него в гимназии. И, естественно, там всегда был Ландо, ибо он знал всех подряд, а у Оскара было навязчивое желание все-таки укорениться в этом сборище золотой молодежи Лондона. Все же не все они были так бесполезны для будущего, как Ландо. Гольф был скучным, отвратительно унылым занятием и, честно признаться, наличие Ландо на этом мероприятии всегда было скорее приятным бонусом, чем недостатком. Он умудрялся расслаблять всех даже вечно двинутого на пунктуальности и самоконтроле Расселла, который с Норрисом по какой-то загадочной причине становился почти нормальным человеком, который не цеплялся за каждую твою ошибку своим леденящим пронизывающим взглядом. Может, потому что ошибок Ландо совершал так много, что фиксировать на них внимание просто уже не было смысла. Он промахивался, оступался, раздраженно гнул баснословно дорогие клюшки в приступах драматичности и абсолютно не был смущен всем этим. Он совсем не заботился о своей репутации и имидже, все знали, что он абсолютно бесполезен в делах и большую часть времени в компании отца занимает роль повесы и растлителя юных клерков. У Оскара не было привычки собирать сплетни, но каждый слух о Ландо невольно доходил до его ушей, и он не мог отказать себе в том чтобы заносить все эти незначительные факты в крошечный отсек его памяти отведенный под Норриса. Легко можно было сделать вывод, что Ландо для семьи совершенно бесполезен: он не занимался финансами, ведение бизнеса вызывало у него лишь сонливость и рвотные позывы, а женщины не интересовали его даже в самом низменном смысле слова. Он не мог приносить деньги, не создавал выгодные связи, даже не мог подарить семье наследников из-за своих специфических пристрастий в сексе. Его рождение для четы Норрисов было словно выстрел в молоко. И все равно Ландо нравился всем, даже самым замкнутым людям, он находил подход к остроязыкому скользкому Расселлу, он легко общался с Ферстаппеным, который славился своим ледяным безразличием ко всем и тяжелым нравом. Может быть, они все, воспитанные, как хищники, просто не видели в Ландо соперника, он действительно спокойно принимал свое положение, был прямым, как палка, и абсолютно бесхитростным, даже сплетни про него были откровенно скучные, потому что он ничего не скрывал и сам открыто говорил о своих недостатках, о своих предпочтениях, и пару раз Оскар видел, как он лижется с каким-то стажерами прямо в переговорной. Отвратительно в какой-то степени, но это же Ландо. Даже Пиастри признавал перед собой, что испытывает к Ландо максимум легкую жалость, но без отторжения и, тем более, отвращения. Он просто родился не там, где должен был и занял свою нишу золотого ребенка без амбиций, но почему-то каждый раз именно Оскар ощущал себя так, будто Ландо доминирует во всех их взаимодействиях, будто одним своим взглядом он заставляет замереть и заткнуться, будто одно его касание способно заставить разум Оскара остановиться и выключиться. Каким-то странным образом ему удавалось забраться Пиастри под кожу, покорить его мысли и увлекать каждым своим действием и словом. Странное обаяние Ландо было страшной силой и проблемой всех, кто его окружал. То, как Ландо одевался и вел себя сложно было описать цензурными словами. Нецензурными Пиастри выражаться не привык, да и не хотел, но, стоит признать, впервые в жизни у него действительно возникало желание назвать чей-то образ «блядским». Он никогда не позволял себе подобного в адрес даже самых нескромных женщин и самых нахальных мужчин. Он никогда даже не подозревал, что человек может олицетворять собой этой слово в настолько четком его понимании. То, как Норрис улыбался, абсолютно искренне и открыто — так в их кругах не улыбался никто, он не стеснялся искаженных черт своего лица, он не стеснялся очевидно неправильного прикуса и маленькой, но такой явной щели между двух его передних зубов, будто у него не хватало денег на хорошего стоматолога. Хотя эта мысль абсолютно глупая, семья Норрисов могла бы переставить зубы половине Англии, но юный наследник почему-то предпочитал щеголять дешевизной своего несовершенства. Он был невысок и странно сложен, без каких-то ярко выраженных маскулинных черт, которыми было принято гордиться мужчине, совсем нет. При том, что он был старше Оскара, его внешность совсем не демонстрировала это. Он оставался довольно худым, с узкими плечами и слабыми руками, но совсем этого не скрывал за массивными пиджаками и широкими ремнями, как, казалось бы, следует делать. Его одежда — это одна из вещей, которую Оскар назвал бы в нем «блядской». Ландо не стеснялся открытых частей тела и облегающих водолазок, которые так откровенно очерчивали изгиб его талии, плавно переходящий в ягодицы. Эта линия так явно была выделена у Ландо, что Оскар невольно каждый раз цеплялся за неё глазами, она буквально не отпускала его, он хотел коснуться ее, огладить ладонью, почувствовать, так ли она оправдывает эти гадкие мысли в его голове. Ремни на узких бедрах Ландо всегда были тонкими, почти женскими, без тяжелых металлических бляшек, хотя у его отца таких навалом на каждый день календаря. Оскар все порывался глубже задуматься о причинах с своих реакций, но каждый раз натыкался на какое-то внутреннее сопротивление в себе. Боялся ли он своих выводов.? Вероятно. Но об этом он тоже старался не думать, иначе потом избежать неловкости при каждом взгляде на Ландо будет довольно трудно, а им придется невольно взаимодействовать на протяжении всей жизни. Единственное, что Оскар согласился перед собой признать — он хотел, действительно желал смотреть на Норриса, взгляд каждый раз невольно магнитился к его яркому лицу, к его стану, к его манерам, ко всему, что он себя представлял, но осмыслять причины такого почти животного интереса Пиастри не горел желанием. Неприятно было то, что Ландо очевидно эти взгляды на себе ловил, и, если бы у него хватало воспитания их игнорировать или начинать какой-то поверхностный деловой диалог ни о чем…но нет, он каждый раз растягивал губы в своей блядской улыбке иногда проходясь предварительно языком по нижней губе, иногда он вовсе прикусывал ее зубами, и из головы Пиастри вылетали любые возмущения его поведению. Это была истинная пытка, абсолютно неприкрытая. Оскар привык с рождения все замечать и анализировать, но в случае Норриса лучше бы оставался в неведении, потому что это напрягало. Странно стало ловить уже взгляды Ландо на себе, особенно, когда со временем их стало больше. Глаза мужчины и в юности легко находили Оскара, улыбались ему легким прищуром узнавания, но никогда не задерживались надолго, и проблемы начались, когда все вдруг изменилось. Ландо порою долго пялился на его руки, почему-то ему особенно сильно нравились запястья Оскара, хотя тот не находил в них ничего особенного и примечательного, они в целом были даже тонковаты для мужчины, но Ландо каждый раз смотрел на них и бездумно смачивал губы языком. Так же зачастую его взгляд скользил по бедрам Оскара, особенно когда он закидывал ногу на ногу, и ткань на бедрах натягивалась, поэтому в какой-то момент он перестал это делать, хоть это и не избавило его от пытливого наблюдения Норриса. Потом Ландо начал каким-то загадочным образом оставаться с Оскаром наедине. Не то чтобы он редко был с кем-то один на один, но с Ландо эти уединения были какими-то…уникальными. Без других людей из Норриса выползали все черти, которые умудрялись ютиться в его довольно миниатюрном для мужчины теле. Он склонял голову вбок и смотрел как-то снизу вверх из-под своих по-блядски длинных ресниц, снова как-то между делом облизывал губы и алел щеками. Господи, это странно. Это было так странно. Иногда он опирался поясницей на стол, от чего свободные брюки на его ногах чуть задирались, обнажая совсем не по-мужски узкие щиколотки. Оскар рефлекторно утыкался в них взглядом на едва ли пару мгновений, но этого все равно хватало, чтобы Ландо поймал направление чужого взгляда и его глаза странно блеснули. Так, как они блестели каждый раз, когда Пиастри ненароком заглядывался на изгиб чужой шеи или полоску оголенных бедер, когда Ландо расслабленно потягивался, и его и без того по-блядски распахнутая рубашка задиралась. Несомненно, мужчина знал что-то, чего еще не знал Оскар, но тот и не спешил как-то открывать для себя эти тайные знания и предпочитал предаваться несвойственному себе безответственному эскапизму. --- Оскар нервно поправил воротник своей строгой белой рубашки, которую гладил за это утро раз пять. Для этого, в общем то, существовали домработницы, но ему нравилось иметь некоторую бытовую рутину. Он запрещал горничным посещать личную спальню, располагал все там по своим внутренним ощущениям и получал особое удовольствие каждое утро выглаживая идеальные стрелки на собственных брюках. Это…расслабляло. В какой то степени. А сегодня расслабиться он хотел особенно сильно, потому что вечером он должен был заехать к Ландо за какой-то отцовской документацией, которую тот обещался подписать от лица компании своей семьи. Можно было бы вызвать курьера, да хоть десять, но Оскар придумал тысячу оправданий перед собой, что ему просто интересно было посмотреть, как живет этот человек, как выглядит его дом и, если для этого нужно под предлогом работы заехать к нему, то никаких проблем. Абсолютно не подозрительно. Стоило ли говорить, каких усилий стоило Оскару не подавиться собственным дыханием, когда Ландо открыл ему дверь в одной рубашке и высоких носках до середины голени. На подтяжках. Захотелось очень срочно и очень основательно помыться, потому что при виде едва накинутой рубашки и обнаженных ног у Пиастри случилось какое-то помутнение сознания, и выступил пот на шее. Он даже не мог толком объяснить, какие чувства испытал в этот момент. Норрис же привычно широко улыбнулся своей блядской улыбкой, чуть обнажая десна и щуря глаза в до ужаса очаровательно манере, выглядя так будто Оскар лично поднимал Солнце сегодняшним утром. В целом, обольщаться не стоило, Ландо улыбался так всем подряд и откуда Оскару это известно тоже не столь важно. Изначально Пиастри ожидал что он лишь глазком взглянет на порог жилища своей давней обсессии, но не нашел в себе аргументов отказаться входить, когда Ландо как-то по-манерному открыл перед ним дверь и вскинул руку в приглашающем жесте. — Рановато ты, Оск, но так по-британски, знаешь? Я ожидал от тебя такого, но, надеюсь, ты не ждал подобного в ответ от меня! — высокие потолки довольно скромной для состояния Норриса квартиры поймали мелодичный смех Ландо и отразили его Оскару прямо в уши, от чего его слегка переклинило. — Я и не планировал тебя отвлекать. И я Оскар. — Ага. Как скажешь, — замечание, призванное охладить обстановку, разбилось о стену чужого безразличия. О, Ландо не смутился ни на йоту. Он вообще почти никогда не смущался того, что делает, а делал он многое. Он всегда вел себя громко, развязно, будто частные школы и престижный университет он посещал забавы ради, а не чтобы влиться в достойное общество и иметь соответствующий образ. В общем, ему это особо и не было надо, потому что если отец Оскара поднял состояние семьи практически с нуля, то Норрисы были чем-то вроде…очень старых денег, поэтому Ландо в целом не нужно было что-то в себе менять, все равно никто не мог бы диктовать ему, что делать, деньги всегда отлично закрывали рты. Оскар довольно четко представлял себе картину, в которой Ландо приходит в чертов Оксфорд раз в полугодие и забирает свою полную пятерок зачетку за красивые глаза. Ну, они хотя бы действительно были красивые. Изначально Оскар полагал, что квартира Ландо будет огромной и пустой, зато очень вычурной, но его жилье, пусть и в отличном районе, было весьма скромным для его обычных размахов. Как-то больно скромно для мужчины, что имеет спорткар на каждый день недели. — Не обращай внимание на бардак, если что, — даже не попытавшись сделать вид, что ему хоть сколько-то жаль, Норрис распахнул тяжелые двухстворчатые двери собственной спальни, он двигался раскованно, абсолютно не смущаясь своей почти пошлой для уровня их знакомства обнаженности, — Я почти не живу тут, сам понимаешь, но тут уютненько! В привычках Оскара не числилось посещение чужих спален, к своей он относился очень щепетильно и никого не приводил, но, как оно всегда бывает с Ландо, он стал ярким и стыдным исключением, потому что Пиастри не нашел в себе сил встать на входе, как следовало бы поступить джентльмену. В спальне действительно было…уютненько, если не считать, что она выглядела так, будто Ландо не просто жил в ней, а взял и взорвался. Комната была достаточно просторной, функциональной. Помимо до смешного огромной постели тут еще размещалась монструозного размера плазма, гардеробная во всю стену и туалетный столик. Рабочим его назвать у Оскара не повернулся бы язык, на нем, конечно, была пара бумажек, но все они были погребены под уймой флаконов духов, рубашек, носков, какой-то уходовой косметики и средств для волос. Все вещи были дорогими, но, если в иных домах все это стояло красиво и эстетично, то у Ландо не все духи имели элементарно крышки, а одинаковых гелей для волос было штук пять. И все открыты и использованы в среднем равной степени. В целом, вся комната выглядела равномерно захламленной, почти все створки многочисленных шкафов были распахнуты, из одного вываливались клюшки для гольфа по цене съемного жилья в центре Лондона, у другого валялись брюки, что не видели прямых стрелок со времен пошива. О рубашках всех цветов и фасонов даже говорить было сложно, они лежали на всех поверхностях, как, впрочем, и носки. На полках стояли кубки и медали за разные виды спорта, какие-то дипломы и подарки, что примечательно, все еще упакованные. Абсолютно не стесняясь своего гостя, Ландо вовсю пытался привести свои кудри в божеский вид, нанося уже третий по счету слой геля, но волосы упорно не ложились, как надо, а Оскару было так неловко от такого безразличия к собственной персоне, что он тупо смотрел на это, притаив дыхание. Все это не вызывало возмущения, а наоборот, будто…он касался чего-то интимного, ему хотелось запомнить все детали чужого жилища, потому что человек, который череду последних лет неизменно являлся частью сознания Оскара, внезапно решил открыться с другой доселе неизвестной стороны. Ландо так хорошо вписывался в эту обстановку, что не возникало сомнений, что именно он единоличный хозяин этого хаоса. Он отлично вписывался своей небрежностью и относительной наготой… Оскар невольно засмотрелся на чужие ноги, взгляд зацепился за подтяжки для носков, плотно облегающих крепкие икры. Простой аксессуар из гардероба каждого джентльмена на Ландо смотрелся, как кружевное белье на куртизанке. Особенно, учитывая тот факт, что ноги у Ландо оказались, внезапно, гладко и тщательно выбриты, на зависть любой девушке. Горло сдавило. О том, что даже белье Норриса Оскар может увидеть прямо сейчас из-под подола длинной свободной рубашки, он старался не думать. К слову о ней… — Твоя рубашка, — и кто только тянул его за язык? Ландо резко обернулся на его слова, а затем уставился на свою грудь. — А? — Застегнул не так, — от нелепости происходящего стало как-то неуютно, голос казался непривычно тихим и застенчивым. Но разве он мог молчать, если Ландо, видимо торопившись, перепутал петли и косо застегнул рубашку? Наверное, не стоило на это указывать, это грубо…да и в целом, не надо было смотреть на оголенные ключицы, что обнажились из-за нелепости своего хозяина. Норрис как-то медленно моргнул пару раз, замечая собственную оплошность, но лишь улыбнулся уголком губ и глаза его вновь блеснули, когда он поднял их на Оскара. — Да? — Да. — Поможешь? — Что? — воздух окончательно замер в горле, от чего то запершило, но Пиастри сдержал навязчивое желание прокашляться. Время вокруг будто замедлилось, когда Ландо в типичной для себя манере склонил голову набок и посмотрел так, что у Оскара сдавило в груди. У него уже появился рефлекс в ответ на этот взгляд и, что хуже, Ландо, видимо, отлично это осознавал. Он приблизился к нему на расстояние вытянутой руки лишь за неторопливых пару шагов, но Оскару показалось, что прошли долгие часы, будто хищник подкрадывается к нему и норовит сожрать, а он осознает это, но ничего не может поделать. Только смотреть, как его пожирают. — Поможешь? — их разница в росте вблизи стала особенно заметной, Оскар смотрел сверху вниз, но ощущал себя жертвой, запертой в ловушке этих мутно зеленых глаз, томно прикрытых густыми ресницами. Ландо смотрел открыто, нарочито невинно, но это ощущалось так, будто не было в жизни Оскара момента опаснее. Дабы убедить Пиастри в своей безоружности, мужчина поднял обе руки и совершенно бесстыдно закусил нижнюю губу, — Руки липкие. Не хочу пачкать рубашку. Можно было бы отказаться, Оскар успел заметить в куче хлама на столе влажные салфетки, а прямо за спиной Ландо виднелась дверь в ванную, но даже всей силы воли в теле не хватило бы, чтобы указать на это, отвергнуть эту близость. Будто бы вбивая последний гвоздь в крышку гроба чужого достоинства, мужчина сделал последний шаг ближе, настолько, что Оскар ощутил жар его тела. Пальцы рук едва дернулись в попытке действительно поскорее разобраться с чужими пуговицами и избавиться от этой неловкости. Глаза Ландо потемнели. Когда Оскар поднимал правую руку, она показалась ему свинцовой, из последних сил он оторвал взгляд от чужого лица и дрожащими пальцами обхватил верхнюю пуговицу, жарко было до ужаса. — Ну же, Оскар, это так сложно? — чужой шепот прозвучал почти в щеку, дыхание коснулось нежной кожи лица, и Пиастри еле сдержал дрожь. В глазах помутнело, когда влажные от геля пальцы Ландо сомкнулись вокруг запястья и притянули ближе настолько, что ладонь уперлась в горячую грудь, едва защищенную тонким слоем ткани. В животе сладко потянуло, так, что Оскар физически ощутил, как у него краснеют щеки, почему-то именно в этот момент он понял, что это не отторжение и не неприязнь. Только сейчас он осознал, что Ландо его привлекает. Он действительно ему нравится в самом низшем и примитивном виде, он пробуждает в Пиастри желание. И, что странно, это открытие не перевернуло его мир с ног на голову, не стало чем-то принципиально новым, не вызвало резкую необходимость оттолкнуть Ландо и закрыться. Напротив, взгляд Оскара поднялся к чужому лицу и, не осмеливаясь дойти до глаз, остановился на губах. У Норриса они были очень красивые, это осознание не было новым, но на этот раз от него приятно сдавило в груди, ведь у Ландо действительно очень привлекательные губы, очень правильной формы, с плавными изгибами, в меру яркие и пухлые. Кажется, прояснение в чужом сознании стало слишком очевидно для Норриса, потому что тот внезапно улыбнулся, так нежно и осторожно, что Оскару стало почти стыдно за свои мысли о чужой внешности. Неторопясь, будто боясь спугнуть, Ландо передвинул бледную ладонь выше по своему телу. Он делал это медленно, давая в полной мере насладиться гладкостью своей кожи, запомнить, как она ощущается под чувствительными подушечками пальцев, Пиастри был уверен, что его будут мучать влажные сны о том, как он ласкает эти ключицы губами, царапает зубами и ногтями. Наверное, он даже разочаруется, если разгоряченное сознание не станет подкидывать ему во сне образы близости с Ландо. Они молчали, но тишина не была напряженной, она была густой и тягучей, как патока, Ландо глядел снизу вверх, нарочито не поднимая головы, а лишь по-блядски смотря из-под своих густых ресниц, что еще больше добавляло ему общего с проститутками. В его глазах видно намерение, он совсем его не скрывает, его взгляд голодно опустился на губы Оскара, и тот заранее понял, что будет дальше, но не нашел в себе желания отвернуться. Он в целом не мог заставить себя двинуться, потому что это могло разбить эту хрупкую интимность между ними, которая внезапно стала для Пиастри по странному желанной. Губы Ландо приблизились медленно, будто он до последнего тянул время и давал Оскару возможность решить, хочет ли он отступить, но тот даже мысли не допустил о подобном, потому что лицо Ландо вблизи показалось внезапно невероятно красивым. Поцелуй вышел мокрым и неловким, потому что Оскар все еще не двинулся с места и его губы просто смялись под чужим напором. Язык Ландо мазнул по подбородку, он влажно поцеловал щеку и вернулся к губам Пиастри, что почти неосознанно приоткрыл рот, давая доступ. Поцелуй все еще до нелепости односторонний и странный, но Оскар наслаждался каждой секундой происходящего, особенно, когда Норрис провел языком по его зубам, а затем прикусил нижнюю губу. Оскар едва ли успел начать кое-как отвечать, на деле нелепо подаваясь навстречу чужим движениям, когда мужчина отстранился. — Надави, — голос Ландо звучал по-странному тихо и, если бы не давящая тишина и обострившиеся от близости чувства, Оскар бы даже не заметил его шепот. — Что? — собственные слова прозвучали сипло и еле слышно, но Оскар даже не обратил на это внимания, щеки горели, и нервы слишком били по вискам, чтобы он заботил себя внезапным давлением в горле. — Надави, Оск. Опусти меня, — слова показались каким-то грехом, будто сам дьявол искушал Оскара и заставлял его мысли течь в абсолютно неадекватном направлении, но он все равно решил потакать Ландо в очередной раз и действительно сжал пальцы на его шее. Ресницы прикрытых глаз Ландо дрогнули, они завораживают, его припухшие губы слегка приоткрылись в беззвучном стоне, было видно кромку его зубов и злополучную щелку между ними, которая теперь выглядела ещё более блядской, особенно после того, как Оскар касался ее языком. И он внезапно поймал себя на мысли, что с удовольствием бы повторил. С припухших от поцелуя губ Ландо сорвался абсолютно страшный звук, потому что от этого стона в белье Оскара моментально стало очень тесно и очень мокро, и он окончательно смирился с мыслью, что, кажется, у него встал на Ландо Норриса. Очень больно и очень сильно. От шока рука на чужой шее сжалась сильнее, и Пиастри толкнул мужчину вниз, как тот и просил. Тот даже не сопротивлялся, его ноги подкосились как по приказу, он упал на колени резко и больно, они ударились о деревянный пол с характерным громким звуком, и от этого Оскар слегка вздрогнул и ошарашено посмотрел вниз. Вопреки ожиданиям на лице Ландо не отразилась боль, лишь странное блаженство и довольство, будто только что он не разбил колени, а прозрел для чего-то очень важного. Эти бесстыжие зеленые глаза вновь приоткрылись и взглянули на Оскара покорно и почти влюбленно. Ландо слегка пошатнулся, от этого движения злополучная рубашка соскальзнула с его плеча обнажая ещё больше карамельной кожи, покрытой россыпью родинок. Оскар отметил у себя желание запомнить расположение каждой из них, но мысль не успела задержаться в его сознании, потому что Ландо внезапно подался вперед и потерся щекой о его пах так, будто мечтал об этом всю свою жизнь. Его брови изогнулись в эмоции средней между болью и блаженством, язык прошелся по губам, делая их влажным и яркими, они смялись, когда Норрис поцеловал напряженный член сквозь штаны, и Оскар ощутил, как пот стекает по его виску. Язык Ландо вновь мелькнул меж губ, но на этот раз он жадно провел им по ширинке классических брюк, подозрительно умело обхватил зубами язычок молнии и потянул на себя. В пустой и бесполезной голове Оскара мелькнули противные мысли о том, что Ландо где-то этому учился и что он хочет видеть мужчину в этом положении всю жизнь до самой своей смерти. Чувства такие странные и контрастные, что Оскара повело и он рефлекторно схватил Ландо за темные кудри, слегка сжимая их в руках. Реакция моментальная глаза Норриса вновь приоткрылись и он протяжно застонал распахивая губы. Он ничего не сказал, но дрожащими пальцами схватился за пояс чужих брюк в попытках расстегнуть их. Это удалось ему до отвратительного быстро, потому что Оскар терпеть не мог сложные застежки, над которыми надо ломать голову, и тесные фасоны. Его брюки имели самый примитивный и свободный крой, поэтому, как только Ландо расправился с застежкой, они предательски быстро соскользнули вниз, оседая на пол бесформенной кучей и почти сразу же забылись. Следом вниз улетело и белье, и Оскар все это время мог сделать целое ничего, потому что никто не учил его, как вести себя в подобных ситуациях, и как реагировать, когда мужчина, знакомый тебе с детства, прижимается губами к твоему члену и ты как-то неловко осознаешь, что, кажется, неосознанно всю жизнь хотел оказаться в этой ситуации. Будто в один момент все реакции, взгляды, касания слились вместе и внезапно коллективно обрели смысл. И неутешительный вывод, что Пиастри привлекают мужчины. Ну, или только Ландо, он ещё не определился, честно говоря, потому что по пути взросления не особо успевал замечать других мужчин в подобном контексте. И Ландо, что с особым рвением примкнул губами к чужой головке, трезвости мыслям не добавлял. Вопреки ожиданиям, Ландо не спешил задействовать язык и просто скользил губами вниз по стволу, ближе к бедрам, пока не коснулся щекой живота. Глаза его были все еще прикрыты, и он на мгновение замер, уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, он глубоко втянул аромат чужой кожи. Это странно и неловко, но Оскар понимал, что ему это по-настоящему нравится. Он надеялся, что мужчина поторопится и сделает хоть что-то с проблемой, которую сам же создал, но Норрис все еще почти не двигался, только бездумно поцеловал член у основания и огладил ладонями чужие бедра. Оскару и раньше делали минет, но это всегда была скорее односторонняя услуга, но глядя на Ландо, создавалось ощущение, будто он получал удовольствия от процесса даже больше, чем сам Пиастри. Когда он наконец начал двигаться и провел языком выше до головки, Оскар невольно задержал дыхание и молча наблюдал за каждым движением Ландо, ему казалось, что так не стоило делать и надо было хотя бы отвести взгляд или что то сказать, но его голова оставалась все еще отвратительно бесполезной, а он и в лучшее время не мог оторваться от Ландо, поэтому он только бездумно запустил пальцы в густые кудри, от чего Норрис удовлетворенно замычал и подставился под чужие руки. Его не надо было ни о чем просить, он делал все сам: сам поцеловал кончик головки, сам обхватил ее губами и сам насадился своим горячим ртом на член. Комната сузилась до него одного и все мысли Оскара впервые в жизни сконцентрировались вокруг одного человека, не отвлекаясь на что-то иное. Ему было хорошо и безумно приятно. Ландо не скупился на слюну, она стекала по его подбородку и вниз по члену, он сам же слизывал ее языком и снова заглатывал ствол, стараясь взять глубже. Когда головка коснулась задней стенки его горла, Оскар сжал чужие волосы сильнее и попытался оттянуть назад, чтобы мужчина не задохнулся, но тот лишь сильнее зажмурился и потянул Пиастри за бедра на себя. Он сочетал в себе все самое пошлое и грязное, что Оскар только видел в жизни: он очевидно наслаждался болью и нехваткой дыхания, он с такой покорностью и желанием встал на колени и взял чужой член в рот, что это почти неприлично, но это возбуждает Оскара даже сильнее, чем примитивное физическое наслаждение, поэтому ему было совсем не стыдно, когда он позорно быстро подошел к концу. Его член дернулся во рту Ландо, поэтому тот среагировал на близость финала: сжал горло и надавил языком на уздечку, от чего у Оскара наконец сорвался с губ хриплый стон. Он всхлипнул и запрокинул голову, будто это помогло бы ему сдержаться и не спустить Ландо в рот вот прямо сейчас. Тот вообще не помогал и только ускорялся, заглатывая ствол до основания. Пришлось снова взглянуть на него, раскрасневшегося и с влажными щеками. Оскар старался запомнить этот образ почетче, прежде чем попробовал оттянуть Ландо назад, чтобы кончить в кулак, но Норрис крепко перехватил его руку за запястье и оттолкнул, подставляя лицо. Его ресницы влажные и немого слипшиеся от слез, склеры покраснели, из-за чего глаза Ландо выглядели ещё ярче и выразительнее. Он действительно красиво смотрелся и это — последняя мысль, мелькнувшая в голове Оскара перед тем, как он все-таки спустил Ландо прямо на лицо. Белые капли растеклись по заалевшим щекам, попали на ресницы и припухшие губы, на удивление Пиастри, это выглядело совсем не отвратительно. Ландо опустился на пол и механически поправил пятерней волосы, у Оскара, наверное, очень забавное выражение лица, потому что Норрис сначала хмыкнул, а потом широко улыбнулся. Так, как у него лучше всего получается — абсолютно по-блядски. — Господи…извини пожалуйста, — Оскар неловко потянулся к чужому лицу, но на мгновение замер и отдернул руку обратно. Эта ситуация такая странная, что он только спешно попытался натянуть белье и брюки обратно на бедра, игнорируя, что член все еще очень чувствительный после оргазма, и белье теперь будет неприятно липнуть от влаги. — А? Давно мечтал это сделать, — с явным довольством выдал Ландо в ответ, утирая губы тыльной стороной ладони. — Чего.? — Оскар тут же пожалел, что спросил, потому что Ландо заглянул ему прямо в глаза, абсолютно игнорируя тот факт, что остатки чужого семени все еще украшали его щеки и ресницы. Улыбка на его мокрых губах казалась греховной, он подмигнул и резко поднялся во весь рост, отчего Пиастри отпрянул и невольно сильнее вжался в край тумбы. Естественно, Ландо заметил его реакцию, но лишь игриво прикусил губу и подмигнул. Наверное, он хотел помочь Оскару расслабиться, но в итоге тот ощутил себя еще более нелепо, ведь в этой ситуации только он испытывал неудобства, хотя, казалось бы, именно Ландо минуту назад сидел перед ним в унизительной позе и заглатывал его член. — Твои…твои колени, — почти на автомате отметил Оскар, когда попытался распрямиться и поправить на себе помятую одежду. Его голос звучал непривычно сипло для собственных ушей, щеки наверное позорно раскраснелись, было безумно неловко, но уже в который раз в своей жизни он не смог заставить себя отвернуться от Ландо. Из всех существующих в мире вредных привычек эта — самая гадкая. Тот, механически стерев с лица остатки чужого семени подолом рубашки, невозмутимо стряхнул ее с плеч и, не глядя, кинул испорченную вещь в кучу грязного белья у двери в ванную. — М? — он оглядел себя без толики смущения, только тихо усмехнулся при виде покрасневших коленей, которые едва ли жалел в попытках сорвать Оскару крышу своим блядским ртом, — Это ничего, Осси, мне даже нравится! Норрису не было неловко, он был в своей стихии и слишком уж очевидно наслаждался тем, что Оскар после его стараний едва держался на ногах и отчаянно пытался вернуть себе хотя бы часть былого самообладания. Вновь подмигнув Пиастри, Ландо сладко потянулся, демонстрируя на удивление крепкое тело, под одеждой казавшееся худым и слабым. Мышцы красиво перекатывались под золотистой кожей спины, в таком положении его талия казалась тоньше и притягивала к себе внимание. В целом, теперь он казался довольно складным и куда более привлекательным, чем раньше, хотя сейчас Оскар понимал, что Ландо нравился ему всегда, просто до этого он не думал в таком направлении, и заточенный под анализ совсем других вещей мозг не мог дойти до выводов, что плавали, по факту, на самой поверхности. — Твои бумажки, кстати, — внезапно вспомнил Ландо, и расслабленно оперся рукой на свой стол. С того на пол упала нежно-голубая рубашка и тюбик какого-то крема следом, когда Норрис неспешно принялся раскапывать документы, которые, по идее, стоили целое состояние, — прикинь, даже не мятые! Они были мятые, на самом деле, Оскар даже отсюда видел загнутый уголок, но решил сохранить остатки достоинства и промолчать. — Вот, держи, не потеряй, не хочу больше этим заниматься, — когда Ландо вновь подошел ближе, Пиастри рефлекторно напрягся и приготовился ко всему, что тот может выкинуть. Ладно, ко всему он морально бы не смог, но, по крайней мере, он попытался. К счастью, Ландо ограничился лишь звучным смешком, и просто впихнул бумаги Оскару в руки, — Я их, к слову, даже не читал, так что не подведи меня, Оски, хорошо? — Ты можешь хотя бы не звать меня «Оски»? Это…как-то по-детски, — Ландо глупо моргнул, на автомате склоняя голову вбок, а потом вновь улыбнулся, щелкая пальцами в воздухе. — Конечно, Осси, как скажешь! — ладно, наверное, с этим нужно просто смириться. Пиастри в целом нужно будет смиряться со многим, что происходило сегодня в этой комнате. Он уже почти расслабился, когда Ландо притянул его лицо к себе за подбородок и мокро провел языком по губам, а затем бесцеремонно завлек Оскара в глубокий поцелуй. Норрис потрясающе целовался на самом деле, очень мокро и слюняво, но определенно со вкусом. Даже скудный опыт Оскара позволял это оценить. Так же внезапно, как Ландо начал этот поцелуй, он его и закончил, напоследок прикусив чужую губу и игриво шлепнув Оскара по щеке. — Ладно, не буду даже делать вид, что мне правда было куда-то надо, — бодро выдал Ландо и развернулся в сторону ванной комнаты, — Я в душ. Ты только будь другом, дверь прикрой, лады? Судя по отмашке, ответ Оскара не был особо нужен, поэтому он просто молча кивнул и коснулся губ кончиками пальцев. На подушечках отпечатались капельки крови, и Оскар глупо уставился на них. Его вернул в чувства только хлопок двери и какой-то ритмичный дабстеп, который, видимо, включил Ландо на колонке, чтоб даже помыться не так, как все. Так как Норриса больше нет в комнате, аура его влияния как-то ослабла и Оскар наконец вдохнул полной грудью, не чувствуя себя под прицелом. Он рассеянно поправил воротник рубашки, все-таки решаясь расстегнуть хотя бы верхнюю пуговицу, потому что шея вспрела и теперь ткань влажно и неприятно липла в коже. Оскар искренне попытался быть исполнительным и попробовал хотя бы взглянуть на документы, но глаз предательски зацепился лишь за злополучный уголок, за размашистую подпись Норриса, которая полностью соответствует образу своего хозяина, и разум Пиастри моментально снова стал бесполезным. Ладно. Раз в жизни он может допустить себе оплошность…ряд оплошностей, если быть откровенным и считать все сегодня произошедшее. На выходе из квартиры он действительно ответственно проверил дверь, опустил ручку пару раз, а затем отдернул от нее руку, словно та способна его обжечь. До машины Оскар едва ли не бежал, держась лишь на остатках своей гордости. Боже, это было просто унизительно.