Чернее чёрного

Мел смотрит на море, которое смотрит в ответ на Мела. Море молчит и никогда никому ничего не расскажет. Море не осуждает, и Мел находит в море что-то невероятно притягательное. Иногда оно манит его настолько, что хочется войти в его объятия и никогда не уходить. Он докуривает сигарету, нервно ёжась. Ему кажется, что из шума прибоя слышится тихий голос Спилберга.

***

– Чё ты, где? – Да иду я, Кис, чё за спешка? – Реще, бля! А то всю веселуху пропустишь, Хенкинс! – Какую веселуху? Отвечать Киса считает лишним и просто сбрасывает трубку. Хенк на это только цокает. Нахуй объяснять, когда можно просто что-то невнятно пробунить ему в трубку про то, как срочно он Кисе нужен на базе, правильно? Конечно, у Бори ж своих дел нихуя, чё. – Оооо, здарова, родной! Залетай, не стесняйся! Хенк хмурится, но проходит внутрь. Киса врубил какой-то всратый мамбл рэп и дёргался в конвульсивном подобие танца с бутылкой пива в руке. Оно расплёскивалось, когда он пытался пить в движении. – А пацаны где? – Да Мел съебался на закат смотреть в бухту, а Гендос по делам шароёбится. Чёрные глаза блестят из-под чёлки слишком лихорадочно, а движения слишком рваные и нервные даже по меркам его обычного состояния. Активная шмыга носом быстро расставляет всё по полкам. – Ты объёбаный? – Бля, да чё за допрос начался? Батины привычки уже перенимаешь? Сюда иди, давай кайфанём. Хенк оказывается втянут в поцелуй, и руки сами окольцовывают тело перед собой. Это просто уже какой-то, сука, условный рефлекс. У Кисы бывают разные стадии и, к сожалению, все они напрямую зависят от того, чем он закинулся сегодня. Весёлая таблеточка для разгона – Киса рвётся танцевать и ебаться, порошочек для бодрости – Киса едет дебоширить, абсолютно забив хуй на Борю, нежная марочка для релакса – Киса ласковый котёнок-мурлычёнок, который лезет лизаться, но это очень редкое явление. С трезвым Кисой у них почти никогда ничего не бывает. О том, чтобы просто нежничать, как другие нормальные люди, речи, конечно, не шло. Сегодня он решил врубить скоростей. Всё происходит без лишних сантиментов. Если Киса хочет ебаться, то он идёт к этой цели упорно, а Боре всегда было сложно ему противостоять. Диван скрипит, принимая их вес. Толстовки летят к хуям, Киса чуть ли не рвёт на нём трусы. – Да полегче ты, блять. – Или чё, накажешь? Я не против, наручники есть у тебя? Спизди у Константин Анатолича по-братски, а? Очень уж хочется с ними поебаться. Я их потом обкончаю, а он на работу понесёт, прикинь?.. – Киса тараторит и тараторит, сверкая глазами, явно не до конца осмысляя происходящее. – Слышь, ты точно хочешь? – Да что ж такое, ёпты. Хочу я, хочу, даже отсосал бы тебе, но не дотерплю, Хенкинс. Я ж помылся спецом, так что давай сюда свой хуй. Согласно уголовному кодексу, эту ситуацию вроде как можно подтянуть к насилию. Но он всё же пока по другую сторону ментовских баррикад, да и лучшую версию себя он давно сжёг у себя в башке. Вернее, утопил. Вместе с Игорем. Он всё же отвоёвывает себе право поластиться с Кисой по-нормальному, придавливает его к дивану, почти на него ложится и целует. Киса больше кусается, конечно, плечи ему неровными ногтями царапает. Боря заводится и так, но дополнительные болевые ощущения раздражают. – Да хорош меня полосовать. – Хенк, ну не тормози, заебал. – Ты взял всё? – Да, да, вон рюкзак. Боря уже начинает рассыпать свою собранность. Он размеренный обычно, но может начать действовать резко, если есть триггер поблизости. Киса его главный триггер уже очень давно. Пока он тянется за рюкзаком, Киса теряет штаны и раскидывает ноги. Ну чё, очень призывно, хули. Даже побрился, ну прям ждал. Нос явно беспокоит его больше обычного, и Киса несколько раз нервно обтирает его ладонью. Отвалится однажды, и будет как Воландеморт. – Сюда давай, – он вырывает смазку из рук. – Да я сам могу... – Ой, бля, ты пока там своими черепашьими темпами сунешь в меня что-то, я усну. Боря сомневается, что он в таком состоянии вообще сможет уснуть, но ладно. Он в это время молча раскатывает латекс по члену, а потом мягко проводить ладонью по внутренней стороне бедра. Кисть между ног дёргается, и Киса откидывает правую на спинку дивана. Потом вытаскивает пальцы и вытирает об обивку. А потом словесный понос, и так явно с трудом сдерживаемый, прорывается наверх: – Ну, ну, давай... Хенкалина, реще!.. Да не так, бля, медленней сначала... Пиздец, ментёныш, раньше ты так сиськи не мял, даж девственником был поактивнее... – Да завали ебало! Звонкая затрещина оставляет красный след на белой коже. Лицо Кисы метнулось в сторону, но охуевший взгляд виден даже сквозь опавшую чёлку. Он медленно поворачивает голову и скалится. – Вот это совсем другой разговор. Да, они вот из тех парочек, которым после секса ещё мириться надо. Хотя какая из них, нахуй, парочка. Боря больше не церемонится и вставляет ему по самые яйца. Грубо хватает за челюсть, в глаза заставляет смотреть. Второй рукой на локоть опирается, чтоб зачерпнуть побольше волос из копны и с силой сжать. В глубине души Хенку всегда нравилось вот так его на место ставить, так что приход с их ебли он ловит нихуёвый. Киса выглядит эйфорично в своём безумии. Он жмурится и заламывает себе пальцы на руках. Выкручивает запястья, как будто его гнёт изнутри. Громко-громко дышит Хенку в лицо, а потом смотрит тёмным мутным взглядом и широко щерит зубастую пасть. Кошки шипят во время опасности, а вот Киса – когда его жёстко дерут. Что-то явно пошло не так в этой вашей природе. Долго продержаться не получается. Борю с такого Кисы кроет хуже, чем с любых его препаратов. Хотя по степени вредоносности воздействия они бы точно посоревновались. – Забей, я сам, не вытаскивай просто. Меня пиздец вштыривает, – опять полуосознанно тараторит Киса, начиная себе яростно надрачивать под ним. Хенк немного отодвигается, чтоб ему было удобнее, но костяшки всё равно скользят по животу. Он смотрит на порнушку снизу, а потом смотрит на порнушку сверху: Киса закатывает глаза и ломанно стонет. Его так охуенно выгибает, что член с интересом дёргается. – Бля, как пиздато, я тя обожаю. Но сегодня больше не дам, вынь. И пиво мне подай, – запыханный и растраханный Ваня занимает особое место в его сердце, поэтому вместо выполнения просьбы он нагибается за поцелуем. Киса даже не выёбывается, а позволяет залезть в себя языком. Лениво отвечает в этой мимолётной неге, как будто они минуту назад не ломали мебель в их пацанском убежище. Их отношения никогда нельзя было назвать простыми. А потом Борин отец переспал с Кисиной мамой, и всё совсем пошло по пизде.

***

– Сука, когда это меня касается, это, значит, другая ситуация, да? Когда касается моей любви или всякой прочей херни?! Нет, нихера, пусть, блин, подольше попристреливается! На середине фразы Борю выщёлкивает. В ушах белый шум, и он больше не слышит, что орёт Киса. Но вот то, что он успел выцепить, повергает его в шок. Выстёгивает в реальность его только звонкий хлопок двери. – Бро, да не бери в голову, он одумается. Чё вы, в первый раз цапаетесь, что ли? – Так мы ещё не цапались, Гендос. Это реально косяк, я не знаю, чё делать. Его встречают сочувствующие взгляды. Хенк не хочет через них множить своё отчаяние, вместо этого прокручивая в голове одно-единственное слово. Он до конца не верит, что Киса будет стрелять. Определённое осознание неизбежности происходящего придавливает его своей тяжёлой лапой к земле, но он отказывается поддаваться. Хенк никогда не выстрелит в Ваню, никогда. От него в этот день прозвучит только выстрел в воздух, потому что... ну, разве может он иначе? Фраза Кисы не выходит у него из головы. Он же не выстрелит? Воля небес решает по-своему, как считает Гендос. Провидение или типа того. Отвело, как говорят. Но вперемешку с облегчением приходит жгучая злоба, когда Киса продолжает накалять. В лицо ему прилетает наковальня, он не ожидал. Ну а дальше понеслось по новой.

***

– Чё вы, не помирились ещё с Кисой, Борь? – Не, я заебался извиняться. Хочет косоёбиться – пусть. Бля, ну а чё он хочет? Чтоб я с маячком батю отслеживал, что ли? Я ж не могу его контролировать. – Да он просто вас отождествляет. Типа вы для него как одно целое, вот и делите с ним ответственность. – Мм, ну пусть как-то разотождествит тогда. Мел понимает, что Борю это всё гложет глубже, чем он показывает. Догадывается, откуда ноги растут, но ничего не говорит. Не надо о таком. Да и не поделится он, любит же в себе всё носить, переваривать. Он даже про убийство только с Мелом смог "поговорить", да и то потому что их что-то типа негласного кодекса связывало. Кодекса ассасинов, блять. – Мне Игорь снится иногда, – сказал. Это и всё, больше ничего. Мел поджал губы и понимающе кивнул тогда. Сейчас он хлопает друга по плечу, а потом ободряюще сжимает. – Наладится у вас всё, Хенк. Вы ж как два полужопия – вас невозможно разлучить. Хенк давится пивом и смеётся, обтирая пену со рта. Что-то вроде надежды загорается в зелени глаз, и Егор тоже не может сдержать улыбку.

***

Хенку плохо от того, что никакие его примирительные тактики не сработали. Он чувствует себя мячиком, который бьют и бьют о стену, а он лишь послушно отпрыгивает обратно. Но так продолжаться долго не может, да никогда не продолжается. Чаше вселенского терпения суждено вот-вот переполниться, вновь, как и бывало тысячи раз до этого. А дальше обычно следует такой силы ядерный взрыв, что Киса пару дней лёдик себе к лицу прикладывает. У Бори очень тяжёлый кулак, когда он искренне разгневан. – Заебали меня твои истерики, сил нет. Сколько ты выводить меня будешь? Так хочется ещё раз по ебалу схлопотать? – Чё ты сказал, Хенкалина?! – Сказал, что ты сука визгливая, Кис. Со слухом проблемы? Лечись. – Падла, гандон! Они мутузятся жёстко. Хенк получает по морде, но отвечает Кисе апперкотом и хорошеньким хуком под дых. Воздух покидает его резко, пока он сгибается в три погибели, а Хенк добивает коленкой в лицо. Киса валится вбок, но он знает, что запала в гневе поражения намного больше, чем просто в здоровой агрессии. Успевает присесть сверху, придавить своим весом, потому что Киса уже ревёт не своим голосом и порывается вскинуться. Хенк бьёт его головой о пол, а потом заламывает руку. – Угомонись! Хуже будет. Киса ещё раз гортанно рычит, слегка обмякая. Дух сопротивления ненадолго покидает тело, давая место изнемождению и боли. – Сука, я урою тебя, подстилка ментовская! – Ну попробуй, Кисунь. – Защёлкнись! Ненавижу тебя, урода, просто, блять, презираю рожу твою уебанскую, не называй меня так! Он орёт и орёт, абсолютно типично и узнаваемо в своём психическом припадке. У торчков так бывает, нервы ни к чёрту. Боря привык. Боря хотел по-другому, но привык к тому, что есть. Что ему ещё пока что дают. Боря садится поплотнее на чужие бёдра, заламывая руку до характерного хруста. Слышит снизу стон боли и довольно ухмыляется. С Кисой нельзя не поехать крышей самому, а он давно уже махал ей улыбчиво "пока". Подлезать вниз с такого положения неудобно, но он справляется. Оглаживает напряжённый член, Кисе явно неприятно упираться им в твёрдый пол, но рваный выдох его выдаёт. – Больной ублюдок. – На себя посмотри, конч. Он не может не согласиться с дрогнувшим голосом. Рассечённая губа саднит, добавляя в палитру возбуждения новых красок. Всё его лицо пульсирует болью, но он, в отличие от Кисы, мазохистом не был. Его члену не упасть помогало только угловатое тело под ним. В Кисе всё углы, внутри и снаружи, несглаженные ничем края. – А это у вас семейное, да? Кого-то из Кисловых ебать? Конечно, откуда те знать, как член в штанах держать, когда батя у тебя пёс ебли– Конец фразы тонет в болезненном стоне, потому что Хенк ударяет его мордой об пол. – У меня, сука, нет нихуя больше никакого образа себя, чувак, понимаешь? Из-за тебя, блять, нет. – Ты чё несёшь? Колёс там где-то без меня обожрался? Хочется смеяться, что Киса искренне не понимает, какое влияние имеет на Борю. Объяснять смысла нет, зачем? Он хотел его извести, правильно? Вот и нечего тогда мусолить, пообщались уже предостаточно. Он швыряет тушку на спину. Разбитый нос, кровавый рот – ну красота. Стоит у Кисы ещё крепче, чем до этого, поэтому Хенк даже не бровью не ведёт, когда размазывает кровь по лицу. Она теперь похожа стёртую помаду. – Блядина, – он впивается в рот раньше, чем оттуда повалятся мерзкие ругательства. Раздевать его Хенк не собирается, просто оголяет жопу и тянет ноги на себя. Рывком спускает свои треники, а потом смачно сплёвывает на руку. – Слышь, я не успел ничё сделать, грязь будет... – Не собираюсь я тебя ебать, успокойся. Киса хмурится, а потом охуевает. Хенк просто сжимает его бёдра сендвичем и толкается между них членом. Снизу раздаётся смешок на выдохе. – Нихуя ты, Хенкалина, извращуга оказывается, ну моя школа! Боря не выдерживает и бросается вперёд. Весь запал испаряется из Кисы, когда он грубо хватает его за горло, а затем проезжается членом по чужой промежности, задевая мошонку. Чёрные глаза закатываются. Кто из них более ебанутый определить уже сложно. Жарко, быстро, скомканно – охуенно. Борю стягивает тугим узлом от близости и ощущения контроля над чужим дыханием. Трепетное трепыхание пульса под пальцами будоражит. Он сжимает шею крепче, и Киса испуганно округляет глаза. Цепляется за его запястье, но Хенк ощущает, как снизу дёргается. Придушить его, кончить, а потом застрелиться самому от тоски – звучит как отличный вторник. – Чё, нечего спиздануть больше? Киса смешно распахивает рот, как рыба на берегу, а потом закатывает глаза и откидывается. Борю добивает ощущение сжавшихся на нём бёдер и пульсации члена прямо под ним, надо же, как мало ему надо, оказывается. Он отпускает Кису, чтоб перехватить его покрепче за ноги, и хорошенько вдалбливается до завершения. Кончает он так сильно, что у него звенит в ушах. Кашляющий Киса вплывает в сознание не сразу. Приходится встряхнуть голову и проморгаться. Комната наполняется запыханным дыханием. Взгляды многозначительные, но молчаливые.

***

Ярость покидает Хенка, борьба уходит из Кисы. Выглядит он, как будто его пинали толпой, весь в ссадинах и кровоподтёках. На шее уже темнеют красноречивые отметины. Хенку просто хочется, чтобы у них всё наладилось. – Я скучал по тебе. Киса не смотрит на него. Пялится в стенку и шмыгает носом. Сейчас это из-за того, что кровь хлестала знатно. – Кис, посмотри на меня, – один чёрный глаз сдаётся и глядит из-за шторок чёлки. Смурно, но вроде не грозно. – Я не хочу тебя похерить из-за этого всего. Почему ты просто извинения не примешь? Я же искренне. – Да, блять, хули ты не понимаешь-то? – Киса взрывается, но голос хрипит. Это его последний рывок, Боря чует. – Это моя мама, мама моя, Хенк! Она в твоего Шрека в погонах втюхалась, а он её поюзает и бросит. И пойдёт обратно к жене в кроватку делать щик-щик, как будто нихуя не было. – Ты за языком следи так-то. Про мою мать сейчас базаришь. – Да ну а как ещё?! Он уйдёт, а она плакать будет вечерами. По менту убиваться будет, пиздец просто. Хенк замечает намокшие глаза прежде, чем Киса успевает отвернуться. У него встаёт ком в горле. – Я тоже отца хотел бы иметь, чтоб к нему прийти и поговорить нормально, по-мужски. Чтоб маме не одиноко было. А щас на горизонте только твой папаша, который ненавидит меня, а её кинет через хуй. Так что иди-ка ты нахуй, Хенк, со своими извинениями. Ты нихуя не понимаешь. Боря вдруг осознает, что он прав. Он действительно не понимает, но сейчас что-то складывается пазликами осознаний в его голове. Киса просто потерянный ребёнок, который ищет любви. Вопит, требует мир обратить на себя внимание, а когда он обращает, Ваня бьёт его со всей дури и подставляет щёку для удара. Это ли не ирония? – Кис, иди сюда. Нет смысла говорить что-то, они не в равных положениях. Никогда не были. О каком равноправии может идти речь, когда Киса еле давит всхлипы, стоя перед ним? Весь уязвимый и слабый, но так старательно пытающийся держать оборону. На просьбу Бори он не реагирует, поэтому приходится подойти самому. Киса слабо брыкается, но это уже для вида. Ему бы эту поддержку пить жадными глотками, пока есть брешь, но кто ж Кису в чём-то убедит. – Нехуй жалеть меня, Хенк. – В этом нет ничего плохого. – Я не тёлка, чтоб слёзки мне платочком вытирать. – Я ни одной тёлке слёзки не вытирал, ты у меня будешь первым. Киса влажно прыскает, получается какая-то смесь взрыда и смешка. – Ща тебе худос соплями измажу, потом не предъявляй мне. – Да помолчи ты, Кис. Гладить вздрагивающие плечи и вихрастые волосы, пока Киса осторожно прижимается к нему всё ближе, кажется самым правильным действием на свете. Он знает, что тётя Лариса носит домой всякие шампуни и помазушки с работы, поэтому у Кисы всегда волосы мягкие, хотя он для этого ничего особо не делает. От морского воздуха они совсем пушатся и путаются, но в обычный день лежат красивыми кучерявыми волнами. – Мне ж не похер, Вань, ты ведь знаешь? Киса молчит, но не отталкивает. В их отношениях это считается победой.

***

– Марин, ну чё ты пристала к парню? У него щас... не знаю... любовь. Боре кажется, что это всё какой-то сон под температурой. Он глядит на отца исподлобья, и его раздирают смешанные чувства. Тут вот, сука, как посмотреть: с одной стороны, это отец, а с другой, как будто мерзкая гнида. – Борь, посмотри на меня, – он смотрит на мать. Она улыбается, как улыбаются в блаженном неведении. – Что, реально любовь, что ль? Они даже и близко не представляют себе. Как же его все заебали.

***

– Тут курорт, здесь жить нельзя, – внезапно заявляет Мел. Киса отрывается от гитарного перебора. – Чё? – Дядь Саша так говорил как-то раз. Затягивает оно, говорил, как трясина, и не выбраться потом. Типа город у нас такой, знаешь, бесконечный, и люди тут не заканчиваются никогда. Не горят ярко, короче, а тлеют. – И чё ты, сдриснуть от нас собрался? – Да нет, просто задумался. – Хуй знает, мне нормас. Я всё равно как спичка полыхну и прогорю, мне похуй где! Хенк, а ты чё скажешь? Задумывался съебаться с нашего курорта? Боря слушает и подгружается. Интересно, в другом месте у них иначе судьба бы сложилась? У всех них? А у него с Кисой? – Не знаю, не думал. – Зря, думать своей головой иногда полезно, ментёныш, батя не всегда тебе принесёт ответы на блюдечке. Колкий подъёб пролетает мимо ушей. Ничего нового, правда, а он уже далеко в своих мыслях. Тем более сейчас слова лишены той ядовитой интонации, которая отравляла душу, пока Киса обижался. Он не отвечает, и Киса продолжает брынчать на гитаре. Мел, если и замечает в них перемену, то никак это не комментирует.