L’interdiction d’adorer mon professeur

Стук каблуков разлетается по пустому коридору, отталкивается от стен и возвращается назад. Девушка, идущая на них умело, грациозно, быстро поправляет выбившуюся из аккуратной причёски крашеную в голубой прядь, разглаживает смятую рубашку, тянет вниз кружевную юбку. Давно она не наряжалась так: на учёбе она отдаёт предпочтение официальным брюкам и пиджаку, а в обычной жизни – воздушным, пышным платьям с самыми неожиданными вырезами. Что же стало причиной такого поступка? Пальцы с аккуратным, коротким маникюром, за секунду образуют кулачок. Она собирается с силами, вновь нервно поправляет свою одежду, кротко вздыхает; ощущает, как в животе завязывается узел, собирающий в себе возбуждение вперемешку с предвкушением. Даже сердце бьётся чуть быстрее, когда она наконец решается дважды постучать в дверь. – Открыто, заходите. Теперь медлить подобно преступлению. Девушка смело дёргает ручку, приоткрывает дверь, шагает, чуть ли не сваливаясь со своих каблуков, заглядывает внутрь; ловит на себе сначала изучающий, а потом и спокойный взгляд. Её узнали. – Здравствуйте, – она аккуратно кланяется, заходя в помещение, – я по поводу нашего проекта. – Конечно, Фокалорс. Возникли вопросы? Духота захватывает горло, вынуждая дышать чаще. Девушка ощущает, что неистово покраснела, и искренне надеется, что плотный слой тонального крема перекроет хотя бы долю нервозности, предаст сил. Господи, как же стыдно! Не смылась ли её тушь? Достаточно ли сверкает хайлайтер? Осталась ли помада на узких губах? – Да-да, – спешно отвечает Фурина, подходя ближе к преподавальскому столу. Чуть дрожащими руками она спешно разворачивает планшет с распечатанным колонками текстом, картинками, готическим заголовком... Это – её рядовая работа, очередной проект, один из сотен и тысяч таких же; но он же и является особенным только потому, что на этот раз ей удалось выбить именно её в качестве своего научного руководителя. Арлекино Бэллье. Внимательные глаза принимаются изучать предложенный материал, а у Фурины внутри всё переворачивается и взрывается. В сумочке через плечо зеркальце ждёт своего часа, проверить макияж просто необходимо, но что руки, что ноги, её просто не слушаются. Девушка стоит, с нетерпением дожидаясь чужого вердикта, что будет прокручивать потом в своей голове; не с тем-же тоном, правда, а с укорительно-презрительным, указывающим на все её ошибки, грубо разбивающим сердце обычным девочкам... Но она – не обычная девочка, она – умница, способная учиться на своих ошибках, поэтому в кратчайшие сроки, на дрожащих ногах и с испорченной причёской, принесёт исправленную работу. Лишь благодаря этой возможности Фурина специально совершила пару грубых ошибок, использовала неподходящие слова и ужасный шрифт. Как она запомнится, если её будет нечему учить? И пусть не смущают Бэллье её превосходные оценки: за красивые глазки и не такое дают. – Вот тут, – Арлекино указывает ногтем на одну из заготовленных Фуриной «ловушек», – крайне неподходящая формулировка. Ты выражаешь своё мнение. Внимательно следи, чтобы это не повторялось. Очень частая... И вот, – она перемещает палец на пару строк ниже, – вот опять. Очень частая ошибка. Запомни, твоя задача – донести информацию, а воспринимать её человек должен самостоятельно. Ты ведь не собираешься работать на дешёвую газету с пропагандистскими лозунгами? Фурина театрально хлопает глазками, изображая искреннюю попытку разобраться. Строить из себя дурочку – то ещё унижение, откликающееся даже в мозгу просьбой перестать; даже слёзы лезут на глаза, но девушка глупое желание заплакать решительно сдерживает, заглушая его лёгкой улыбкой. – Да, я поняла. Я исправлю. – А это? Это разве тот же шрифт? Снова заглянув в листок, Фурина цепляется за вторую свою ловушку: абзац, который, благодаря другому шрифту, немного выделялся, но не содержал никакой важной информации. – Ой, я не заметила... – Будьте внимательнее, – Арлекино отрывает вряд от листка, бросая его на девушку. Очевидно, она замечает и дрожь в руках, и лёгкое покраснение на щеках, однако превосходная актёрская игра Фурины не выдаёт других признаков волнения, – Фокалорс. Других ошибок я не заметила. Исправите эти – и высший балл вам обеспечен. – Спасибо за ваше время, – отвечает она спокойно, вновь легко кланяясь, и забирает свой планшет. На листах появились правки чёрной пастой: а ведь она так волновалась, что и не заметила в чужих пальцах ручку, – до свидания! Радость переполняет её с возвращением в коридор. На трясущиеся ноги и руки уже всё равно; планшет на подоконник, из сумочки – зеркальце... Нет, слава богу, ничего не смазалось. Лёгкое покраснение, разве что, видно, но и его можно спутать с частью макияжа. Теперь каблучки стучат по тишине быстрее, в горле становится суше, а в голове лишь одна мысль. И не содержит она ничего приличного. Хотела бы Фурина отказаться от всего, что она имеет, и зажить обычной жизнью. Она бы с радостью променяла свой талант, свои актёрские способности, подвешенный язык и сообразительность, чтобы избавиться от этой больной зависимости, посетившей её больше трёх лет назад. В тот день в коридоре стучали совершенно другие каблуки. Девушка, ещё совсем юная первокурсница, весело шумела со своими подружками, дожидаясь преподавателя; каким же позором, сломавшим её жизнь, стал момент, когда она, смеясь от собственной шутки, не заметила её появления. О, тот тон, грубый и вырывающий из тела, она запомнила навсегда. Все мгновенно затихли, боясь той же участи; затихла и Фурина, слушая и впитывая все слова, коих было немного, но каждое ранило в само сердце. Шумная. Наглая. Бестактная. Тогда было до дикости обидно. Она сидела, опозоренная, не решаясь оторвать взгляда от парты, едва дышала, и злости в ней прибавлялось с каждым предложением, сказанным Арлекино безэмоциональным и чётким голосом. Но злость постепенно пропадала. Жило в Фурине одно лишь понимание: будет шуметь – получит вновь то унижение, получит обиду, съедающую изнутри, и осуждение, горящее в чужих глазах. Злость действительно пропала, и перетекала она в ничто иное, как уважение. Бэллье была новой преподавательницей. Молодой, но уже уверенно рассказывающей свой предмет. Кто-то со старших курсов даже шутил, что дед, который был до неё, явно помер, не сумев даже сравниться в объёме знаний. Ну и ещё... Она была красивой. До ужаса. Многие пускали на неё слюни, но лишь пара людей за все время решились действовать. Конечно, все они были отшиты, отшиты грубо и жёстко, но такая уж она. Такая уж Арлекино Бэллье: ответственная преподавательница, умная женщина, сильная личность. Уважение тоже перерастало, и перерастало в какую-то одержимость. Фурина помнит несколько снов, в которых подвергалась тем же унижениям, но вместо обиды в ней рождалось желание. Желание выслужиться, доказать, что она способна на многое, что она была, есть и будет лучшей ученицей своего потока. Она хотела услышать от Арлекино похвалу больше, чем от кого-либо, но одновременно с этим не хотела, чтобы эти унижения прекращались. Ей нравилось бороться и никогда не получать, ей нравился этот суровый, властный взгляд... ...Ей нравилось представлять всякие гадости, а потом ощущать за них стыд. Нравилось касаться себя, царапать короткими ногтями, представляя, что это её, извечно чёрные, длинные, блестящие; нравилось оставлять на мягких бёдрах следы от шлепков, представляя, что это – наказание за плохую учёбу. Ради неё Фурина готова была стать дурочкой, худшей ученицей, забыть всё и выучить заново. Ей хотелось, чтобы Арлекино увидела её старания, в полной мере увидела... И посчитала, что этого – мало. Сразу после университета Фурина тратит немного денег, чтобы в кратчайшие сроки добраться до любимого бара. Пить она любила лишь вино, которое в подобных заведениях редко есть, но посещать это место лишь ради алкоголя – глупость. Выпить можно дома, в комфорте и спокойстве, а тут – искать успокоение другого, более интимного рода. С кукольной внешностью подцепить кого-нибудь на один вечер не составляло труда. И если с девушками спать получалось редко в силу их нелюбви к подобным заведениям, то с мужчинами – легко и просто. И пятнадцати минут не проходит, как её приглашает выпить коктейль симпатичный парень; уже по его наглому прищуру девушка понимает, что он тут с той же целью, что и она: расслабиться немного иначе. Никаких отелей в таких связях. Почему Фурина любит именно этот бар? Да потому что тут персонал закрывает глаза на то, что происходит у них в туалетах, пускай и держит их в идеальной чистоте. Рубашка растёгивается нетерпеливо, остаётся висеть на плечах, пока чужие руки, сильные и грубые, хватают Фокалорс за грудь, заставляя тихо вздохнуть. Сама она, явно не желая тратить кучу времени, тянется пальцами к ширинке на чужих штанах, растёгивает молнию и спустя пару секунд уже держит в ладонях налитый кровью член. Неудивительно, что парень возбудился так быстро, с девушками дело предстоит гораздо труднее; хорошо, что к ней это не относится, ведь на таких встречах она появляется сразу после университета. Фурина лезет в свою сумочку, спустя пару секунд доставая из неё новенькую пачку презервативов. Одного-двух раз им хватить должно, чтобы получить удовольствие, поэтому девушка, отдав парню два круглешка, опускает сумку на идеально чистый пол. Сильные руки тут же прижимают её лицом к стене, лезут под юбку, тянут вниз колготки и кружевное бельё, а у неё лишь сильнее завязывается узел в животе: разыгравшееся воображение рисует, как то же самое поворачивает с ней Арлекино, прижимая к столу в пустой аудитории, как царапает нежную кожу своими ногтями... – Мокрая, как сука во время течки, – шепчет ей на ухо парень; в обычное время от такого поведения ей стало бы до дикости стыдно за этого человека и его тупые фразочки, но сейчас, представляя, что за её спиной любимая преподавательница, она лишь отвечает тихим стоном. Вставляет он очень даже аккуратно, медленно, явно не желая сделать больно. А больно девушке хочется, поэтому она сама нетерпеливо подаётся бёдрами назад, сразу же об этом жалея; грубое проникновение не приносит даже болезненного удовольствия, поэтому она решает отдать их удовольствие полностью в чужие руки. Для человека на раз он оказывается не мудаком. Знает, куда трахать, даже находит клитор, доводя этим до стонов более громких... Фурина теряется в ощущениях, цепляется за стену, непроизвольно сжимает ноги, вытирает губы, смазывая помаду, но так ли это важно сейчас? Её лица не видно даже воображаемой Арлекино, стоящей за спиной, давящей ей на низ живота свободной рукой и доводящей смелыми толчами до экстаза. Каблуки стучат по полу. Дрожащие ноги переступают уже более неуверенно, пока пальцы сжимают сумку. Причёска и макияж поправлены в кратчайшие сроки, но выглядят всё равно ужасно. Главное не попасться никому на глаза... ...Но она попадается, сама того не зная. Покидает заведение, шагая к остановке, под чужой внимательный взгляд. Губы, накрашенные тёмно-кровавой помадой, касаются трубочки, а чёрные ногти отстукивают на столике мелодию. Она тут не ради знакомств. Ради обычного интереса и попытки понять, чем она вызвала такой интерес у своей студентки.