Там, где неприятность превращается в близость.

Джулс уже более-менее освоился с костылями, а отёк заметно спал, оставив взамен упрямый, сводящий с ума зуд под гипсом. И с наступлением сумерек его снова начало глодать это знакомое, тоскливое чувство. Праздник. Люди где-то там — с семьями, друзьями, шампанским, смехом. А он — здесь. В четырёх стенах. Один. Он отправил обнадёживающие сообщения Кеннеди и маме, вежливо отказался от приглашений Гарретта и Грейс «заглянуть хотя бы ненадолго» — он не мог вынести мысли о жалости —, и заказал себе на ужин одинокую пиццу и крылышки — маленький, почти бунтарский протест против бесконечных полезных супов Тобиаса. Нет, те были вкусными… но он устал. И просить приготовить что-то другое было стыдно. Пусть Тобиас и приносил иногда другие блюда, чаще всего это снова было что-то слишком правильное, слишком полезное. «Он не придёт сегодня.» Решил Джулс, глядя на огни за окном. У того своя жизнь. Свои планы. И он уже сделал для Джулса больше, чем должен был. Гораздо больше, чем делает обычный начальник. Но где-то глубоко внутри — в той маленькой, глупой, упрямой части — теплилась надежда, что всё-таки придёт. И Джулс ненавидел себя за эту надежду. «Сам виноват. Нужно было нормально поговорить… и поцелуй обсудить тоже. Ты сам его этим оттолкнул. Дурак.» Утром Тобиаса в квартире уже не было. И только после того, как он полностью проснулся, Джулс понял, что уснул на диване, а очнулся в кровати. И он почти чувствовал, что это Тобиас перенёс его. И теперь ему было стыдно и за это тоже. Они сегодня едва переписывались — у Тобиаса было слишком много дел. Джулс старался не мешать. И всё равно в 22:00, когда раздался звонок в дверь, он чуть не выронил стакан. Он как раз ковылял к кухне, где остывала пицца, и едва удержался от ругани — почему именно сейчас он не оказался ближе к двери? И почему сердце, несмотря ни на что, всё ещё дёрнулось в сторону надежды? Он открыл дверь, готовясь к чему угодно. Он никого не ждал. И на пороге стоял Тобиас. «Ну… кажется, вселенная меня ещё не до конца ненавидит.» Но это был не тот Тобиас, что появлялся здесь последние пять дней — в тёмных брюках и рубашке. Этот был — при полном параде. Костюм. Белая рубашка. Галстук с принтом снежинок. В одной руке — сумка-холодильник, пахнущая чем-то божественным и точно не супом, в другой — узкая коробка в тёмно-зелёной бумаге и бутылка шампанского. И пах он иначе. Настолько иначе, что по коже Джулса пробежали мурашки. Джулс застыл, опираясь на костыль. Мозг на секунду отключился. Он был слишком рад. Слишком. «Но… почему он здесь?» — Ты… — выдавил он. — Что ты здесь делаешь? У тебя же должен быть э-э… приём? Вечеринка? Среди этих… врачей высшего класса. Тобиас вошёл, даже не дожидаясь приглашения. Его взгляд скользнул по Джулсу — свитер с оленями, спортивные штаны и носки с ёлочкой. «Милота одним словом. Так бы взял и задушил.» — Вечеринка не отменилась, — спокойно сказал он, ставя шампанское и подарок на стол и снимая пальто. — Я просто с неё сбежал. Он открыл сумку-холодильник и совершенно невозмутимо продолжил: — Оказалось, у меня есть более важное обязательство. Не дать одному любимому сотруднику встретить Новый год на диете из фастфуда и самосожаления. —Он бросил взгляд на коробку с пиццей. — И скажи мне, что это не так. — Что?.. Я не жалуюсь! — попытался возмутиться Джулс, но голос предательски дрогнул. Он наблюдал, как Тобиас, в идеальном костюме, с выражением человека, увидевшего преступление, осматривает пиццу, а затем идёт на кухню, ставя на стол контейнеры с едой. — Тобиас, ты не обязан был!.. — Заткнись, Джулс, — мягко, но без единого миллиметра для споров сказал он, раскладывая приготовленные блюда. Джулс выдохнул с облегчением, не увидев супа. — Сегодня никаких «обязан» и «не надо». Сегодня — праздник. Он поставил тарелки. Разложил приборы. — И мы будем праздновать. Ты будешь сидеть, слушаться и получать удовольствие. И бросил на него короткий, стальной взгляд. — Это приказ. Это был не приказ начальника. Это был приказ человека, который взял на себя ответственность за его вечер — за его настроение, его одиночество, его маленькое, но настоящее счастье. И Джулс, к собственному удивлению, послушался. И, что хуже всего, ему хотелось послушаться. В этот раз. И, возможно, не в последний. Позже, когда они уже ужинали на диване — божественный рождественский ужин, безжалостно вытеснивший пиццу в мусорное ведро не без помощи Тобиаса и вопли Джулса, — а по телевизору вполсилы болтало какое-то новогоднее шоу, Тобиас наполнил два бокала шампанским. — Ну… за что? — спросил Джулс, принимая бокал. Его пальцы скользнули по пальцам Тобиаса — короткое, почти невинное касание, от которого внутри всё дёрнулось. — За твоё скорое выздоровление, — ответил Тобиас. Его взгляд стал тёплым… и одновременно тяжёлым, пристальным. — И за то, что будет потом. Они чокнулись. Хрусталь звенел тонко, чисто — как обещание, ещё не сформулированное, но уже живущее между ними. Когда они сделали по глотку, воздух вокруг них… изменился. Тихо. Почти неслышно. То самое напряжение, что копилось всё это время — начиная с почти-поцелуя на Рождество, с падения, с вечеров, наполненных молчаливой заботой Тобиаса, с той внутренней потери контроля, о которой Джулс даже не догадывался, — вдруг поднялось к поверхности. — Джулс, — начал Тобиас, ставя бокал на стол. Голос низкий, осторожный, будто он подходит к грани признания. — Насчёт того Рождества… и твоего поцелуя… — Не надо, — быстро перебил Джулс, опустив глаза. Губы дрогнули. — Не надо говорить, что это была ошибка. Или что мы выпили. Я… я тогда вообще был трезвый. И… — Я не собирался этого говорить, — уверенно прервал его Тобиас. Он накрыл ладонью руку Джулса — ту, что лежала на его колене. — Я собирался сказать… — он говорил медленно, будто выбирая каждое слово, — что это было единственное, о чём я мог думать все эти дни. Пока готовил тебе супы. Пока менял грелки. Пока… был рядом. «Пока вчера сорвался и думал о тебе так, как думать не должен.» Эту часть он оставил при себе. Джулс поднял на него взгляд. В глазах Тобиаса не было ни тени сожаления, ни смущения. Ни попытки откреститься. Только та самая решимость, с которой он сегодня вошёл в дверь — в костюме, с шампанским и ужином, как человек, который идёт спасать еще раз. — И что? — прошептал Джулс. Ему было страшно слышать ответ… и ещё страшнее — не услышать. Тобиас наклонился ближе. Его пальцы всё ещё удерживали его руку — крепко, намеренно, будто он отказывался позволить Джулсу отступить. Хотя с гипсом отступать было бы сложно. — И я хочу повторить, — сказал он тем же тихим, уверенным голосом. — Если ты, конечно, не против. Он не стал ждать ответа. Медленно — настолько медленно, что у Джулса было более чем достаточно времени отпрянуть — Тобиас наклонился.И когда их губы встретились снова, мир не взорвался. Он встал на место. Как будто все эти дни их что-то вело именно сюда. Этот поцелуй не был похож ни на тот, что случился в Рождество, ни на случайный, неловкий контакт в больнице. Он был не спонтанным, не испуганным, не отступающим. Он был медленным. Твёрдым. Осознанным. В нём было пять дней терпения, подавленных желаний, молчаливой заботы и тех самых вопросов, которые они оба боялись произносить вслух. В нём был вкус шампанского и что-то тёплое, почти горящее, поднимающееся из груди. Тобиас не отпускал его. Его ладонь скользнула под свитер, найдя горячую кожу на боку, и Джулс застонал ему в губы — тихо, беспомощно, будто раскрываясь навстречу, сдаваясь ему в руки. Окрылённый, Тобиас двинулся дальше; пальцы нащупали пояс спортивных штанов, намереваясь приподнять и свитер, и эту мягкую преграду… Резкий, сдавленный вдох сорвался у Джулса. Он дёрнулся, и по ноге, словно ножом, пронеслась боль от неправильного движения.Он отшатнулся, морщась, как от удара. — Ай… чёрт… нога-нога!.. Тобиас замер мгновенно. Его рука тут же ушла от края свитера, но легла плашмя на живот Джулса — не удерживая, а успокаивая. В его глазах промелькнула яркая вспышка разочарования, почти физическая, но поверх неё моментально поднялась привычная, автоматическая забота. — Прости, — выдохнул он низко. — Я забыл. Это было… глупо. Но отступать он не собирался — не так. Вместо этого он наклонился снова, касаясь губами сначала уголка рта, потом самого рта, и этот поцелуй стал другим: медленным, глубоким, осторожно-жгучим. Он будто изучал каждый миллиметр, каждый звук, который Джулс позволял себе выдохнуть. С наслаждением пробовал его вкус, пока тот не застонал снова — уже не от боли, а от накатывающего, томительного желания, от ощущения, что его целуют так, будто бережно распутывают, разбирают по частям и собирают заново. Пока тот не застонал снова — уже не от боли. Тобиас оторвался только затем, чтобы провести губами по линии скулы, скользнуть к мочке уха. И его тёплое дыхание, такой бархатный шёпот, коснулось кожи Джулса, пронзая ее до дрожи: — Ничего… всё впереди, — прошептал он, голос стал низким, почти вибрирующим от удерживаемого желания. — Когда снимут этот проклятый гипс… я уложу тебя вот так, на этот самый диван… Его руки заскользили под теплый свитер и погладил чужие бока. Его губы едва касались уха Джулса. Дыхание обжигало. — …и буду целовать каждый сантиметр этой ноги. Медленно. Терпеливо. До тех пор, пока ты не перестанешь помнить, что она когда-то болела. Его ладонь скользнула по боку Джулса, не смея опуститься ниже, но обещая всё сразу. — Потом подниму свитер… майку… что угодно, — продолжил он, голос опустился до рыка, который чувствовался кожей. — И буду делать с тобой всё, о чём думал все эти дни. Так медленно… так подробно… что ты забудешь обо всех этих неделях с гипсом. Он чуть сжал его руку, запечатывая слова, как договор: — Ты захочешь только этого. — Пауза. — Только меня. Джулс издал звук — что-то среднее между стоном и смешком. Разум, расплавленный теплом и словами Тобиаса, отказался работать, рисуя слишком отчётливые образы. — Я… — он попытался сострить, но нашёл только правду. — Кажется, я только что кончил. Морально. У тебя на это есть сертификат, доктор Хендрикс? Тобиас усмехнулся у него на шее, и этот звук был опаснее любого прикосновения. — Это лишь предварительный диагноз. Полное обследование — после выписки. Могу тебе это обещать. Джулс, всё ещё пытаясь отдышаться, взял его лицо в ладони и удержался, чтоб не начать мять чужие щеки. — Знаешь… в новом году всё возможно. Особенно это. И я беру тебя на слове, доктор Хендрикс. Щёки горели так сильно, что казалось — их можно чувствовать даже на расстоянии. Он был слишком счастлив и слишком возбуждён, чтобы это граничило с болью. На экране начался отсчёт. Десять… девять… восемь… Тобиас чуть отстранился, взял Джулса за руку и помог дойти до окна — с одним костылём, но с невероятной осторожностью. Они стояли рядом, плечом к плечу, глядя, как в тёмном небе взрываются огни. Вдалеке гремели фейерверки, по району прокатывались волны смеха и сирен. Тобиас обнял его — так осторожно, будто боялся сломать, и так крепко, будто боялся отпустить Поцеловал в висок — дольше, чем позволял себе раньше. Как хотел это делать по настоящему. — С Новым годом, Джулс, — сказал он тихо, прямо в его ухо. — Хах… с Новым годом, Тобиас… — ответил Джулс, и его голос дрогнул. Он слегка повернулся, глядя на мужчину так, будто видел впервые в своей жизни. В свете фейерверков глаза Джулса сияли, как тысячи звёзд в небе и Тобиас не мог этим налюбоваться. — Слушай… если ради того, чтобы вытащить тебя из твоей скучной жизни и получить вот этот момент — стоять рядом, у окна, обнявшись, мне нужно было сломать ногу… —Он улыбнулся шире, дерзко и лукаво.— Я бы сделал это ещё раз. Даже не думая. Тобиас рассмеялся — низко, глубоко, так, как смеялся всего пару раз в его присутствии. Он притянул его крепче. — Ты — самая красивая, дурацкая, дорогостоящая катастрофа в моей жизни, Джулс Томпсон. И мне, чёрт возьми, нужен ты. Живой, целый, со всеми частями тела и без дополнительных травм в моём отделении. Он ткнулся носом в его висок. — Так что никаких больше сломанных ног, рук и падений как мешок с картошкой. Договорились? — Договорились, — прошептал Джулс, прижимаясь к нему, не обращая внимания на ноющую от положения ногу. Момент был слишком хороший, чтоб обращать на это внимание. Они стояли так, пока за окном начинался Новый год — чистый, белый, будто специально созданный для нового будущего. Они снова поцеловались — не случайно, не неловко, а как те, кто только что решили впустить друг друга в жизнь по-настоящему. Тобиас прижал его к себе, и они вместе смотрели, как над городом медленно падал мокрый снег. И Джулс думал, что если для такого чуда нужно было сломать ногу — он не жалеет. Ни секунды. Хотя, судя по мокрому снегу, завтра у Тобиаса действительно будет много работы. — Лучшее Рождество? — мягко спросил Тобиас, чуть касаясь губами его виска. — Единственное, которое имеет значение, — прошептал Джулс в ответ. И за окном, им в подтверждение, кружились белые звёзды, обещая, что в Новом году действительно возможно всё.