Там, где неприятность превращается в близость.

Каждый вечер после смены Тобиас появлялся на пороге — с пакетами еды, с документами, которые нужно было просмотреть и подписать, с очередной полезной мелочью: гелем для душа, специальной подушкой под ногу, бесшумным обогревателем, потому что, по его мнению, в квартире Джулса было «слишком холодно для нормального восстановления». Он готовил ужин, мыл посуду, выбрасывал пустые коробки из-под доставки, а Джулс всё равно умудрялся пару раз заказать фастфуд — и неизменно получал за это ворчливую лекцию о «несбалансированном питании». Тобиас закатывал глаза, но всё равно перекладывал еду в контейнеры, грел суп, насыпал фрукты в миску. И потом уходил спать на диван. Утром Джулс просыпался один. Мать ещё не приехала, зато прислала Флинта «в помощь» — что не радовало ни его, ни самих Флинта, который явно предпочли бы работать над проектами Аннетт. Будь возможность, Тобиас сам возил бы Джулса на осмотры к Гарретту и Гутьерресу, но он всё ещё был заведующим отделения неотложной помощи, и днём у него хватало работы — последняя неделя перед Новым годом не щадила никого. Зато вечером он уже почти не чувствовал усталости. Он быстро собирал свои вещи, забирал документы и ехал по знакомому адресу. Там, где его — он почти в этом не сомневался — ждали. Или… он очень хотел в это верить. Потому что за все эти дни Джулс не сказал ни слова против. Поцелуй они так и не обсудили. Но хотя бы наконец-то начали открыто разговаривать. Сначала — только о делах. О том, как идёт восстановление. Когда уменьшать дозу обезболивающих. Как Гарретт отчитал нового интерна, а Грейс поссорилась с рентгенологом из-за описания снимков. Потом — о большем. Джулс нехотя рассказал, почему выбрал именно неотложку. Говорил уклончиво, но Тобиаса это почему-то устроило. Пока что. А Тобиас — впервые — рассказал о своей первой тяжёлой реанимации, и о том, как после неё у него окончательно закрепилось ощущение: он хочет заниматься этим ради людей. Ради того, кого можно спасти. Они смеялись над одними и теми же медицинскими баечками, спорили о протоколах, обсуждали странные случаи и чудом выживших пациентов. А когда слова кончались, они просто сидели рядом и смотрели старые сериалы — слишком близко, чтобы это было случайно, слишком тихо, чтобы признать это вслух. А ещё были прикосновения. Мимолётные, почти случайные — от которых оба замирали. Пальцы Тобиаса, поправляющие одеяло, на долю секунды задерживающиеся на его плече. Локоть Джулса, намеренно или нет касающийся руки Тобиаса, когда тот передаёт ему пульт от телевизора. Их колени, соприкасающиеся под журнальным столиком во время ужина, — и никто не торопится отодвинуться, создавая точку тепла, которая пульсирует сквозь ткань. И взгляды. Взгляды были хуже всего. Тобиас смотрел на него, когда думал, что Джулс не видит: изучал линию профиля, тень ресниц, движение кадыка, когда тот глотал. А Джулс ловил этот взгляд — тяжёлый, непроницаемый, но внутри него сверкало что-то такое, от чего по спине пробегали мурашки. Порой их взгляды цеплялись друг за друга на секунду дольше, чем позволено: когда Тобиас поправлял подушку под его ногой и случайно касался кожи, когда Джулс смеялся, откидывая голову назад, и чувствовал на себе тот самый плотный, почти голодный взгляд. Но они молчали. Потому что любое слово могло разрушить хрупкое равновесие, которое они создали вдвоём. Два поцелуя — рождественский и новогодний — висели между ними невидимыми, но вполне ощутимыми облаками. Будто они оба боялись произнести вслух то, что уже начало выстраиваться между ними. Говорить об этом было страшнее, чем продолжать это странное, нежное, осторожное сосуществование. Слова могли всё разрушить. А в этой тихой, наполненной бытом иллюзии было так тепло и так безопасно. Казалось, и Тобиас, и Джулс шагали к этим чувствам вполсилы — одной частью себя приближая, другой — пугались того, что всё становится слишком настоящим. И каждый вечер, когда Тобиас, погасив свет, уходил спать на диван, а Джулс оставался в постели, темнота между ними наполнялась невысказанными словами, несделанными жестами и общей, едва ощутимой надеждой: что завтра кто-то из них всё-таки сделает шаг вперёд. И тогда обоим станет легче. . . . В предпоследний день Джулс вяло пробормотал, что хочет нормально помыться перед Новым годом. Все эти дни он ограничивался душем: Тобиас помогал ему сесть на стул, уходил, и больше — ни шагу в ту сторону. Но сегодня Джулс заявил, что хочет ванну. И пену. Много пены. Мужчина отозвался слишком быстро — чуть быстрее, чем позволяла его роль врача. С готовностью, в которой крылся… немного личный интерес. — Хорошо. Но придётся надеть чехол на ногу, — сказал он деловито, хотя взгляд уже стал мягче. Он направился к аптечному пакету, где хранил водонепроницаемый чехол, купленный заранее… почему-то. На всякий случай. Он велел Джулсу сесть на край дивана и сам опустился на одно колено перед ним. Взял его гипсованную ногу и аккуратно устроил её на своём бедре — так, чтобы не задеть и не причинить боли. — Не двигайся, — тихо сказал он. Он натягивал эластичный пакет неспешно, тщательно, выправляя каждую складку у края гипса. Его пальцы скользили по прохладному пластику, а затем — выше, по коже внутренней поверхности бедра. Контраст был оглушительным: холод пластика и жар живого тела. Человека, который был ему не безразличен. Кожа под его пальцами оказалась слишком мягкой, чувствительной, почти зовущей, а мышцы под ней напряглись от одного прикосновения. На скулах Джулса проступил румянец, и он поспешно отвёл взгляд на ванную, где уже набиралась вода. — Я мог и сам… — пробормотал он чуть сдавленно. — Мог бы, — тихо согласился Тобиас. — Но я остаюсь у тебя дома, чтобы облегчить тебе жизнь. — Спасибо… за всё это, — тихо сказал Джулс. — Не за что. Тобиас улыбнулся едва заметно. Его большой палец машинально провёл по чувствительной коже у края гипса, проверяя, насколько плотно прилегает резинка. И только в мыслях он позволил себе правду — ту, что не имел права произнести вслух: «Он позволяет мне это… потому что я его врач. Потому что я должен. Он даже не подозревает, что каждый сантиметр его кожи под моей рукой — сейчас для меня как огонь. Как искушение, от которого у меня перехватывает дыхание.» Он закончил, закрепив чехол липкой лентой. Пальцы дрогнули — едва, но ощутимо, и Тобиас искренне надеялся, что Джулс этого не заметил. — Всё. Теперь вода точно не страшна. Хоть с этим гипсом и можно принимать душ, но горячие ванны противопоказаны, — произнёс он, поднимаясь. Его взгляд на секунду встретился со взглядом Джулса — широкими синими глазами, полными чего-то пока неуловимого. Тобиас отвёл взгляд слишком быстро.— Я проверю воду. А ты… раздевайся. Когда он вернулся в ванную, вода уже почти дошла до нужного уровня. Он добавил пену — на полке нашёл какой-то флакон, и ванна тут же наполнилась тёплым запахом кофе и мяты. Неожиданный, уютный, почти интимный аромат. Он глубоко вдохнул… и резко обернулся на звук костылей. И замер. Джулс стоял в дверном проёме, опираясь на костыли. Уже раздет — кроме длинного банного полотенца, небрежно обмотанного вокруг бёдер. Тонкая ткань скрывала ровно столько, сколько должна, и оставляла открытым всё остальное: длинные, изящные линии тела, ключицы, немного взъерошенные чёрные волосы, тёплый румянец на скулах от пара — или не только от него. В груди у Тобиаса что-то коротко сорвалось. «Он надел полотенце… хотя что я там не видел. Тогда, в бассейне, я рассмотрел достаточно…» Мысль промелькнула в голове Тобиаса. Острая вспышка досады, тут же сбиваемая волной ещё более сильного волнения в груди. Потому что этот едва прикрытый вид был в тысячу раз… притягательнее полной наготы. Это было тихое ожидание. Это было разрешение на взгляд. Потому что Джулс не просил его отворачиваться. И Тобиас понял, что сейчас, в этот момент, Джулс прекрасен так, как никогда — в своей уязвимости и доверии. Потому что сейчас перед Тобиасом стоит не пациент, не коллега, не подопечный, а живой человек, которого он хочет до безумия. Только вот в голове Джулса были совсем другие мысли. Нет, ему бесконечно было приятно, что Тобиас так за ним ухаживает и что, может быть, он что-то себе там и представлял. Парень думал совсем о другом. «Господи, вот бы это чертово полотенце не упало по дороге, я бы не поскользнулся, не упал бы на пол и на Тобиаса и он бы не разбил свою голову о кафель или раковину! Вот же стыдоба будет если я еще руку или ногу сломаю! Лучше бы голым пришел, честное слово!» Ни один из этих ужасов он не произнёс вслух — только натянуто улыбнулся и осторожно подошёл ближе. — Готов? — спросил Тобиас. Голос у него получился ровным, но внутри всё сжалось. Он заметил на секунду странную панику в глазах Джулса… но она так же быстро исчезла. Джулс просто кивнул, крепче перехватив костыли, не в силах вымолвить слово и надеясь, что не упадёт. Помочь ему сесть в ванну было новой пыткой. Тобиас опять взял его на руки — не полностью, но достаточно, чтобы почувствовать под ладонями горячую кожу, влажную от пара. Джулс расслабился в его руках ровно на секунду — ту самую, когда человек доверяется полностью, прежде чем опуститься в воду. Тобиас усадил его в ванну, проверил, удобно ли, не задевает ли ногу. И только потом протянул руку: — Давай полотенце. Джулс развязал узел под водой. Передал ему мокрую ткань. Тобиас взял её, выжал, бросил в корзину с бельём. Потом разберёт. — Ну… — он сглотнул. — Не буду тебе мешать. Отмокай. Если что — позови. «Хотя я совершенно не хочу уходить. Но остаться — значит выдать себя.А я уже на грани. Но доставлять дискомфорт тоже не хочу.» Он сделал шаг к двери. Сейчас. Пока ещё способен уйти. — Тобиас, постой. — Джулс позвал его, когда тот уже стоял у двери. Он обернулся. Джулс сидел в облаке пены, вода доходила ему до груди. Сейчас он выглядел почему-то… невероятно одиноким. Почему — Тобиас не мог понять, но это ощущалось каждой клеточкой тела. — Да? — Останься. Просто… побудь рядом. Я не хочу… — он пытался подобрать слова и взял в руки губку, — не хочу сейчас быть один. Если ты, конечно, хочешь. Просьба прозвучала так искренне, что Тобиас мог ощутить у себя внутри какой-то надлом. Все его защитные механизмы дали сбой. Он кивнул коротко и присел на стул в паре метров от ванны. — Хорошо. Между ними повисла тишина, наполненная плеском воды. Джулс взял губку и начал медленно намыливать плечи, грудь. Мышцы на его руках и спине плавно играли под кожей при каждом движении. Тобиас смотрел краем глаза. Он не мог оторваться. Это было гипнотически, невыносимо эротично. Каждое движение рук Джулса, скользящих по собственному телу, отзывалось в нём глухим, болезненным эхом. «Мне кажется, ты специально попросил меня остаться… но я пока не могу это доказать…» Его взгляд прилип к мокрой коже на шее Джулса, к тому месту, где пена стекала по позвоночнику. Когда Джулс начал намыливать длинные чёрные пряди, он втирал пену в кожу головы. Пальцы двигались кругами, гипнотизируя, а лицо выражало блаженную отрешённость. Тобиас замер, забыв дышать. Его собственные пальцы непроизвольно сжались, представляя, каково это — ощущать под подушечками эти влажные волосы, кожу головы, тёплую артерию, пульсирующую на виске… «Я бы хотел трогать тебя именно так. Не как врач. А вот так. Медленно. Намыливая длинные волосы, втирая пену в кожу головы, заставляя зажмуриться от удовольствия. Проводя руками по этой шее, этим плечам, смывая с тебя не грязь, а всё напряжение, весь стыд, всю боль. Моими руками. Не твоими.» И именно в этот момент, когда взгляд Тобиаса прилип к его рукам с такой силой, что мир вокруг перестал существовать, Джулс сделал это. Не меняя выражения невинного блаженства, он одним резким, точным движением щелчка запястья отправил в сторону Тобиаса комок пышной пены. Она шлёпнулась прямо на лоб, холодным мокрым пятном, и медленно поползла по переносице. Тобиас вздрогнул так, будто его ударили током. Он отшатнулся, и на его обычно непроницаемом лице на секунду отразился самый настоящий испуг и полнейшая растерянность. Моргнув, он посмотрел на Джулса широко раскрытыми глазами. И парень не выдержал. Его маска невинности треснула, и из груди вырвался сдавленный, а потом всё нарастающий смех. Он смеялся, захлёбываясь, давясь водой и весельем. И что-то щёлкнуло в Тобиасе. Напряжение, копившееся эти дни, страх, желание, ответственность — всё это на миг смыла эта дурацкая пена и этот искренний, заразительный хохот. Смех ответно вырвался и из его груди. Он смахнул пену со лба, качая головой. — Ты… — произнёс Тобиас, но в его голосе не было ни капли гнева. Было облегчение. И что-то вроде восхищения этой наглостью. — Нельзя так пугать человека, который единственный сможет помочь тебе вылезти из ванной. — Ты слишком серьёзно смотрел! — выдавил сквозь смех Джулс, вытирая слёзы. — Как на уроке анатомии! Надо было как-то разрядить обстановку. Этот общий, неконтролируемый смех сделал за секунду то, на что не способны были дни молчаливой заботы — он стер дистанцию. На миг они стали просто двумя людьми в абсурдной ситуации: один в ванне, другой — рядом, в пене. Когда смех утих, в воздухе повисла другая тишина — тёплая, уставшая, почти дружеская. — Я ещё немного откисну и вылезу, — сказал Джулс, взяв душ и начав смывать пену с волос. — Только не сварись. Отварной картофелины не хватало только. Хотя будет, что положить на завтрашний Новогодний стол… — Иди ты… Чтобы тишина снова не стала неловкой, Тобиас включил музыку на телефоне и поставил его на раковину. Джулс закивал головой и, смыв шампунь, откинулся на спинку ванны, лицо расслабилось, а глаза закрылись. Он был в безопасности. Он доверял ему. И это доверие было для Тобиаса одновременно самой желанной наградой и самой изощрённой пыткой. Вот теперь точно после этой шутки смотреть и не трогать. Он сидел неподвижно, наблюдая, как пар оседает на ресницах Джулса, и думал, что гипс на ноге — не единственная и не самая прочная преграда в этой комнате. Самая прочная была внутри него самого. И она трещала по швам с каждым тихим мычанием, доносящимся из ванны. Позже, аккуратно вытащив Джулса из остывающей воды и укутав в огромное, мягкое полотенце, Тобиас помог ему добраться до дивана. Он уже заранее застелил его свежим бельём и приготовил подушки для себя. Джулс, розовый от пара и усталости, рухнул на мягкую поверхность с тихим стоном удовольствия и начал одеваться. — Ты же не будешь против, если я пока полежу на диване и послушаю музыку? — пробормотал он, нащупывая телефон. — Да, конечно. Мне ещё нужно поработать с отчётом, и я видел у тебя одну интересную книгу, которую давно хотел прочитать, так что я пока займу кресло. Мужчина взял с прихожей папку с документами, сел в кресло и разложил кипу бумаг, следя, как Джулс устраивается на диване: укладывает ногу в гипсе на подушку и включает музыку в наушниках. Он пытался сосредоточиться на работе, а потом — на книге. Но понимал, что после ванной сделать это будет крайне тяжело. Через час он читал, но слова в голове не складывались вообще. Недоделанный отчёт был отложен в сторону: полчаса назад он уже не хотел его видеть и пытался отвлечься на книгу. В квартире царила тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием Джулса, растянувшегося на диване, и тихой музыкой из наушников. Парень дремал, слушая песни, его новый телефон лежал на груди, мягким голубоватым светом подсвечивая линию скулы, расслабленные губы и слегка растрёпанные влажные волосы. И Тобиас смотрел. Слишком долго. Слишком пристально. Не как врач. Не как начальник. Как человек, чьё терпение подходило к пределу, очерченному синей, проклятой полосой гипса на чужой ноге. Свет от торшера падал на Джулса, очерчивая его тело под мягкой тканью домашней майки: длинные линии ног под домашними штанами, изгиб таза, крепкий живот. Одна нога — здоровая, согнутая в колене. Другая, левая — та самая, обездвиженная, уродливым синим гипсом, прислонена к спинке дивана. Она словно напоминание о запрете. О грани, которую нельзя переступать. Тобиас смотрел на него, затаив дыхание, и думал. Мысль была чёрной, тягучей и невыносимо откровенной. «Вот он. Вот он лежит. В своей квартире. Беззащитный. Сонный. И если бы не этот… этот проклятый гипс…» Его пальцы сжали подлокотник кресла. Воображение, обычно строгое и дисциплинированное, взбунтовалось, рисуя картины с пугающей чёткостью. «Если бы не гипс, я бы уже не сидел здесь. Я бы встал. Не два шага, а один. Подошёл бы к дивану. Не спросил бы ни о чём. Просто наклонился.» В его сознании это уже происходило. Он видел, как Джулс вздрагивает от внезапной тени над собой, как его глаза широко открываются — не от страха, а от того же дикого, признанного наконец напряжения, что висит в воздухе последние дни. «Я бы прижал его плечи к дивану. Не грубо. Твёрдо. Давая понять, что вопросов больше не будет. Что «потом» наступило сейчас. И затем… затем я бы заставил его замолчать самым эффективным способом.» Он мысленно чувствовал, как его губы находят губы Джулса. Не как тогда, в Рождество — растерянные и вопросительные, которые сами просили об этом. А глубоко, властно, безо всяких сомнений. Поцелуй, который не спрашивает разрешения, а берёт. Который заставил бы Джулса выдохнуть тот самый сдавленный, дрожащий стон, который Тобиас слышал лишь в своих самых наглых фантазиях. «И он бы ответил. О, он бы ответил. Он бы вцепился пальцами мне в спину, в волосы, притягивая ближе. Он бы стонал мне в рот. Он бы…» Взгляд Тобиаса скользнул вниз, по телу на диване, задерживаясь на изгибе бёдер, на том месте, где ткань мягких штанов обрисовывала форму. «И этот диван… мы бы остались на нём. Я бы приподнял майку. Не снимая, просто задирая. Обнажил бы кожу, тёплую, покрытую мурашками от волнения. Провёл бы губами по тому месту под рёбрами, где ему, возможно, щекотно. Он бы засмеялся, нервно, прерывисто, а потом снова застонал, когда мои зубы нашли бы его сосок.» Тобиас почувствовал, как по его собственному телу пробежала волна жара, смешанная с мурашками. Он сидел неподвижно, как статуя, но внутри всё горело. «Я бы не торопился. Мы торопились в Рождество. Сейчас — нет. Сейчас мы только вдвоём. Сейчас я бы изучал его. Каждый вздох, каждый дрожащий мускул. Провёл бы ладонью по внутренней стороне бедра, выше, выше… Заставляя его трястись, выгибаться, умолять, даже не произнося слов.» Он почти физически ощущал вес Джулса под собой, его запах — смесь лекарственной мази, чистого хлопка и сладкого кофе, который парень так же любил, как и Хендрикс. Слышал бы прерывистый шёпот своего имени: «Тобиас…», не как обращение к начальнику, а как к любимому мужчине, как единственно возможное слово, которое он может произнести. «Я бы занялся с ним сексом прямо здесь. Медленно, мучительно медленно, заставляя его чувствовать каждый момент. Пока он не перестал бы думать о чём-либо, кроме моего тела на нём, в нём, вокруг него. Пока этот диван, эта квартира, весь этот дурацкий, нелепый мир не сузился бы до нашего присутствия.» Джулс на диване слегка храпнул, зевнул во сне и перевернулся на бок — насколько позволяла нога. Он повернулся лицом к Тобиасу, устроившись так, будто подсознательно искал его присутствие. Его губы были чуть приоткрыты, мягкие, расслабленные. И выглядело это… слишком приглашающе. Слишком. Тобиас резко, почти болезненно, сглотнул. Жар сменился ледяным уколом реальности. Его взгляд упал на гипс. На этот тупой, синий, неопровержимый факт. На медицинскую причину, по которой всё это — лишь фантазия. Напоминание о боли, уязвимости, о том, что Джулс сейчас — всё ещё пациент. И что переступить эту черту сейчас — значит воспользоваться положением, причинить вред, разрушить всё, что они с таким трудом, даже не договариваясь, начали строить. Проклятый гипс. Он с силой провёл рукой по лицу, как бы стирая наваждение. Сердце колотилось о рёбра, кровь гудела в ушах. Сердце колотилось так, будто стремилось вырваться наружу, а кровь гудела в ушах настойчиво и тревожно. Нет. Он не может оставаться рядом, пока его мысли… такие. Он встал с кресла, стараясь двигаться бесшумно, и вышел на балкон. Прохладный декабрьский воздух обжёг лёгкие, но не охладил пылающую кожу. Внутренний жар не гас. Он стоял, сжав перила, и смотрел на тёмный город, пытаясь вернуть себе контроль. Огни машин, редкие прохожие — всё растекалось перед глазами, будто не имело значения. Но образ. Этот образ — он, склоняющийся над Джулсом на диване, чувствующий тепло его тела, слышащий приглушённый, невольный, глубокий выдох… Пальцы Джулса, цепляющиеся за его рубашку… Губы, отвечающие ему так же отчаянно, как он мечтал об этом долгие дни… Этот образ не уходил. Наоборот — становился всё отчётливее. Сильнее. Неумолимее. И это уже не фантазия. Это было мучение. Страшное, сладкое, бесконечное наказание — за то, что он чувствует. И за то, что не может позволить себе ничего из этого. «Я хочу его слишком сильно. Слишком…» Пока что ему предстояло провести ещё один вечер в трёх метрах от самого сладкого, самого запретного искушения в его жизни — того самого человека, за которого он два дня назад готов был рвать и метать. Того, кого он хотел прибить и одновременно схватить за шкирку и отвезти в больницу, лишь бы убедиться, что тот дышит. И теперь всё это — весь этот хаос внутри — держалось на одном нелепом, хрупком барьере: синем гипсе, который напоминал ему о боли, и собственной порядочности, которая уже скрипела по швам. Вернувшись в комнату, он налил себе стакан ледяной воды и выпил залпом, чувствуя, как холод пытается пробиться сквозь жар под кожей. Он стоял спиной к дивану, будто это могло удержать его от собственных мыслей. Но какая там спина — он всё равно видел Джулса даже закрытыми глазами. Он знал каждую линию его тела на диване — как ложится его плечо на подушку, как поднимается грудная клетка во сне, как мягко проваливаются волосы на лоб. Знал, как он выглядит, когда сморщивает нос во сне, и знал, что его губы сейчас наверняка всё так же чуть приоткрыты… будто приглашают. Этот диван был самым желанным местом на земле. «Нет. Я так больше не могу. Нужно…» Тобиас вошёл быстро в ванную, щёлкнул замком — неслышно, но с чувством глубокой, окончательной необходимости. Ему нужно было это. Даже для человека, который контролирует всё и вся держать контроль было тяжело. Он включил внутренний свет над раковиной. Не хотелось быть в темноте… и слишком яркий свет ему не был нужен. Опершись ладонями о раковину, он низко опустил голову. Образы не уходили. Наоборот, в неярком свете от лампы они стали ещё ярче, тактильнее. Тепло тела под собой. Запах кожи, смешанный с его собственным. Шепот имени. Темные длинные волосы, разбросанные на диванной подушке. Он резко выпрямился и стянул рубашку через голову, отбросив её в сторону. Дыхание уже было сбитым. Невозможным. Тело покрылось легкой испариной пота. Он расстегнул ремень, ширинку, и его ладонь нашла собственную напряжённую, болезненно твёрдую плоть. Это не было удовольствием. Это было необходимостью. Процедурой по сбросу критического давления. Его движения были быстрыми, жёсткими, лишёнными всякой ласки. Он не представлял никого другого. Только его. Только диван. Только тот самый момент, где в его фантазии гипс исчезал, а на его месте оказывался он сам. И ему ничего не мешало обнимать его еще сильнее, целовать его еще глубже. Показывать свои чувства еще больше. Всё произошло быстро, почти яростно. Сдавленный, хриплый стон вырвался из его сжатых зубов, заглушённый шумом воды, которую он тут же, одной рукой, пустил полной и шумной струёй. Он стоял, тяжело дыша, лбом прислонившись к холодному зеркалу, в то время как вода смывала с его кожи физические следы его несдержанности. Напряжение спало. Мысли прояснились. Но пустота, которая накрыла его после наваждения, оказалась только хуже. Потому что теперь он знал: никакой холодный душ это уже не смоет. Это въелось. В кровь. В кости. В ту самую подкорку, из которой пути назад не существует. Он умыл лицо ледяной водой и встретился взглядом с собственным отражением — взглядом тёмным, усталым, полным тихого обвинения. Он снова дал слабину. Снова позволил себе то, что должен был держать под контролем. А ведь Тобиас Хендрикс — это самообладание, дисциплина, жёсткая граница. Или хотя бы должен ими быть. Сейчас эта граница опустилась чуть ниже, чем позволительно. И оправдания он себе искать не собирался. Он привёл себя в порядок с почти военной чёткостью: застегнул брюки, пригладил и заправил рубашку, выровнял дыхание. Когда Тобиас вышел из ванной, тишина в комнате была прежней, но дыхание Джулса — нет. Оно стало хриплым, прерывистым, чуть сиплым; раздражающий лёгкий храп говорил о пересохшем горле и неудобной позе. Раздражение — на себя, на ситуацию, на весь сегодняшний абсурд — мгновенно сменилось в нём другим: автоматической, бескомпромиссной заботой. Той, что просыпалась каждый раз, когда он видел боль или дискомфорт — особенно у него. Он подошёл, оценив всё одним быстрым взглядом. Будить — жестоко. Но оставлять так — нельзя. — Джулс, — тихо позвал он, положив ладонь на его плечо. В ответ — невнятное мычание. Храп продолжился и еще с большей силой. Тобиас тихо выдохнул и опустился на корточки. Аккуратно, чтобы не задеть гипс, он просунул одну руку под колени Джулса, другую — под его спину и лопатки. И поднял. Джулс был легче, чем казался. И в тот же миг, почти бессознательно, обвился вокруг него, как будто тело само узнало привычную безопасность. Уткнулся носом в его шею. Тёплое, совершенно безоружное дыхание коснулось кожи — пахнущее мятной пастой и шампунем. Он нёс его через комнату, чувствуя, как сердце стучит где-то высоко, прямо под горлом, слишком громко. Слишком понимая, насколько невозможной стала эта близость. Он уложил Джулса на кровать, аккуратно поправил подушку, накрыл одеялом до самого подбородка. Джулс сонно крякнул, повернулся на бок — настолько, насколько позволял гипс, — и мгновенно провалился в ровный, тихий сон. Будто всё это время просто ждал, когда его перенесут туда, где он должен быть. Тобиас постоял рядом ещё минуту. Просто слушал. Дыхание. Спокойствие. Тепло. И чувствовал, как внутри него что-то мягко, тяжело, болезненно оседает на дно — то, что он боялся назвать вслух. Потом он тихо вышел в гостиную. Ему тоже… пора спать. На диване осталось тепло. И не просто тепло , а живой, почти осязаемый отпечаток тела. Жар, очертания, присутствие. Словно Джулс всё ещё лежал здесь, только на секунду отлучился. Тобиас медленно снял рубашку, затем брюки, и осторожно — почти с тем самым благоговением, которое он себе не позволял ни в чём — лёг на это тёплое место. Ткань под ним была мягкой, хранящей тепло Джулса и его запах — не больничный, не стерильный, а домашний. Тот самый, который кружил ему голову последние несколько дней и который он пытался игнорировать всеми силами. Он растворился в этом тепле. Оно накрыло его, как тихое, безмолвное объятие, которое никто не давал — и всё же оно было. Напряжение последних часов, ледяной страх от собственных мыслей в ванной, всё это стало отступать. Не исчезая, но уходя куда-то вглубь, уступая место тихому, почти болезненному утешению. Тобиас вытянулся на диване, и его тело впервые за сутки расслабилось. Он зарыл лицо в подушку — ту самую, где минуту назад лежала голова Джулса — и сделал медленный, глубокий вдох. Воздух был тёплым, пропитанным чем-то до невозможности родным и запретным одновременно. Сон настиг внезапно, как засада. В нём не было последовательности, только мощные, обжигающие образы, выхваченные из глубин его подавленных мыслей. Он видел Джулса без гипса. Целого, свободного в движениях его красивого тела. Того, каким он был до рокового падения и травмы. И этот образ — здорового, расслабленного, спящего с влажными от душа волосами на диване — возбуждал его с какой-то новой, болезненной остротой. Во сне Тобиасу не нужно было придумывать предлоги, чтобы подойти ближе. Он просто был там, над ним, вдыхая его запах, и знал, что Джулс видит его. Чувствует этот голодный взгляд на своей коже. И вместо того чтобы отшатнуться, Джулс отвечал — ухмылкой, вызовом в полудремотных глазах, молчаливым согласием, которое было страшнее любого отказа. Это больше не была пассивная фантазия. Во сне Джулс был участником. Тем, кто одним своим видом провоцировал на действия. Он позволял Тобиасу сбросить маску заведующего, стать просто обычным мужчиной, которого тянет к другому. Там, в пространстве сна, не было места долгу или стыду. Было только это жгучее влечение, которое наконец вырвалось наружу и встретило не сопротивление, а… понимание. И взаимность. И это было самой опасной и самой желанной иллюзией из всех. Так близко касаться. Желать открыто. Чтобы Джулс хотел этого сам, стонал не от боли, а от чего-то совсем иного, и тянул его ближе, повторяя его имя и только его имя. Это была не просто фантазия о теле, а фантазия о праве. О праве быть тем, кем Тобиас боялся стать наяву. Он проснулся с резким всхлипом, как человек, выброшенный на берег после шторма. В груди колотилось сердце, кожа пылала, а в голове стоял гул. Было душно, жарко, хотя за окном — уже рассвет.

Шесть утра. 31 декабря.

Тобиас сел на диване, тяжело дыша. Он встал и тихо прокрался к чужой спальне. И смотрел на похрапывающего в подушку Джулса. На реального. С гипсом, с морщинкой боли между бровей даже во сне. Но после того сна этот образ уже не вызывал одной лишь жалости или профессиональной озабоченности. Он вызывал что-то другое. Острую, нетерпеливую нежность. Он вернулся в гостиную и начал тихо собираться. Сон не оставил после себя смутных ощущений. Он оставил ясность. И тихую, стальную решимость. Игры в кошки-мышки, в недоговорённости, в ожидание. Это должно было закончиться сегодня. Новый год должен был начаться с новых начинаний. А Тобиас Хендрикс терпеть не мог оставлять дела недоделанными. У него был план на вечер. И на этот раз в нём не было места для сомнений. Внутри всё ещё звенела тишина после бури. После этих 5 дней, после вчерашней ванны, после мыслей, после сна. И где-то под усталостью, под остатками стыда, под глухим гулом желания тлела одна-единственная мысль — не фантазия, не слабость, а уже холодное, сформированное решение: «Сегодня всё решится и я надеюсь, что мы не пожалеем об этом решении.»