Там, где неприятность превращается в близость.

Дверь кабинета травматологии распахнулась перед ним с лязгом. Он почти влетел в неё, но вовремя взял себя в руки. В нос ударил резкий запах антисептика, йода и чего-то металлического. Взгляд Тобиаса, острый, как у хищника, выхватывал детали с болезненной скоростью. Гутьеррес стоял у койки, с кем-то говорил. С тем, кто скрывался за белой ширмой. Крови не было. Не было кучи сотрудников, спасающих жизнь. Всё это было странно. Если Джулс здесь, то почему здесь только Гутьеррес? Почему не полный состав бригады? Почему такая тишина? Ему же нужно больше помощи, больше врачей. Один этот интерн не сможет спасти его жизнь. Именно такие мысли крутились в голове Тобиаса, пока он подходил ближе, чувствуя, как напряжение стягивает грудную клетку, как каждый шаг становится тяжелее, будто ступает по вязкой грязи. И только потом он увидел его. Не на каталках, не подключённого к мониторам. Джулс — в помятой одежде, с лицом, искажённым лёгкой болью и неловкой улыбкой — разговаривал с коллегой. Он сидел на краю высокой кушетки за ширмой, свесив одну ногу. Вторая, левая, была обездвижена от колена до щиколотки в массивной временной шине. Лицо бледное, в мелких царапинах, а на скуле красовалась свежая, ещё сочащаяся сукровицей ссадина. Волосы всклокочены и не собраны, больничный халат накинут на плечи кое-как. В руках он сжимал что-то — Тобиас прищурился и узнал в этом телефон. Вернее, то, что от него осталось: стекло было разбито, и осколки отражали свет комнаты хищными, зловещими звёздочками. Телефон теперь можно было либо выбросить, либо нести в ремонт. Джулс отвлёкся и поднял глаза — и его взгляд, полный шока, встретился со взглядом Тобиаса. Хуже всего был именно этот взгляд. Большие, обычно такие озорные, живые и сосредоточенные синие глаза теперь смотрели на него с немым, животным ужасом и виной. У Тобиаса на миг просто перехватило дыхание. В этих глазах не было ни намёка на того человека, который целовал его два дня назад. Только паника подчинённого, прижатого к стенке. Хотя похоже, он и правда не был виноват в том, что случилось, но лицо говорило само за себя. Он ощущал чудовищную вину. Перед коллегами. Перед отделением. И особенно — перед Тобиасом. — Доктор Хендрикс… — начал Джулс, и его хриплый, неуверенный голос сразу же сорвался. Он попытался привстать, но шина неловко задела металлическую стойку кровати, и он зашипел от боли. — Простите! Я… Тобиас стоял, не в силах пошевелиться. Всё нутро перевернулось. Гнев, тревога, ледяной страх — всё смешалось и вылилось в непроницаемую маску на его лице. Облегчение ударило первой волной — таким мощным, что ноги на секунду стали ватными. Жив. Цел. Сознание ясное. Но тут же его накрыла вторая волна — леденящая ярость. Ярость на эту дурацкую шину, на ссадину, на разбитый телефон. На тупую, нелепую случайность, которая ворвалась в его утро и едва не довела его до безумия. На мироздание, которое, кажется, решило проверить его нервы и сдержанность на прочность. Он видел, как Джулс напрягся, ожидая взрыва, отчёта, жёсткого окрика. Даже прикрылся, будто от удара, сжав в пальцах разбитый телефон. Его губы тихо, почти безголосо шевельнулись: — Прости меня, пожалуйста. Я правда не хотел… Именно это «прости» — этот страх перед начальником там, где между ними должно было быть совсем другое — стало последней каплей, разорвавшей хрупкое равновесие внутри Тобиаса. А доктор Хендрикс был известен своей выдержкой даже в самых стрессовых ситуациях. Но сейчас… Сейчас было другое. Иное. И это иное смотрело на него круглыми, испуганными синими глазами, словно ждало приговора. — Доктор Гутьеррес. Состояние? — твёрдо и профессионально отчеканил Тобиас, с трудом удерживая голос от надлома, стараясь не сорваться. — Эм… сознание ясное, шока нет. Закрытый перелом малой берцовой кости, возможно со смещением… — Эстебан попытался говорить чётко, но при виде такого Тобиаса у него дрожали колени. Он едва не прятался за самого Джулса. — Сильный отёк, гематома. Поскользнулся на льду у дома. Ждём рентген для окончательного решения о репозиции. Поскользнулся. На льду. Не ДТП, не нападение, не инфаркт. Просто банальная, идиотская зимняя нелепица, невероятно редкая для Сиэтла, но именно она едва не свела Тобиаса с ума. Из-за которой его сердце только что пыталось выпрыгнуть из груди. Он медленно перевёл взгляд на Джулса. Тот смотрел на него, как провинившийся щенок, ожидающий наказания. Тобиас ничего не сказал. Он не мог. Любое слово, вырвись оно именно сейчас, было бы либо непростительной слабостью в его авторитете, либо сокрушительной жестокостью к тому, кто ее не заслуживал. Он коротко кивнул, резко — почти грубо — развернулся на каблуках, взметнув полы халата, и зашагал прочь, оставляя позади себя гробовую тишину травмпункта и приглушённый, полный отчаяния выдох Джулса: — Тобиас… Эстебан растерянно посмотрел на парня, затем прищурился: — И что это сейчас было? Я думал, он тебя сейчас на месте испепелит взглядом. И меня в довесок. — Уж лучше бы испепелил. Это просто какое-то недоразумение!.. — мрачно откликнулся Джулс. Тобиас прошёл мимо Гарретта и Грейс, не замечая никого. Его лицо было каменной маской, за которой бушевал настоящий ад. Он шёл по коридору, не видя перед собой ничего, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Ему нужно было пространство. Воздух. Выйти из этого проклятого белого ада. Он добрался до своего кабинета, вошёл внутрь, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Тишина обрушилась на него, нарушаемая лишь его собственным, неровным дыханием. Мужчина замер. Сделал глубокий, дрожащий вдох — и медленно выдохнул, заставляя профессионала внутри снова взять верх над человеком, который всего минуту назад едва не потерял контроль. После работы ему точно понадобится медитация. Долгая. Очень долгая. Но сейчас ему нужно было найти виноватого в этой ситуации. И, кажется… он его нашёл. Он выхватил личный телефон; пальцы с непривычной дрожью летали по экрану, пока он не нашёл в интернете номер управляющей компании дома Джулса — и набрал его. «Сейчас я им такой Новый год устрою…» Через десять минут в травматологию, где скучающе сидел Джулс, ожидая результатов рентгена, впорхнула взволнованно-весёлая Грейс. — Джулс! Ты должен это услышать! — М? Если это не новый способ, как срастить кость до Нового года — лучше не показывай. — Неа. Это кое-что намного лучше. Тебе понравится. Парень с интересом посмотрел на девушку, когда она достала свой телефон и включила аудиозапись. Джулс вздрогнул, услышав до боли знакомый голос Тобиаса. Очень злого и очень раздражённого доктора Тобиаса Хендрикса. Раздражённого настолько, что это, пожалуй, страшнее самой смерти. …— Вы понимаете, что из-за вашего «упущения» мой врач, который должен был сегодня спасать жизни, теперь сам является пациентом? Вы понимаете, что стоимость его нетрудоспособности, лечения и морального ущерба можно посчитать с очень внушительным количеством нулей? Или вам нужны официальные запросы из департамента здравоохранения и моего юриста, чтобы это понять?.. Его речь была чёткой, без пауз, выверенной. Он не кричал. Он вещал — и от этого становилось в тысячу раз страшнее. По телу Джулса пробежали мурашки — неприятные… и одновременно до жути волнующие. Тобиас защищал его так, будто речь шла не о сотруднике, а… о ком-то куда ближе. А он, идиот, ещё надеялся на быструю смерть за свой косяк. …— К вечеру сегодняшнего дня на этом адресе не должно быть ни сантиметра льда. И я лично проверю. Если я найду хотя бы одну необработанную ступеньку, — Тобиас понизил голос до опасного шёпота, — ваша компания будет разбираться не с жалобой жильца, а с полноценным судебным иском от больницы и с внеплановой проверкой всех ваших объектов. У меня достаточно связей, чтобы этот праздник запомнился вам надолго. Всё понятно?.. Было слышно, как мужчина бросил телефон на стол, и как Грейс поспешно отошла от двери его не до конца закрытого кабинета. — Гарретт сейчас караулит его у кабинета с кофе. Я вообще-то заказала его себе… но думаю, что нам стоит ещё сильнее утихомирить гнев доктора Хендрикса, весь день еще впереди, — улыбнулась она, окидывая Джулса взглядом. — Ты как? — Я? Ну… как сказать. Встречать Новый год с гипсом точно не входило в мои планы, но что поделать. В этот раз посижу дома — не конец света. «Хотя… у меня были совсем другие планы на Новый год. Но теперь этим планам прямая дорога к чёрту». Тем временем дрожь в руках Тобиаса наконец утихла, сменившись ледяной, удовлетворённой усталостью. Ярость нашла выход — и теперь внутри вытягивалась длинная, выматывающая пустота… а сквозь неё пробивалась жгучая, расплавляющая сердце нежность. «Как и сказал Гутьеррес: по состоянию на лицо — сломанная нога. Перелом без смещения, это точно, иначе бы Джулс так спокойно не сидел. И судя по наложенной временной шине, но стоит дождаться рентген. Сотрясения нет — сознание ясное. Травма излечима. Восстановление: четыре-шесть недель. Без своего лучшего врача — шесть недель…» Он мысленно составил план: нужно дождаться рентгена, получить точный диагноз, гипс, обезболивающие, костыли, больничный. План был чист, логичен, профессионален. Всё как всегда. Но он не включал того, что сейчас поднималось к горлу огненным комком: поцелуи, разговор на «потом», и эту нестерпимую волну нежности, накрывающую с головой. И ещё одного — куда более отчётливого желания. Проявить свою заботу. Сейчас, после всего, что он пережил, Тобиасу хотелось просто взять Джулса на руки, унести домой и провести с ним в кровати пару дней — до Нового года точно, а может еще дольше, пока нога Джулса полностью не восстановится. Он был вымотан морально.Этот день выдавил из него последние силы. Снова. И всё — из-за Джулса Томпсона. Парня, который ему очень нравился. Слишком нравился. Тобиас повернулся и медленно, уже владея собой, пошёл обратно в травму к Джулсу. Ему предстояло снова взглянуть в эти испуганные синие глаза. Но теперь — не как начальник, объятый гневом, а как врач. И как человек, который только что понял, что готов разобрать в щепки целую управляющую компанию ради того, чтобы Джулс спал спокойно. Да и чтобы он сам мог спать спокойно. Иначе таких Джулсов Томпсонов к нему в отделение привезут ещё много. Он вышел из кабинета. Гарретт, стоявший в коридоре с двумя бумажными стаканами кофе, улыбнулся и молча протянул ему один. Их взгляды встретились. В глазах Гарретта читалось понимание и тень уважения. Он всё слышал, понял Тобиас. И мужчине было всё равно, что его так сказать, малость подслушивали — он просто принял стаканчик из кофейни с благодарностью. — Как я понял, теперь всё под контролем? — тихо спросил Гарретт, кивнув в сторону кабинета Тобиаса. — С управляющей компанией — да, — отхлебнув обжигающего кофе, ответил Тобиас. Его голос снова обрёл привычные начальственные интонации, но в них не было прежней холодной отстранённости. — С Томпсоном… посмотрим. Мне нужно самому взглянуть на снимки. Он сделал глубокий вдох, выпрямил плечи. План действий был ясен: Сначала — врач. Потом — всё остальное. Джулс вздрогнул, когда в кабинет вновь вошёл Тобиас в сопровождении Гарретта. Грейс убежала на вызов, но обещала потом отправить запись злого, но справедливого рычания Тобиаса Хендрикса. Джулс же, ожидавший всего чего угодно, но только не его возвращения, поднял на него широко раскрытые глаза — такие же испуганные, как пару минут назад. Он всё ещё был уверен, что произошедшее — полностью его вина. «Под ноги мне смотреть надо, а не о поцелуях этого мужчины думать…» — Рассказывай, — сказал Тобиас, и голос его звучал уже ровно, профессионально, но без прежней ледяной стены. — Что именно произошло. По порядку, пока готовят твои снимки. Взгляд Джулса метнулся к Гарретту, ища поддержки, но тот лишь ободряюще кивнул, опираясь о косяк двери. Парень сглотнул, собираясь с мыслями. — Начнём с того, что всё, что случилось, было сделано не специально! И вселенная просто меня ненавидит! — Мы уже это поняли и без тебя, — немного с обреченной улыбкой высказал Гарретт. Тобиас слушал, скрестив руки на груди. Его утренний гнев, направленный на Джулса, уже нашёл куда более подходящую цель. Теперь он был спокоен — настолько, насколько это вообще возможно после пережитого ужаса. Он мог слушать. И слышать. И наблюдать за Джулсом со стороны и помечать некоторые детали… — Я выходил из дома к машине… — начал Джулс. Голос его был хриплым, напряжённым. Он не смотрел на Тобиаса — лишь на свои руки, всё ещё сжимающие разбитый телефон. — На первой же ступеньке… эм… я немного задумался. В своих мыслях был. И там всегда тень от дома, и я не заметил, что её покрыла корка льда… Он замолчал, сглотнув ком. Тишину нарушал только гул больницы и тиканье часов на стене. — Продолжай, — мягко, но неумолимо сказал Тобиас. Он не присаживался, стоял в нескольких шагах, руки в карманах халата. Поза начальника, проводящего разбор полётов. Но взгляд его был прикован не к шине, а к дрожащим ресницам Джулса. И к мысли о том, что он слишком сильно хочет обнять его и прижать к себе. — Я поставил ногу и она просто поехала, — продолжил Джулс, резко взмахнув рукой, словно снова теряя равновесие. — Ну и… я полетел. Не вниз, а как-то боком, прямо по ступеням. Как… — он попытался улыбнуться, разрядить воздух, — как мешок с картошкой. И когда перекатывался, как раз и почувствовал, что ногу пронзило болью. Он наконец поднял глаза. В них была не только боль, но и жгучий стыд. — Ударился лицом об бордюр. Руки выставить не успел. Потом просто лежал. Всё кружилось перед глазами. А телефон… он вылетел из кармана, когда я падал, и по классике жанра упал экраном вниз — сначала на ступеньку, а потом на асфальт. Я слышал, как он звенит, но даже снять звонок не смог, экран настолько был разбит. Гарретт тихо присвистнул у двери: — Ты решил за один день собрать все неудачи мира? Хендрикс резко повернул голову к нему. Стоило пока от него избавиться. Он хотел побыть с Джулсом наедине. — Доктор Кулл, — сухо спросил Тобиас, — как я понял, доктора Томпсона отдали вам и Гутьерресу? — Да, доктор Хендрикс. — Идите и принесите рентгеновские снимки. Они уже должны быть готовы. Гарретт театрально надул губы и ушёл, явно желая дослушать историю, которую можно было пустить как байку по всему отделению. Не так часто врачи их больницы получают травму перед Новым годом, причем такие нелепые и по нелепому стечению обстоятельств. Тобиас не сдвинулся, внимательно слушая дальше. — Соседи вышли, — продолжил Джулс. Его голос стал тише, будто он рассказывал страшный сон. — Соседка с мужем. Они вдвоём довезли меня на своей машине. И, собственно… я тут. Пришлось, конечно, прилично посидеть на улице, потому что вселенная меня ненавидит полностью. Я думал встать и дойти до машины, но там всё было покрыто льдом. Мимо меня за всё это время, пока я просидел на ступеньках дома ни один человек не прошёл. Даже голубь не пролетел. — А что, — хмыкнул Тобиас с едва заметной улыбкой, — была бы возможность — отправил бы голубя с любовной запиской? Джулс дернул уголком рта, но в его голосе всё ещё дрожали остатки стыда перед этим мужчиной. — Хоть так, — вздохнул Джулс. — Потому что медсестра Чинь разрывала мой телефон. Мне было так стыдно, что я снова всех подвёл. И заставил волноваться… тебя, Тобиас. Последнее слово сорвалось тише, почти шёпотом. А Тобиас почувствовал, как что-то болезненно сжалось под рёбрами — в том самом месте, где у него прятались все его слишком тщательно спрятанные личные чувства к этому парню. Джулс замолчал, будто исчерпал запас слов. Хотел только одного — чтобы этот ужасный день закончился. История была рассказана: нелепая, унизительная, пустяковая, лишённая хоть какого-то героизма. Самая обычная бытовая неудача, превратившая врача в пациента и испортившая ему Новый год. Тобиас медленно выдохнул. То, что внутри него было сжато в тугой, яростный ком, начало понемногу распускаться. Не было аварии, не было пьянства, не было безрассудства. Только скользкая ступенька и проклятая случайность — та самая, от которой не застрахован никто. Даже его Джулс. Но он мог согласиться. Вселенная его похоже точно ненавидит. Но самое главное — его не ненавидит Тобиас. Хотя час назад был готов собственными руками задушить. Ему ещё придётся объяснять доктору Рай, что убивать Джулса не за что. Просто так сложилось. И смены перераспределить, но они справятся с этим. Главное — его жизнь и здоровье не в опасности. Гарретт вернулся со снимками и передал их Тобиасу. Видимо, уже изучил их по дороге и вынес свой вердикт раньше, но заведующий обязан был взглянуть сам. У них же такой особенный пациент. Тобиас изучал чёрно-белое изображение с клинической скрупулёзностью. Чистая линия перелома малоберцовой кости без смещения — не лучший вариант, но далеко не худший. Восстановительный. — Перелом без смещения, — произнёс он, и голос прозвучал как приговор и одновременно облегчение. — Отёк сильный. Гипс наложат, когда спадёт. Костыли тебе выдадут. Больничный — минимум четыре недели. Гарретт и Гутьеррес будут наблюдать за состоянием. Первые пару дней приезжаешь сюда, потом — после праздников. Если доктора Кулла не будет — осмотр буду проводить я и Гутьеррес. Он опустил снимок и посмотрел Джулсу прямо в глаза. Тот замер, словно ожидал, что сейчас ему объявят увольнение… или казнь. — Тебе повезло, — сказал Тобиас. И добавил тихо, почти неразличимо. — Чёртовски повезло. «Повезло не оказаться на столе патологоанатома, Джулс, где бы вскрывал тебя уже я. Если бы это было опоздание. И перестань так на меня смотреть. Не буду я тебя убивать. Уже и пока что.» Он видел, как по лицу Джулса пробежала судорога — смесь боли, стыда и дикого, неконтролируемого облегчения. Парень кивнул, быстро, несколько раз, как болванчик, и прикусил губу, чтобы она не дрожала. — Так что, — продолжил Тобиас, отступая на шаг, — план действий. Тебе сейчас дадут обезболивающее. Остаёшься здесь до вечера, пока не поставят гипс. Больничный я оформлю. О работе не думай, найдём замещающего врача. Тобиас заметил, как по лицу Джулса скользнула тень… оскорбления? Этот идиот, похоже, всерьёз рассчитывал работать даже в таком состоянии. — Я могу… я могу вести документацию, сидя! — выпалил Джулс, хватаясь за эту соломинку. Нет, он и вправду дурак? — Или консультировать по телефону! Или делать марлевые треугольники, они всегда нужны! Не нужно меня… — Доктор Томпсон. — перебил его Тобиас, голосом, в котором снова прозвучала сталь начальника, но уже без угрозы. — Ваша единственная работа на ближайший месяц — срастить кость и не упасть с костылей. Всё остальное — вас не касается. «Я думал сейчас будет легче, но нет. Он хочет своим характером свести меня в могилу.» Гарретт прыснул в кулак, и, чтобы не попасть под раздачу, поспешил выйти. Этим двоим нужно поговорить лично. — Тобиас, ну пожалуйста, — взмолился Джулс, — мне торчать здесь до вечера, я и так собирался выйти на смену. Дай инвалидную коляску — поеду в архив, документацию складывать. Можешь даже не оплачивать мне этот день, я просто хочу работать! — Джулс, я сказал нет! Ты и так шороху навёл с утра пораньше и мне надо будет решать эту проблему. — Но не по моей же вине! Ну… пожалуйста? Мне и так стыдно за всю эту ситуацию. А если я буду просто сидеть без дела — я застрелюсь и это будет уже твоя вина. «А я, похоже, в итоге пущу пулю себе в висок из-за тебя, Джулс…» Тобиас вымученно вздохнул и посмотрел на это нечто. И тот, конечно же, строил ему глазки. Джулс свёл брови чуть домиком, надул губу. И это произвело на Тобиаса неизгладимое впечатление. Даже слишком. В груди поднялась странная, но приятная волна. Такая самоотдача и жертвенность своему делу… и как он может не повестись на это? —… Ладно. Ждёшь гипс. Потом — тебя повезут в архив. Сидячая работа, только то, до чего дотянешься. Но, Джулс, если ты умудришься повредить сустав в гипсе и перепутать бумаги— помяни моё слово… — Я всё понял и буду предельно аккуратен и нежен со своей ногой! Спасибо! — засиял Джулс, слегка подпрыгивая на месте, но, зашипев от боли, поднял палец вверх — Всё пучком! Привыкну… «Пара седых волос мне обеспечена гарантированно.» Тобиас задержал на нём взгляд. На его лице ещё ни одна рана не была обработана, ни одного пластыря. Этим должен был заняться Гутьеррес… Но Тобиас был даже рад, что не занялся. Он подошёл к шкафчикам и достал металлический лоток, аккуратно выкладывая на него стерильные салфетки, флакон перекиси и тюбик заживляющей мази. Джулс, приподняв брови, следил за ним с полным непониманием, а когда Тобиас вернулся к нему с набором для обработки ран, в глазах Джулса вспыхнуло удивление и… что-то ещё. «Ох, как же это мило с вашей стороны, заведующий Хендрикс…» Тобиас поставил лоток на стол с таким видом, будто собирался проводить сложнейшую манипуляцию, а не обрабатывать пару ссадин. — Я думал, у заведующего отделением перед Новым годом дел хватает, — пробормотал Джулс с тихой улыбкой. — А он лично решил заняться моим лицом… — Этим должен был заняться Гутьеррес. Но, видимо, ты его заболтал. Как всегда. — Да… не ругай его. Это моя вина. Но он правильно выдвинул диагноз, так что огрызаться на него не стоит. — Ладно, не буду. А теперь подставляй своё красивое лицо, — сказал Тобиас, надевая перчатки. Джулс подчинился. Он чувствовал жжение на скуле и подбородке, но до этого было не до того. Теперь же, под пристальным, внимательным взглядом Тобиаса, ссадины вдруг стали ощущаться вдвойне — как новое напоминание о собственной нелепости. Тобиас придвинул табурет и сел так близко, что тепло его тела почти касалось Джулса. Запах — кофе, антисептик, духи и что-то тёплое, только его — ударило в голову. Это был не запах строгого заведующего. Это был запах Тобиаса. Того самого, что стоял ближе, чем было положено, два дня назад. — Не дёргайся только, — тихо сказал Тобиас, смачивая салфетку. Он не сказал «это не больно». Он знал, что будет больно. Но не сильнее того, что Джулс пережил сегодня. Первое прикосновение прохладной жидкости заставило Джулса вздрогнуть. Он зажмурился, ожидая резких, торопливых движений. Но движения Тобиаса были… иными. Медленные, точные, почти ласковые. Кончики пальцев в латексных перчатках едва касались кожи, придерживая её, а салфетка двигалась с хирургической аккуратностью, стирая запёкшуюся кровь и уличную пыль. Джулс приоткрыл один глаз. Тобиас смотрел только на него. На рану. На кожу. На каждую мелочь. Брови сведены. Дыхание ровное. И в этой концентрации не было ни суровости, ни раздражения — только нежность, тщательно спрятанная под профессиональной маской. Как будто он очищал не рану, а что-то хрупкое и бесконечно ценное. — Глупо, — выдохнул Джулс. Он слегка зашипел, когда спирт коснулся другой царапины. — Что глупо? — спросил Тобиас, даже не отрывая взгляда от работы. Его голос был мягким. Слишком мягким. Его дыхание скользило по коже, отвлекая от боли. — Всё. Что я так… упал. Как мешок. И к чему это привело. Тобиас тихо хмыкнул. Не осуждающе — успокаивающе. Он сменил салфетку и продолжил. Руки его двигались так же бережно, будто он боялся причинить ещё хоть грамм дискомфорта. Когда он добрался до самой чувствительной царапины под нижней губой, Джулс дёрнулся сильнее, зашипев. — Терпи, ты же не маленький, — прошептал Тобиас. И вдруг, почти машинально, его свободная рука поднялась и легла на шею Джулса, чуть ниже затылка. Не чтобы удержать. Не чтобы зафиксировать. Чтобы успокоить. Жест был таким инстинктивным и таким тёплым, что у Джулса перехватило дыхание. Это был жест, полный властной нежности, который парализовал Джулса больше, чем любая боль. «Он… правда меня трогает вот так? Ладно… ради такого я готов терпеть всё, что угодно.» Он замер, чувствуя, как от пальцев Тобиаса идёт тепло, растекающееся по всему телу. Латекс не скрывал уверенности этого прикосновения. В комнате стало очень тихо, слышно было только их дыхание и шелест салфетки. — Не боишься, что кто-то зайдёт и увидит нас в таком положении? — выдохнул Джулс. — У меня хорошая реакция. И осталось чуть-чуть. — Хорошая реакция? Пф. Я бы поспорил, учитывая, как ты тогда влетел в меня в коридоре… — Еще слово и вход в архив для тебя будет закрыт, и весь день будешь сидеть в приёмном покое. — Молчу-молчу… Хендрикс отложил салфетку и взял тюбик мази. Выдавил немного на палец и коснулся повреждённой кожи. Мазь была прохладной, но прикосновение — тёплым. Обжигающе, опасно тёплым. Тобиас втирал её не просто так, а маленькими, лёгкими круговыми движениями, словно вправляя боль на место, стирая её с чужого лица. Хоть как-то облечить Джулсу итак ужасно начавшися день. И именно тогда он поднял глаза. Их взгляды встретились. В глазах Тобиаса не было ни злости, ни иронии. Там было что-то другое — сложное, тягучее, уставшее и до невозможности мягкое. Нежность, которую он не позволял себе чувствовать, но которая всё равно прорвалась наружу. Он смотрел так, будто видел сквозь синяки и ссадины — человека. Того самого. Того, что запал ему под кожу. И который сегодня скатился с лестницы, как мешок с картошкой… — Вот и всё, — тихо сказал он. Но рука с шеи не спешила уходить. Большой палец едва заметно провёл по линии роста волос. — Глупо — не звать на помощь, когда тебе плохо. Всё остальное… просто жизнь. Нужно было кричать. Люди обычно так и делают. — Хах… не догадался. Я не привык… мешать другим. Или портить чужой покой. Ты бы прибежал, если бы кто-то вот так кричал? — Да, — ответил Тобиас без раздумий. — В этом и заключается наша работа. Помогать тем, кто нуждается в первой помощи. Он медленно начал убирать руку и уже собирался отодвинуться, но Джулс внезапно притянул его обратно — резким, почти инстинктивным движением за лацканы халата и неловко уткнулся поцелуем в самый краешек его губ. Это был смешной, неуверенный, совершенно не рассчитанный жест, не похожий ни на попытку настоящего поцелуя, ни на что-то обдуманное. Это был просто порыв. Нужда. Желание хотя бы на секунду почувствовать человека, который сейчас был к нему близко и одновременно до невозможности далёко. Рука Тобиаса, лежавшая на чужой шее, непроизвольно сжалась чуть сильнее. Слишком близко. Слишком хочется ответить. Слишком неправильно — здесь и сейчас. Он едва успел удержать себя от того, чтобы вернуть этот поцелуй. Еще Глубже и еще ближе. Со всем тем, что взвилось в груди при одном только прикосновении. Но не здесь. И не сейчас. Джулс отстранился первым — медленно, осторожно — и посмотрел на него уже знакомой лукавой улыбкой. Той самой, из-за которой у Тобиаса вечно падал уровень самоконтроля. Он явно смаковал его реакцию, и это было почти нагло. — А говорил, что реакция хорошая… — протянул он, чуть наклоняя голову. Хендрикс выдохнул. Тихо. Сдерживая себя от такого же резкого порыва. Он ничего не ответил. Они поговорят об этом. Потом. Когда он не будет находиться на расстоянии дыхания от человека, который умудряется сводить его с ума, будучи весь в ссадинах и синяках. И когда они будут наедине. Мужчина нехотя убрал руку с чужой шеи, чувствуя, как вместе с этим жестом исчезает то самое хрупкое пространство между ними — будто натянутая нить защиты и уязвимости лопнула. Он отодвинулся и Тобиас снова стал собранным, строгим доктором Хендриксом. Отстранённо спокойным. Только пальцы, когда он собирал инструменты, чуть заметно подрагивали — остатки того, что он едва не позволил себе. — Когда принесут костыли, — сказал он, вставая. — Попробуешь походить здесь, под присмотром. А вечером я тебя отвезу. И дай свой телефон. Может ребята из IT-отдела смогут уделить время твоему телефону. Он всё равно сейчас ни на что не годен. Джулс не стал задавать лишние вопросы и отдал Тобиасу то, что раньше было телефоном. Мужчина завернул его в тканевую салфетку, иначе бы он не избежал острых осколков. Мужчина уже повернулся к выходу, чтобы дать ему прийти в себя и почти вышел, но замер у двери, повернулся и ещё раз посмотрел на парня. Джулс сидел, не отрывая взгляда от его спины. Улыбка — тёплая, немного смущённая, немного дерзкая — никуда не делась. И Тобиас понял, что злиться на него невозможно. Хотелось совсем другого. Опасно другого. И именно поэтому всё остаётся на «потом». — И, Джулс, — сказал Тобиас, и парень мгновенно встрепенулся, — в следующий раз, когда на ступенях будет лёд — смотри под ноги. Не считай ворон. И не думай о поцелуе. Ясно? «Потому что я прекрасно понимаю, о чём ты думал в тот момент.» Он не стал ждать ответа. И он вышел, просто кивнув Гарретту, который прятал улыбку за стаканом кофе, и Гутьерресу в коридоре — и ушёл. Джулс остался сидеть на кушетке с чуть приоткрытым ртом, пытаясь осознать, что только что произошло. Осталось ощущением, что его ссадины теперь — не знак позора, а какое-то тайное место, которого касались с такой осторожностью, что от этого всё внутри переворачивалось приятными комками. Боль в ноге никуда не делась. А вот одиночество и страх — отступили. Сменившись странным, тёплым смятением. Его не уволили. Ему позволили работать — пусть немного, но всё же. И Тобиас, чёрт возьми, угадал, о чём он думал, когда перекатывался вниз по ступенькам как мешок картошки. «Ну вот. Катастрофа. Абсолютная, идеальная катастрофа. И почему-то кажется, что это только начало. Но поцеловать его сейчас — было моим лучшим решением. Хех.» А Тобиас, шагая по коридору, уже составлял в уме список: подготовить хорошие костыли, отменить свои планы на вечер и, чёрт побери, лично проследить, чтобы Джулс добрался до дома целым. Потому что сейчас он вовсе не был уверен, что тот способен добраться туда со всеми своими конечностями в комплекте. «Новый год у меня ещё никогда так интересно не начинался. Ну, что-то всегда бывает в первый раз. Надеюсь, с Джулсом — тоже. Хотя… я не уверен.» И весь остаток дня, когда никто не видел или когда он оставался один, Тобиас ловил себя на том, что снова касается пальцами того места на губе, куда его поцеловал сегодня Джулс. Это было почти непозволительно для него — жест, который выдавал слишком многое. Но, как ни странно, именно это короткое, неловкое прикосновение давало ему какое-никакое спокойствие. И силы — не убить студентов-интернов, которые весь день хаотично носились по больнице, как ослабленные после праздников голуби. Им невероятно повезло, что они не попались ему под горячую руку сразу после утреннего кошмара. Теперь в его мыслях снова и снова всплывал этот поцелуй. И взгляд — эти синие, до невыносимости честные глаза, которые смотрели на него так… по-особенному.