Там, где неприятность превращается в близость.

К восьми вечера, когда Джулса наконец выпустили из больницы — с синим гипсом на ноге, набором обезболивающих и костылями, с которыми он всё ещё тщетно пытался подружиться, всё отделение уже знало о его «подвиге». А ещё — о том, что он до самого вечера сидел в архиве, героически разгребая бумажные завалы, словно тем самым отрабатывал моральный ущерб заведующему. Доктор Рай, узнав о случившемся, даже не злилась — скорее вздохнула, как человек, который наконец понял, что биться с судьбой бессмысленно. Зато в личном чате неотложки — куда, разумеется, Тобиаса никто не добавлял, ради собственной безопасности— гуляла аудиозапись его звонка в управляющую компанию. И сотрудники без стыда ставили лайки под этим аудио. Но никто не обсуждал, что между Тобиасом и Джулсом что-то есть. Нет. Для всех всё выглядело просто: заведующий защищает своего врача. Ничего необычного. Только Гарретт и Грейс, заходившие проведать Джулса и принести перекус, поглядывали на него так… уж слишком хитро, но молчали. Но по их выражению лица Джулс и так всё понимал. И тоже молчал. Он просто пытался уйти головой в работу и не думать о синем гипсе, который ему носить четыре недели. И о том, что о бассейне и пациентах придётся забыть. Тобиас появился в дверях архива ровно в 19:55, уже без халата, в тёмном пальто. Он выглядел уставшим, но собранным, как человек, который будто бы прожил вместе с Джулсом половину его несчастного дня, только молча. Он смотрел на него, как Джулс, сжав зубы, передвигался к нему на костылях. — Гарретт поможет тебе добраться до моей машины. Мне нужно забежать в кабинет — забыл папку с документами. Только прошу вас: медленно и осторожно. — Есть, сэр, — отозвался Гарретт, с притворной серьёзностью. — Прослежу, чтобы наш дорогой доктор Томпсон не потерял по дороге оставшиеся конечности. — Ой, да идите вы! — буркнул Джулс, покраснев от унижения. Он уже полчаса пытался освоиться с костылями, и весь день чувствовал себя то виноватым школьником, то беспомощным ребёнком. Но хоть работа в архиве немного разгрузила голову от мыслей о собственном позоре. Гарретт, ухмыляясь, подхватил его под локоть — мягко, но уверенно. Он не мешал двигаться Джулсу, просто был на стрёме, чтоб тот опять не свалился как мешок с картошкой. — Давай, герой, раз-два, — прошептал он Джулсу на ухо. — Кстати, мы с Грейс сделали ставки. Что же происходит между вами и доктором Хендриксом. О, ты покраснел! Похоже, я ближе к победе. — Хах… отвали, — проворчал Джулс, но улыбка дрогнула у уголков губ. — Я не знаю, что происходит. Пока что… всё сложно. — Брось. Всё будет хорошо. К тебе заходила Кеннеди? — Ага. И мама звонила, но пришлось ей перезвонить через телефон Кенеди. Обе сказали, что такое могло случиться только со мной, и что я ужасно неуклюжий. И что под ноги надо смотреть чаще, — Джулс вздохнул. — И будут навещать меня по очереди. Мама лично устроит мне лекцию, когда приедет. Путь до машины Тобиаса занял вечность. Каждый шаг отзывался тупой болью в ноге и острым стыдом где-то под рёбрами. Тобиас уже стоял возле машины, открывая заднюю дверь. Он помог устроить Джулса на сиденье, подложив куртку под его ногу, и только потом поблагодарил Гарретта за помощь. — Хорошего вечера, доктор Кулл. Отличная работа. Потом обсудим график осмотров. Гутьерресу будет полезно наблюдать процесс восстановления со стороны. — Конечно, доктор Хендрикс. Хорошего вам вечера. Тобиас не уловил хитрую нотку в голосе Гарретта. Зато Джулс — уловил, покраснел и отвёл взгляд. Ему только этого и не хватало — чтобы коллеги начали строить догадки. И Тобиас теперь тоже был виноват: он всё-таки не совладал с собой, потерял контроль и сорвался. И это было видно невооруженным взглядом, хотя он пытался это скрыть. Хотя никто ему прямо не скажет. Их поездка до дома Томпсона прошла в тишине, прерываемой только спокойной радиостанцией, играющей в машине. Джулс прислонился виском к стеклу и смотрел на огни города. Хотел что-то сказать — шутку, извинение, вопрос… тот самый вопрос, но слова застревали. Всё казалось слишком тяжёлым. Слова застревали в горле, отягощенные дневным позором и тяжёлой благодарностью. Тобиас тоже молчал, сжимая руль чуть сильнее обычного. Его пальцы время от времени постукивали по коже — единственный признак того, что внутри он всё ещё на взводе. Он тоже не спешил говорить, но время от времени всё-таки бросал короткие взгляды на Джулса через зеркало заднего вида. И каждый раз их взгляды сталкивались, будто нечаянно, но слишком точно, чтобы быть случайностью. У Тобиаса от этого встречного взгляда что-то невольно перехватывало дыхание: в горле вставал плотный ком, и он резко возвращал внимание на дорогу. А Джулс… лишь тихо фыркал про себя, угадывая эту неловкость и смущая его ещё сильнее. Но ему было достаточно одной секунды, чтобы заметить то, что Тобиас тщетно пытался спрятать: едва заметную, но тёплую, почти домашнюю улыбку на его губах. Напряжение, которое весь день висело между ними тяжёлым, глухим прессом, растворялось. Уходило, как пар на холодном стекле. Между ними не становилось удушливо тесно — наоборот. Возникало другое, новое: мягкая, тихая близость. Та, что не давила, а грела. Та, к которой оба, возможно, были не готовы… но оба отчаянно тянулись. И первый после этого поцелуя пару дней назад пытался потянуться сам Джулс. Но Тобиас, хоть и испытывал ужасное желание потянуться к нему в ответ, стоял на месте и не знал пока, как ему поступить. Квартира Джулса встретила их теплом и лёгким бардаком — разбросанные журналы, кружка на журнальном столике, свитер на спинке кресла. Но перед тем, как подняться в квартиру, Тобиас попросил Джулса посидеть в машине, «никуда не уходить» и пошел проверять ступеньки у лестницы в подъезд. Те были кристально чистыми от любого намёка на лёд. Томпсон решил это не комментировать. Тобиас не знал, что знал Джулс… и половина врачей в их отделении. — Прошу прощения за беспорядок. Я… не ждал сегодня никого, кроме себя самого. — Я вижу. Давай на диван, — спокойно скомандовал Тобиас, снимая пальто. — Я разберусь с продуктами. — Тебе не стоит этого делать, правда. Я бы и сам справился. — Я сам решу, что мне стоит делать в отношении тебя, Джулс. Парень тихо фыркнул и послушно проковылял к дивану. Он с облегчением опустился на мягкие подушки, прислонив костыли рядом. Его взгляд скользнул за Тобиасом — тот, всё ещё в дорогой рубашке и брюках, с совершенно невозмутимым видом разгружал пакеты на его кухне: овощи, йогурты, фрукты, бутылки воды. — Тебе не нужно было всё это заказывать, — начал Джулс. — И платить, тем более. Я потом переведу… Тобиас заглянул в холодильник. Продуктов там было достаточно, но он уже заранее решил, что Джулсу нужно минимально напрягаться, пока он привыкает к гипсу. — Нужно, — перебил он, даже не оборачиваясь. — Пусть лучше будет больше, чем меньше. Когда сидишь дома и ничего не делаешь — голод приходит быстрее. А через четыре недели мне понадобится функциональный специалист, насыщенный витаминами и без глупых осложнений. Джулс отвернулся к окну, глядя на темноту за стеклом. Иногда он посматривал на Тобиаса, который сейчас стоял у плиты с закатанными рукавами. Он действовал с такой сосредоточенной аккуратностью, будто перед ним был не лук и морковь, а сложный пациент. «Профдеформация… понимаю». Но всё равно наблюдать за этим было странно приятно. Почти запретно. Как будто он подглядывал в чужую, слишком личную сторону Тобиаса, до которой ему никогда не следовало бы дотрагиваться. Он даже представить не мог, что увидит заведующего Хендрикса на своей кухне, в своей квартире, готовящим ему ужин. Как будто это не жизнь, а сцена из какого-то романтического сериала. Но он решил не прятаться. Его квартира — его правила. А Тобиас сам предложил помощь… кто он такой, чтобы мешать? Тобиас готовил молча, двигаясь точными, уверенными движениями. Пару раз он поймал на себе настойчивый взгляд Джулса — и каждый раз заставлял себя не оборачиваться. Не сейчас. Он слишком остро ощущал, что они теперь не на работе. Здесь — частная территория Джулса. И их никто не увидит. Никто не вмешается. Это и успокаивало и… пугало. Через некоторое время аромат насыщенного овощного супа с мясом наполнил квартиру. Это был не просто ужин — это был запах заботы, выраженной не словами, а действием. И именно этим способом Тобиас умел проявлять чувства лучше всего. — Принимать обезболивающее — только после еды, — сказал он, ставя перед Джулсом глубокую тарелку и ложку. Сам сел в кресло напротив, держа в руках стакан кофе. — Пей достаточно воды. Костыли ставь рядом с кроватью. И не пытайся геройствовать и ходить без них. Даже по квартире. Я тебя знаю, Джулс. Слишком хорошо. — Я не ребёнок, — пробормотал парень, но послушно взял ложку. Суп оказался идеальным — не слишком горячим, не пересоленным, ровно таким, каким должен быть. — Значит… ты так много во мне изучил? Тобиас отвёл взгляд и сделал небольшой глоток кофе. Отвечать честно он не собирался — ещё не время. — Достаточно, чтобы знать, какой ты упрямый, — сухо сказал он, но в его голосе не было ни тени раздражения. Лишь усталость, накопленная за весь день. И что-то ещё — мягкое, тихое, слишком личное. Джулс замолчал, глядя в тарелку. Здесь, в тепле квартиры, под внимательным взглядом Тобиаса, весь кошмар утра накрыл его снова — холодные ступени, мгновенная потеря контроля, беспомощность. И чувство, что он подвёл всех. Особенно — его. — Я думал… ты меня уволишь, — тихо выдохнул он, не поднимая глаз, наблюдая за тем, как кусочек брокколи медленно кружит в супе. Тобиас застыл, затем медленно откинулся в кресле. Даже если бы Джулс проспал смену — он бы его не уволил. Сначала прикрыл бы его задницу. Потом устроил такую лекцию, что тот бы всю жизнь вспоминал, что проверять терпения Тобиаса Хендрикса — себе дороже. Но уволить? Никогда. — Увольняют за халатность, пьянство и непрофессионализм, — произнёс он жёстко, прикрывая глаза. — Не за то, что человек поскользнулся на льду. Даже если этот человек — такой любимец неудач, как ты. — Ну спасибо… — Кстати. Из-за тебя… совсем вылетело из головы. Тобиас ушёл в прихожую, где оставил пакет и папку с документами, а затем вернулся к Джулсу уже с небольшой чёрной коробкой в руках. Он молча поставил её на журнальный столик перед ним и только после этого снова опустился в кресло. — Что это? — хрипло спросил Джулс, даже не решаясь дотронуться. «Вот точно положил туда картошку, чтоб еще больше поиздеваться надо мной!» — Открой и посмотри, — ответил Тобиас. Его тон был буднично-спокойным, почти усталым, будто он принёс не подарок, а пачку бланков. «Наверное он думает, что я туда положил картошку, чтоб поиздеваться над ним. В другой раз.» Джулс осторожно снял крышку. Внутри, на чёрном поролоне, лежал новенький смартфон. Он поднял глаза — полные удивления и чего-то более глубокого. Тобиас сидел, скрестив руки, наблюдая за его реакцией с лёгкой, почти незаметной улыбкой. «Лучше бы это была картошка!..» — Тобиас… ну это слишком, — прошептал Джулс. Руки его дрожали. — Я бы сам купил. Или отремонтировал бы свой. Я нормально зарабатываю. — Как только встанешь на ноги? Через месяц? — перебил его Тобиас, ровно, без тени упрёка. — Это подарок. И — необходимое оборудование. Чтобы никто за тебя не волновался. Твой разбитый телефон связи не обеспечивает. А это создаёт угрозу твоему состоянию… и лишнюю головную боль для меня. Поэтому… Он сделал паузу, смягчая голос: — Сим-карта твоя, контакты и часть фото уже перенесли ребята из IT. Сказали, что «котики и мемы сохранены в целости и сохранности», но никто твою галерею особо не рассматривал. Можешь проверить. Джулс провёл пальцем по экрану. Обои, иконки, порядок папок — всё было на своих местах. Как будто кусок его прежней, нормальной жизни аккуратно встроили в эту новую, болезненную и странно тёплую реальность. Он открыл контакты. Первым в списке избранных, под звёздочкой, стоял «Хендрикс» — рабочий и личный номер. А уже потом «Мама». Он тихо фыркнул, чувствуя, как глаза предательски наполняются влагой. Слишком личный жест. Слишком тёплый. — Спасибо. Правда. Я… даже не знаю, что сказать. — Тогда ничего не говори, — спокойно ответил Тобиас. — Просто не роняй этот телефон и носи защитное стекло. И не игнорируй звонки. Особенно мои и звонки из больницы. Джулс вздохнул, откидываясь на диван, и прижал новый телефон к груди. Он был тёплым. Как рука на его шее в процедурной. Как тот взгляд — полный немой, почти упрятанной заботы. И в эту секунду он понял: возможно, его сломанная нога — самое важное и дорогое, что с ним случалось. Потому что привела к этому. К такой заботе. К вниманию, которое не требовало слов. К человеку, который говорил действиями. Они снова погрузились в тишину , но теперь она была мягкой, раздумчивой. Джулс между ответами на сообщения доел суп. Тобиас забрал тарелку, помыл её, поставил на сушилку — всё тем же сосредоточенным, почти врачебным движением. О сегодняшнем поцелуе они не говорили. И, кажется, оба понимали, что не стоит — не сегодня, не когда день был настолько тяжёлым, и они оба были морально выжаты до истощения. — Ладно, — наконец сказал Хендрикс, вытирая руки. — Инструкции тебе дали. Лекарства здесь. Мой номер — на быстром наборе. Если что — звони. Не важно, во сколько. Он взял своё пальто. Джулс почувствовал, как внутри что-то болезненно дрогнуло, будто что-то важное только что проскользнуло мимо. — Ты… уходишь? — Джулс старался это скрыть, но в его голосе так и чувствовалась досада. Тобиас остановился у двери. Его рука уже легла на ручку. Он обернулся. В свете лампы его лицо казалось почти мраморным — сдержанным, строгим — но в глазах плавала сложная, тёплая, почти опасная смесь чувств. — У меня тоже есть дела, Джулс. И тебе нужно отдыхать. — Я знаю. Просто… — он закусил губу, отвёл взгляд. И не сказал, что хотел. — Просто спасибо. За всё. И прости… за сегодняшний день. И за поцелуй тоже. Тобиас выдохнул, задержав взгляд на его лице чуть дольше, чем следовало бы. — За это… извиняться точно не стоит. — Про сам поцелуй он решил умолчать. — Я позвоню или напишу. Не забудь закрыть дверь и выпить лекарства. — Конечно.. хорошего вечера, Тобиас. — Тебе тоже, Джулс. До встречи. Он кивнул и вышел. Дверь мягко за ним закрылась. Сразу стало как-то пусто. Джулс остался один. С ноющей ногой, новым телефоном и ощущением, что что-то важное только что не случилось. Или случилось, но где-то между строк. Он услышал, как внизу заводится двигатель машины Тобиаса. Тяжело вздохнул. Он надеялся — совсем по-детски, стыдно, глупо, — что сейчас, как в типичных фильмах, дверь распахнётся, и Тобиас скажет, что остаётся. Что будет рядом. Что не хочет уходить. Но это же не кино. Он прикрыл глаза, готовясь к долгой одинокой ночи. Нога ныла, сердце — тоже. Надо бы подняться и закрыть дверь на замок… собрать остатки сил… И вдруг — шаги. На площадке. Твёрдые, быстрые, уверенные. Знакомые. Дверь распахнулась, а он даже с дивана встать не успел. На пороге опять стоял Тобиас. Он выглядел теперь так, будто вёл внутренний бой и только что проиграл его самому себе. — Я передумал, — сказал он просто. Вошёл в квартиру, мягко закрыл дверь и провернул замок до упора. — Я остаюсь. Посплю на диване. Потому что если я уеду, ты либо будешь терпеть боль и не позвонишь, либо попытаешься доползти до кухни за водой и сломаешь вторую ногу. А у меня завтра три плановые встречи, и мне некогда будет к тебе приезжать. Он прошёл на кухню и снова поставил чайник. — И… я не могу оставить тебя одного со сломанной ногой перед Новым годом, — сказал он глухо, почти не поворачиваясь. — Это… будет морально тяжело. И я не хочу, чтобы ты ещё сильнее провалился в это уныние. Джулс не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел, как Тобиас ходит по его кухне, открывает шкафчики, ставит две кружки на стол — уверенно, будто делал это всю жизнь. И в груди, поверх боли и остатков стыда, распустилось что-то тёплое и хрупкое. Катастрофа в жизни Джулса продолжалась. Но теперь у этой катастрофы, похоже, появился свой суровый, молчаливый спасатель. И эти пять дней до Нового года Тобиас Хендрикс жил на диване Джулса Томпсона. Это не обсуждалось. Это просто… стало реальностью. Безумной, но реальностью.