Похороните меня за плинтусом

Чтобы не чувствовать ничего - я притворюсь статуей гипсовой. Люди, прошу лишь одного: похороните меня за плинтусом. Чтобы не чувствовать ничего - дай докурю, дай допью. Но, мама, прошу лишь одного: похороните меня за плинтусом. Он умер впервые ещё до рождения. Безымянный, обещанный наследник, пока только маленький плод, чьё сердце перестало биться в день летнего солнцестояния. Они должны были согласиться с этим, должны были смириться и попробовать заново, но они верили, что ему суждено стать первенцем, который примет бразды правления после деда и отца, им обещали его силу ещё в утробе матери, и они отказывались мириться с потерей. Они были Блэками. Они не принимали отказ даже самой природы. Он рождён из магии, они говорили. Живое дышащее чудо на руках величественной даже на родильном ложе Вальбурги, гордо демонстрирующей главе Дома их первенца, сильного и здорового. Они называют его Сириусом, ярчайшей звездой, и Арктурус лёгким кивком благословляет его, признавая наследником, которого они ждали. Он рождён магией, они хвастают всем, между строк вписывая канву превосходства над остальными чистокровными семьями, и молчат о том, что эта магия порочна. Его вторая смерть нелепа, Сириус не помнит её, слышит только отголоски историй о том, как бестолковая гувернантка, нанятая Блэками для их старшего сына, пока мать вынашивает второго ребенка, спотыкается и роняет его на лестнице. Сириус не помнит эту смерть. Может быть, ее не было вовсе, если тому не было свидетелей, но одна из голов на стене подозрительно напоминает человеческую, а в доме никогда не говорят о несмываемом пятне на пятой ступеньке второго этажа. Он впервые колдует — случайно — в два. И снова умирает в пять. Третья смерть — первая на его счету преднамеренная. Регулусу четыре, и Сириус толкает Беллатрису, пытаясь защитить его от её издевательств. Бэлла смеётся, её смех странный, острый, как бьющиеся друг о друга камни, уже отдаёт искрами безумия, которое разгорится позже. Она хохочет, улыбаясь ему, уродливо, уничижающе. — Маленький кузен хочет поиграть? — воркует Бэлла и толкает его в ответ так сильно, что он падает в глубокий садовый пруд. Он не умеет плавать. Барахтаться в воде, как чернь, ниже достоинства Блэков, считает мать, и Сириус не может спасти себя. Сириус не помнит, как умирал, не помнит, как дыхание покидало его лёгкие, оставляя его грудь в огне. Он помнит только холод и плотную толщу мутной воды, взбаламученной его судорожными движениями, смыкающейся над его головой. Его тело достаёт из пруда Кричер. У Бэллы на лице кровоточащий след от удара матери, отчётливый разрез её проклятого перстня на щеке, а Регулус истерично рыдает, обнимая сам себя крошечными пухлыми ручками. Сириус не боится воды с тех пор, как делает первый судорожный вдох, обжигающий от усилий, он учится в плавать. Он бросает вызов. Он заставляет воду стать себе другом и наслаждается её прохладой, но Регулус, хоть и не помнит причин, обходит все водоемы дальней дорогой и давит в себе панический страх глубокой воды. На долгое время смерть отступает от Сириуса, оставляет его в плену мрака площади Гриммо, и Сириус растёт, тянется к свету, как может, тянется к жизни, забывая о том, как ощущается безликое прикосновение её холодной руки и последний удар сердца. Он всего лишь ребенок, его воспоминания ненадёжны, но что-то шепчет ему, подсказывая, что это далеко от обмана. В одиннадцать он думает, что никогда не будет хорош для своих родителей, как бы ни старался. В двенадцать он знает, что не хочет даже стараться. В тринадцать он понимает, что, несмотря на весь его протест, они никогда не оставят его в покое, никогда не перестанут цепляться за него своими ядовитыми когтями, пока есть надежда хоть самыми грязными методами сделать из него наследника, о котором мечтал Орион и которого признавал в нём Арктурус. В четырнадцать он впервые испытывает на себе круцио. Сириус возвращается в тот год в Хогвартс похудевшим, практически отощавшим — хорошая еда только для хороших мальчиков, это привилегия для сыновей, которые знают, как себя вести, и не бросают вызов каждым своим вдохом. Он улыбается своим друзьям, ему не нужно, чтобы они переживали, прячет подрагивающие пальцы в рукавах мантии и подсаживается под бок краснеющего Ремуса. Их отношения меняются с тех пор, как Сириус и Джеймс вычислили его “маленькую пушистую проблему”, и становятся, к большому удовольствию Сириуса, только доверительнее и, постепенно, нежнее. Ремус тихий, но наблюдательный, не давит на Сириуса — не так, как сделал он сам, — заставляя раскрывать свои тайны, разрывать незажившие раны, но Сириус чувствует себя замеченным. Ремус мягко берёт в свою руку его пальцы, иногда неестественно судорожные, и разминает мышцы маленькими движениями, продолжая непринуждённый разговор с остальными Мародёрами. Сириус прячет бессильную крохотную улыбку, прикрываясь длинными волосами, делает вид, что просто фыркает над нелепой шуткой Питера; Ремус не спрашивает. Не комментирует дрожь и новые шрамы. Не ставит под сомнение излишнюю худобу. Ремус позволяет ему греться в своём тепле и подталкивает ему полную тарелку на приветственном ужине, без суеты и жалости, и Сириус хочет поклясться себе, что никогда не позволит себе потерять это, потерять его. Но что-то в тёмной глубине его разума кричит голосом матери: Он никогда не будет хорош. Он никогда не будет ничем большим, кроме паршивого наследия многовековой гнили. Они становятся анимагами, и Ремус плачет, когда впервые видит их. Они сделали это ради него, ради его боли, ради его одиночества, чтобы ему больше никогда не пришлось рвать себя на части, пытаясь стать стать достаточным для самого себя, пытаясь найти стаю, которой нет. — Ты прямо Грим, — смеётся Джеймс, глядя на Сириуса, который смотрит подозрительно для собаки осуждающе, но радостно виляет черным хвостом. — Настоящая гончая смерти, — Ремус подтверждает с улыбкой, довольный, когда Сириус подставляет худой живот под его щедрые руки, зарывающиеся в густую мягкую шерсть. Сириус превращается обратно, Ремус краснеет — его руки лежат на груди Сириуса, но его самого это будто совсем не волнует. Он хмурится на Джеймса секунду, не дольше, и усмехается. — Если я Грим, тогда ты — вешалка для шляп, приятель, — они смеются, называют его Бродягой и оставляют идею Грима нелепым шуткам, но в памяти Сириуса что-то шевелится, пробуждаясь, от этого разговора. Холодная вода. Угол лестницы. Дыхание, покидающее его лёгкие. Вещи, которые он не должен знать, но знает не понаслышке. Смерть, в белые глаза которой он смотрел больше раз, чем должен за свою короткую жизнь. Сириус не думает об этом, он не склонен к излишним размышлениям — по крайней мере, в этот раз — он хочет жить, хочет быть обычным подростком, не думающим об этикете, чистокровности и политике. Он хочет жить, но умирает в четвёртый раз, едва дожив до пятнадцати. Маман баловалась с чёрной магией и непростительными и раньше, но Сириус довольно скоро научился сбрасывать её империо, пусть не всегда быстро, но всегда эффективно, и старался учить этому брата. Регулус называет это талантом. Сириус считает это упрямством. Она никогда не была щепетильна со своими заклинаниями, никогда особо не заботилась о силе проклятий, которые так щедро дарит сыновьям. Её круцио лишь немногим менее болезненно, чем сожжение заживо — Сириус не проверял, но он как-то раз всерьез обжёгся на зельеварении и считает, что имеет некоторые представления. Сириус не знает, что случилось в их чертовом подвале на рождественских каникулах, не помнит деталей, не помнит почти ничего, его воспоминания перевязаны болью в гордиев узел криков, споров и ругани. Он помнит, как рычал ей в лицо, почти по-собачьи, что не женится ни на одной чистокровной стерве, которую она пытается подложить к нему в постель, как породистую суку. Он помнит темноту. Он помнит жестокость. Он помнит боль. Его глаза закрываются в подвале, он просыпается в комнате Регулуса, что странно даже без учёта того, что он точно не мог прийти сюда сам. И он сильно сомневается, что его дражайшие родители, если вообще можно так называть этих людей, могли бы принести его сюда. — Я попросил Кричера принести тебя, чтобы я мог о тебе позаботиться, — тихо говорит Регулус, и это странно вдвойне. У них не совсем… отсутствующие отношения, но они натянуты настолько, что волос единорога был бы толще. Сириус оплакивает их, конечно — брата, который у него был, брата, которым был он, любовь и заботу между ними, единение возможно даже большее, чем у них с Джеймсом. Сириус хватается за руку Регулуса, протирающего раны полотенцем, остро пахнущим бадьяном. — Что случилось? Регулус отводит взгляд, но не отнимает руку, напротив, будто склоняется к нему сильнее, ища близости и контакта с ним. Он всегда отличался бледностью даже в их семье, фарфоровый, болезненно-хрупкий и тонкий, но сейчас он кажется серым, прозрачным в вечной полумгле площади Гриммо. — Твоё сердце не билось, — тихо говорит Регулус. — Ты не дышал. Я думал… я не смог ничего сделать, — его выдох дрожит, но он не плачет, не совершает ошибок, за которые был наказан слишком много раз. — Да брось, Реджи, я… — Нет, Сириус! — Регулус зло трёт глаза свободной рукой, раздражённый своей “слабостью” — Ты был мёртв! Она… она убила тебя в этот раз, вышла из подвала и сказала… — Реджи… Сириус мягче перехватывает его запястье в своей руке, притягивая к себе. Со всей ненавистью и непониманием между ними, с тем, как их, кажется, неистово натравливают друг на друга родители, друзья и весь мир, Регулус навсегда останется его младшим братом, и что-то внутри Сириуса никогда не перестанет стремиться к этой почти инстинктивной заботе о нём, как и сам Регулус глубоко внутри никогда не перестанет иметь слабое место для Сириуса. Он судорожно вздыхает, опуская голову, его отросшие волосы падают на лоб, скрывая глаза; Сириус отстранённо злорадствует от того, что, несмотря на все старания матери и неизбежное взросление, они остаются похожими, едва ли не как близнецы. Регулус успокаивается. Берёт себя в руки. — Я слышал, как она выпила и хвасталась отцу, что наконец-то заставила тебя замолчать и избавила их от… твоего позора. Я просил Кричера отвести меня в подвал, но он отказался, сказал, что маман запретила туда заходить и что… что там уже не на кого смотреть. — Реджи. Реджи, эй, посмотри на меня, — Сириус с трудом приподнимается над постелью, чувствуя глубокую изматывающую боль во всём своём существе. Старая карга, действительно, постаралась с ним в этот раз. — Я сейчас жив, да? Я живой. Всё хорошо. — Но ты не был, — кусает в ответ Регулус, не стесняясь своего змеиного шипения. — И я не знаю, какого хрена ты всё ещё жив. И я не знаю, как сделать так, чтобы ты оставался жив! Они оба знают, как сильно Регулус ненавидит не знать. Сириус возвращается в Хогвартс с каникул, успев умереть ещё раз, с новыми следящими чарами Рега на его фамильном кольце (массивная серебряная дрянь, которую он не снимает теперь только потому, что Регулус отслеживает его сердцебиение… точнее его наличие), решительно готовый никогда больше не ступать на порог площади Гриммо и беспредельно злой. “Подростки злые, как собаки” — слышит он от кого-то из родителей на вокзале Кинг-Кросс и сухо усмехается. Сириус чувствует себя в ярости, чувствует кипящую агрессию внутри, не находящую выхода, он зол на родителей, на всю свою чокнутую семью, на чёртовых пожирателей, на проклятого “Тёмного лорда”, на эту войну, на свою беспомощность, на весь ёбаный мир. Его злость немного притупляется, когда он снова оказывается в благодатном окружении Хогвартса и Мародёров, но это только вопрос времени, когда она взорвётся. Их розыгрыши становятся чаще. Шутки жёстче. Он растягивает рот в собачьем оскале, насмехаясь над этими мелкими Пожирателями, его зубы кажутся острее, пасть — шире, за его губами собирается ядовитая слюна, пенится, стекая с бешенством по его языку, и он кусает, кусает, кусает, чувствуя вкус чужой крови. Он — тот монстр, которым пугают суеверных волшебников, бесконечность мстительного бессилия, помноженная на всю подростковую жестокость, недолюбленная, неуслышанная, беспризорник при живых родителях. Он — воплощение пропавших в пустоте безразличия криков, красных и зелёных вспышек, уносящих жизни без вины, желание справедливости, обратившееся в беспомощности к ярости. Джеймс косится на него с подозрением и, иногда, неодобрением, Питер откровенно побаивается, но Ремус смотрит на него с тем же обожанием, целует его так же нежно и обнимает так же ласково, и Сириус почти верит, что для него ещё есть шанс. Что для него возможно избавление от безумия, которое он чувствует в своей крови и костях, если Ремус, светлый, тихий, милосердный Ремус, всё ещё видит за его глазами человека, достойного любви. Если бы только Сириус был способен оправдывать его веру. Он не осознаёт момент, когда выбалтывает Снейпу из всех людей на Земле единственную тайну, которую должен был охранять ценой самого себя, которую должен был пришить самыми крепкими нитками к своему языку и никогда не выпускать из своего болтливого рта, но остро осознаёт все чудовищные последствия, как только Снейп скрывается за углом коридора. Его злость тает, стекает с него, как патока, оставляя его липким и холодным от паники, пустым, одиноким в этой пустоте со своей ошибкой, со всем, что он совершил за эти месяцы, с тем, в кого он превратился. Джеймс бьёт его в нос, когда он прибегает к нему за помощью, кричит и смотрит на него, как на врага, и как бы это ни было болезненно, Сириус знает, что это абсолютно заслуженно. Они слышат вой, когда приближаются к Хижине, и человеческие крики, и у них только несколько секунд, чтобы спасти жизни их всех от неизбежной катастрофы. Джеймс надевает мантию на бегу, единственная надежда остаться незамеченным волком, если они не хотят раскрыть Снейпу ещё и их секрет. — Ты отвлекаешь, я увожу Снейпа, — командует Джеймс, исчезая, и бросается к туннелю, закрывая собой испуганно замершего Снейпа и заталкивая его обратно. Джеймс, вероятно, рассчитывает, что Сириус успеет превратиться и увести Ремуса за собой, дальше в лес, но волк уже чует человеческую плоть, чует запах Джеймса тоже, его жажда крови лёгкой добычи очевидна и непреодолима. Сириус не успевает даже подумать, прежде чем встаёт между ними и, подтолкнув Джеймса дальше, запирает дверь в туннель. Сириус никогда не видел Лунатика человеческими глазами, и где-то в глубине души ему всегда было любопытно, насколько искажает реальность собачье восприятие. Волк ужасающ в таком виде, высокий, сухой, сплошные мышцы и взъерошенная шерсть, оскаленная пасть с клыками размером с большой палец Сириуса, но он чувствует только восхищение. Это всё ещё его Ремус, его Луни, он не может увидеть монстра, которого боится сам Ремус, он видит чудо, которым тот всегда являлся для него. Он видит саму природу во всём её смертоносном величии, облачённую в плоть и кости его возлюбленного, и Сириус не может сделать ничего, кроме как нежно улыбнуться зверю и расслабиться перед лицом неизбежной смерти, когда волк уже делает выпад к нему. — Хэй Луни, — волк вгрызается в его тело, кусает и рвёт, Сириус не сопротивляется его жестокости, не сопротивляется боли и кусает до крови губы, чтобы не закричать — им не нужны лишние свидетели. Он смеётся где-то внутри, пока жизнь исчезает из его глаз — какова ирония, что мать смогла ему помочь хотя бы научиться терпеть боль без воплей и жалоб. Он хочет прикоснуться к нему, обласкать пальцами морду, испачканную в его крови, успокоить человека внутри, неизбежно озвереющего от вкуса человеческой плоти. Но Сириус не уверен, что сможет объяснить помимо воскрешения ещё и отгрызенные конечности, так что держит руки при себе, ограничиваясь мягкими улыбками и редкими нежными словами, которые может себе позволить, пока его сердце не замирает окончательно. Сириус просыпается медленно, он успел понять после пятого раза, что смерть в любом случае не может быть лёгкой прогулкой, но каждая травма и ущерб усиливает это в разы. Его зрение замутнено, он не понимает, где находится и не понимает — когда? Над ним склоняется чей-то силуэт, тёмный и расплывчатый, Сириус не в состоянии распознать отличительные детали, но предполагает, что это Регулус. Надеется, что это он, по крайней мере. Всё это будет очень сложно объяснить, если его уже готовятся похоронить. — Прошло три дня, если тебе интересно. Голос Сириус слышит через толстый слой ваты — вероятно, повреждённые барабанные перепонки — и не может опознать, но холодная едкость слова и отрывистый чопорный акцент подсказывают, что это может быть только его брат. — Твоё сердце начало биться час назад. Мы в Визжащей хижине, хотя судя по тому, что я видел, её стоит называть волчьей. Я утащил твоё тело утром, когда Помфри увела Люпина. Пытался, конечно, с тобой что-то сделать, но повреждения слишком сильные. Полагаю, говорить ты не сможешь ещё долго. Постарайся больше не умирать с внутренностями наружу. Вопросы? Сириус хочет хотя бы промычать в ответ, возмутиться или поблагодарить, но понимает, что Регулус прав. Он не спрашивает, как Регулус узнал — очевидно, кольцо — не спрашивает, как Регулус его нашёл — очевидно, у Блэков свои способы — он хочет спросить, видел ли кто-нибудь ещё его тело, но не может выдавить из себя даже хрип. — Как я и говорил, — и, судя по его довольному голосу, Регулус об этом знает. Регулусу требуется остаток недели и много украденных ингредиентов для самодельных зелий, чтобы поставить Сириуса на ноги, но даже так он очень слаб и бледен, и резкие багровые шрамы на его теле выделяются ещё сильнее. — Нам нужно стереть память Снейпу. Регулус выгибает бровь, совершенно невпечатлённый словами Сириуса. Он не хочет предполагать, связано это с его недоверием к состоянию Сириуса, который перемещается от стены до стены, шатаясь, или с тем, что Сириус решил с чего-то приписать Регулуса к своим проблемам. — Срочно. Я… он знает про Ремуса. Из-за меня. Если эта сука ещё никому не растрепала, то наверняка сделает это скоро. Рег. Сириус смотрит на него со всем убеждением, на которое способен. Регулус фыркает. — Если я правильно понял ситуацию, брат, пока что сука, которая треплется, это ты, — Сириус бросает на него злобный взгляд, но Регулус только ухмыляется, наглец. — Рег. Регулус долго молчит, изучая его взглядом с отстранённым видом, на его лице ни одной эмоции, он — идеальная калька воспитания Блэков, безупречный секундант, которым он был рождён, слизеринец до мозга костей, как бы Сириусу ни было неприятно это признавать. — Хорошо, — говорит Регулус через минуту тишины с лёгкой однобокой улыбкой, которая на самом деле не сулит ничего хорошего, — но ты будешь мне должен. В конце концов, мы же семья. Семья в понимании Регулуса и, видимо, в понимании всех Блэков, значит поощрять применение империо и подхватывать в помощь собственной палочкой, чтобы не допустить непредвиденных ситуаций, значит помогать связывать врага твоего брата, значит применять с холодной головой и твёрдыми руками тонкие заклинания стирания памяти, когда у брата трясутся конечности и магия неустойчива от недавно пережитой смерти. Сириус ждёт в напряжении несколько недель, но Нюниус ведёт себя как обычно — мерзко, навязчиво и тревожно — и не проявляет никаких признаков какой-то особой ненависти к Сириусу или другим Мародёрам, профессора и директор не вызывают его на разговор, так что он почти позволяет себе расслабиться. Если бы только другие Мародёры могли забыть это так же легко. Он пытался извиниться перед Ремусом и Джеймсом только однажды, не имея нужных слов, чтобы оправдаться, не зная ничего в свою защиту. Ремус обнимает себя руками, на его лице боль и предательство, и Сириус знает, что заслужил это гнетущие недоверие в его глазах. Он хотел бы только избавить самого Ремуса от этого чувства обманутого доверия и разбитого сердца, хотел бы убедить его, что его ошибка, его глупость не делают Ремуса монстром, и привкус крови на его зубах не так страшен, ведь это кровь Сириуса. Он пожертвовал бы собой ради защиты и спокойствия Ремуса ещё не раз не думая и секунды. Он хотел бы, чтобы его жалкая жизнь искупала его грехопадение. Сириус отчаянно нуждается в прощении Ремуса. Сириус отчаянно нуждается в прощении самим собой. Но Джеймс больше не подпускает его к Ремусу, а Питер обходит стороной, прилипнув к Джеймсу как жвачка, будто освобождённое Сириусом место в их маленькой компании даёт больше пространства для жизни и безопасности им всем. Сириус не продолжает настаивать на разговорах, избегает их в ответ, приняв их решение отстраниться, понимая их причины. Но где-то внутри него свербит горькое чувство нарушенной клятвы — они обещали ему любовь без обязательств, обещали принять его со всей его тьмой, обещали не оглядываться на его фамилию. Они обещали быть его семьёй, но не держат обещаний. Раньше Сириус приветствовал одиночество, желанное спасение от безумия и жестокости родителей, отдых от их криков и наказаний, но теперь одиночество становится его бессердечным преследователем, палачом, вооружённым бесконечными мыслями, сожалениями и муками совести. Сириус лениво играет с мыслью попытаться покончить с собой, просто чтобы посмотреть, сколько ещё раз смерть откажется от него, прежде чем неизбежно смириться с его настойчивостью, но это только развлекает его в тёмные часы одиночества в Выручай комнате, которую он занимает несколько недель по ночам, чтобы не возвращаться в общежитие. Смерть не излечит нанесённые им травмы. Джеймс хватает его за руку после занятия по трансфигурации под пристальный взгляд Макгонагалл и, пряча глаза, говорит, что их “ссора” — не повод отказываться от собственной кровати, и он, конечно, должен вернуться “домой”. Сириус хмыкает. С той атмосферой, которая неизбежно возникнет, когда он столкнётся в замкнутом пространстве с обиженным Ремусом, оскорблённым Джеймсом и избегающим Питером, это и вправду будет будто дом… на площади Гриммо. Но он бросает взгляд на Макгонагалл и молча кивает, не создавая Джеймсу больше проблем своим сопротивлением или необходимостью слышать его голос. Очевидно, есть ограниченное количество своеволия, на который Минни готова закрыть глаза в отношении Сириуса Блэка, и ночёвка в течение многих дней за пределами гриффиндорского общежития выходит за этот предел. Сириус безусловно галантен с другими гриффиндорцами, с Марлен, Мэри и Лили, которые заметили их разлад и не одобряли то молчаливое игнорирование и злобные взгляды, что выбрали Мародёры в качестве наказания. Он вежлив, улыбается механически, позволяет Марлен по привычке накрасить его ногти и даёт Мэри трансфигурировать его маггловскую серёжку в новую “форму недели”, но исчезает сразу после этого, не давая им и шанса ухватить цепкими пальцами ту человекоподобную форму хмурого сигаретного дыма, которую он теперь представляет собой. На выходные его забирают слизеринцы во главе с Регулусом. Сириус никому не лжёт, он не в восторге от их компании и соглашается на это только потому, что одиночество постепенно сводит его с ума (по мнению Сириуса) и делает его опасно похожим на кузину Беллу (по мнению Регулуса), во что сам Сириус не верит, но убедительных аргументов для спора не находит. Несмотря на всё это, Сириус учится наслаждаться этими маленькими моментами в Хогсмиде, которые, в том числе, возвращают ему его брата. Барти — сумасшедший псих, который рано или поздно окажется в Азкабане, и маленьких змей явно тревожит, насколько совпадает редкий маниакальный блеск в их с Сириусом глазах. Эван разрывается между заглядыванием в рот Регулусу и заглядыванием на задницу Барти и не представляет собой ничего любопытного на первый взгляд. Доркас Сириусу нравится, в ней есть что-то лихо-гриффиндорское, оттенённое несомненно-слизеринским, и она смеётся, когда передаёт ему, что Марлен ругается, ведь “Сириус предпочитает ей её девушку и пусть не пытается её увести”. Сириус лает и шутливо флиртует в ответ. Он настолько же гей для Ремуса, насколько она лесбиянка для Марлен, и это самое сближающее, что у них есть. Сириус не хочет быть здесь, не чувствует желания быть где бы то ни было, но Регулусу, кажется, нравятся их прогулки, он относится к нему мягче, позволяет себе чуть больше — это почти похоже на те отношения, которые были у них раньше, только теперь они старше и понимают больше. На Астрономической башне, когда они ведут тихие беседы, а Сириус курит одну за одной горькие контрабандные сигареты, в седом свете убывающей луны в глазах Регулуса отражается блеск угасающей звезды, осознающей свою обречённость. В его глазах нет мудрости, они оба не отличаются ею, они глупы и упрямы, как полагается юности, но в серых глазах Регулуса старческая не по годам усталая грусть человека, пережившего слишком многое, и Сириус отворачивается, не в силах долго выносить это. Регулус не смотрит ему в глаза в ответ, и Сириус никогда не спрашивает, что он видит в них. — Ты помнишь, каково это — умирать? — вдруг спрашивает Регулус в одну из ночей, пока Сириус поджигает свою сигарету когда-то одолженной у Ремуса маггловской зажигалкой. — Никак, — отвечает он после нескольких долгих затяжек, глядя на беззвёздное небо, — я слабо помню первые разы, а потом… не знаю. Просто никак. Как рождаться. Это просто случается. — Это странно. — Может быть, — Сириус пожимает плечами. Они молчат, привыкшие за недолгие годы своей жизни к вынужденной тишине, приученные к вежливому шёпоту вместо громкого детского голоса. Регулус опускает взгляд, перебирая пальцами полы своего плаща — весна в этом году не расщедрилась даже на минимальное тепло. — Маман прислала письмо, — Сириус кивает, побуждая его продолжать. Что бы она ни написала, ясно, что это беспокоит Рега достаточно сильно, чтобы он преодолел свою гордость и признался Сириусу, — они ждут, что летом я приму тёмную метку, чтобы они могли представить меня grand-père как достойного наследника и отречься от тебя. Сириус замирает, всё его тело кажется холодным и чуждым в этот момент, будто он наблюдает сам за собой со стороны, как непроизвольно реагируют его глаза и дрожащие руки на разрушение мира вокруг них. Ему наплевать, если родители отрекутся от него, он почти уверен, что мать уже выжгла его с гобелена, это вшивый секрет Полишинеля — Сириус не вернётся этим летом. Он почти уверен, что родители даже надеются на это. Но тёмная метка, присоединение к этим… террористам это то, от чего Сириус хочет всеми силами уберечь Регулуса, даже если до недавнего времени тот не хотел слышать и слова от брата. Регулус может быть сколько угодно поборником культуры чистокровных, Сириус, вопреки расхожему мнению, не имеет с ней проблем до тех пор, пока она не ограничивает его собственные желания и жизни других людей, но он не злой. Регулус — самый тихий и почти покорный в их семье, он не заслуживает, чтобы монстры, как их родители и кузина, превращали его в оружие, не беспокоясь о хрупкой душе, которая неизбежно погибнет во всей этой чудовищной жестокости. Он заслуживает жизни, свободной от их грязных ожиданий и невыполнимых требований. Регулус умрёт там. — Я не знаю… — начинает Регулус спустя несколько минут молчания, и звук его голоса выводит Сириуса из этого коматозного состояния. — Нет! — Сириус отбрасывает сигарету и поворачивается к брату всем телом. — Ты что, с ума сошёл?! — Не помню, чтобы я сказал, что это меня устраивает, — холодно отвечает Регулус, не глядя на Сириуса. — Это бред. Ты не можешь принять метку! Они не могут тебя заставить! — Сириус злится, повышает голос, только заставляя Регулуса сильнее отстраняться и закрываться, но он не может себя заставить остановиться — как истинный гриффиндорец, он очень скор на ярость и нетерпение. — Не помню, чтобы родители когда-либо спрашивали нашего мнения, брат. И ты лучше всех знаешь цену неподчинения, — Регулус раздражается, хмурится и кусает в ответ. У Регулуса змеиная пасть, он прячет маленькие клыки, но в них копится смертельный яд, и Регулус знает, как им пользоваться. Они оба своего рода рукотворные монстры, дар природы и магии, извращённый скульптурными талантами семьи Блэк, привыкших лепить чудовищ. — Ты не вернёшься туда, — резко говорит Сириус наконец, поджигая очередную сигарету — бессмысленная трата на взгляд Регулуса. — Опять же… — Нет, — Сириус выдыхает облако дыма на недовольно отмахивающегося Регулуса, — ты умрёшь там, ты понимаешь это?! — Регулус открывает рот, чтобы продолжить спорить, но Сириус не даёт ему ни слова. — Я сказал нет. Ты не поедешь туда. Регулус косится на него с подозрением и недоверием. — Я чувствую, что у тебя есть очередной идиотский план, брат, и я отказываюсь в этом участвовать. — О, подожди, пока его услышишь. Откажешься после этого, — Сириус ухмыляется. Регулус, действительно, отказывается, когда выслушивает его план. А потом ещё раз. Потом называет его суицидальным идиотом без капли здравого смысла и инстинкта самосохранения, потом долго ругается по-французски, а потом отказывается ещё раз, если вдруг Сириус не понял с первых двух раз — у Регулуса много опыта, он абсолютно уверен, что Сириус не понял. Сириус ухмыляется только шире, но от своих идей не только не отходит, но и уверяется в них сильнее — он готов сделать что угодно, чтобы сохранить своего брата таким живым, сияющим и гениальным, хоть и ворчливым пессимистом. Они с рождения похожи как близнецы, несмотря на хоть и малую, но разницу в возрасте, и даже взросление не смогло стереть годы тщательно выверенного кровосмешения и политики сохранения генов в благороднейшем доме Блэков. Сириус носит волосы длиннее, а короткие волосы Регулуса завиваются чуть сильнее, глаза Регулуса серебристые, а у Сириуса больше походят на железо, но в остальном — они практически идентичны, пока оба могут молчать. — Ты не проживёшь дома и минуты, — плюётся ядом Регулус, расхаживая по крошечному пяточку астрономической башни из стороны в сторону, беспокойно зарываясь пальцами в волосы. — И чем нам это вообще поможет?! То есть ты выиграешь мне что, две секунды, за которые я успею отойти от вагона на три шага, чтобы они поймали меня за попыткой бегства? — Ты теряешь свой холодный слизеринский ум, брат, — Сириус выглядит самодовольным, заслужив очередной злобный взгляд Регулуса. — Я прекрасно знаю, что дорогая матушка убьёт меня, как только узнает, что я где-то прячу её драгоценного сына, и я рассчитываю на это. И вот тут, — Сириус драматично выпрямляет пальцы левой руки с зажатой между указательным и средним сигаретой, демонстрируя блестящее в бледном лунном свете кольцо Наследника, — появляются твои гениальные чары. И grand-père. — Твой безумный план держится на ничем не подтверждённом предположении, что grand-père не плевать на нас, пока один из нас жив, ничем не подтверждённом предположении, что родителям плевать на нас настолько, что они даже не отличат нас, и ничем не подтверждённом предположении, что ты не умрёшь окончательно на этот раз. Так расскажи мне, Сириус, с чего ты ждёшь, что я соглашусь. — Есть ли у тебя выбор? — Сириус скалится колкой улыбкой. — Если ты умрёшь, ты умрёшь наверняка. Если я умру, у меня есть пятидесятипроцентный шанс вернуться. Ты достаточно слизеринец, чтобы увидеть, на чьей стороне преимущество. И ты запросишь у grand-père официальное разбирательство по поводу убийства наследника Дома Блэк. Регулус замирает. Сириус выгибает бровь. — Ты… — Придумал невероятный план, я знаю. — Я хотел сказать “не понимаешь последствий”, как обычно, — он хмурится, но Сириус видит зарождающееся сомнение и тихий проблеск надежды. — Даже если по какому-то невероятному стечению обстоятельств всё получится так, как ты задумал, в чём я сильно сомневаюсь, grand-père заберёт нас на своё попечение. Весь твой побег строился на том, что родители будут только рады, если ты исчезнешь, — Сириус не чувствует обиды, и Регулус не думает обижать его, это простая истина, которую они оба знают уже несколько лет, — но от grand-père ты не сбежишь, тебе придется выполнять свою роль. Сириус хмыкает, его лицо теряет всяческое выражение сопротивления и самодовольства. — Мне больше некуда бежать, так что, — он пожимает плечами, — либо это, либо я стану бездомным, без гроша в кармане и любых перспектив выжить. Какая разница. — Поттеры… — Меня не хотят, — резко говорит Сириус, не глядя на брата. — Они любят идею Сириуса-хорошего-человека. А я всё ещё Сириус-чёртов-Блэк, и я не думаю, что эти вещи совместимы, — он вздыхает и, когда Регулус уже думает, что тот не продолжит, договаривает тихим разочарованным голосом, — Джеймс ясно дал это понять. Регулус смотрит на него, изучая, будто не знает, хочет он дразнить Сириуса за то, как легко его “избранный брат” отказался от него, или он хочет посочувствовать ему за то, что Сириус лишился единственного ощущения нужности хоть кому-нибудь. Это никогда не было секретом — Регулус не любит Джеймса Поттера, не стесняется своей зависти и ревности от того, как легко Поттер распоряжается Сириусом, как своей собственностью, будто у того никогда не было настоящего брата, будто то, что они смогли сохранить в доме, полном ненависти, не было единственными доступными осколками настоящей семьи Сириуса. Будто Регулус в системе мира Поттера значит не более, чем муха над котлом. Регулус Блэк не знает важности “быть хорошим”, Регулус знает, что выживают не “хорошие”, а умные и способные, он знает, что побеждают не “хорошие”, а хитрые и настойчивые. Регулус Блэк знает, что есть вещи куда важнее, чем “быть хорошим”. — Откуда ты знаешь, — тихо говорит Регулус, не спрашивая и не споря, но не позволяя последнему слову остаться за Сириусом, — что ты не “хороший”? Кто определяет, что ты хорош или нет? Maman считает, что кузина Бэлла хороша, потому что показывает гордость “быть Блэком”, papa считает, что кузина Цисса хороша, потому что послушна и хитра, grand-pere считает, что никто из нас недостаточно хорош, а дядя Альфред считает, что хорош только ты. И по мнению Дамблдора каждый из нас плох по умолчанию, просто потому, что мы Блэки. Так откуда ты знаешь? Сириус молчит, не имея ответа, только откидывает голову, упираясь затылком в стену, и прикрывает глаза. — Я не знаю, — честно шепчет он после нескольких минут тишины. — Это уже не важно. Я сделал всё, что мог, чтобы исправить ошибку, и этого всё равно недостаточно. Мне придётся идти дальше по пути, который я сам себе проложил, — Сириус хмыкает, наклоняет голову и смотрит Регулусу в глаза. Его взгляд тяжёлый, почти неподъёмный для одного Регулуса, — разве не этого все хотели. — Ты уверен, что grand-pere не заставит нас принять метки? — это последний вопрос, который тревожит Регулуса, и он уже знает, что Сириус достаточно упрям, чтобы Регулус не имел ни единого шанса заставить его отказаться от безумного плана “пойти и умереть”. Сириус сухо усмехается. — Уверен, Реджи, потому что наши дорогие родители в погоне за властью забыли главный урок grand-pere, — он затягивается догорающей сигаретой и выдыхает едкий дым прямо в лицо Регулусу. — Блэки не преклоняют колени. Регулус знает, что Сириус только передразнивает их деда, но на одну ошеломляющую секунду он хочет, чтобы Сириус сам увидел то, что Арктурус единственный всегда видел в своём старшем внуке. Им обоим нужно закончить несколько дел до отъезда на каникула и приведения этого отчаянного плана в действие. Регулус настаивает на том, чтобы продумать и расписать всё, что он собирается сказать grand-pere, чтобы заставить его поверить, помочь, хотя бы воспринять его всерьёз. Сириус его не останавливает и держит ехидные комментарии при себе, он знает, что Регулус напуган, хоть и скрывает это с исключительным актёрским мастерством, какое могло быть воспитано только Площадью Гриммо. Они обновляют чары на своих кольцах, убеждаясь, что всё работает идеально (Регулус не спрашивает, что сделал Сириус, чтобы так сильно замедлить свой пульс, а Сириус не говорит), и добавляют ещё несколько так, чтобы Сириус тоже мог узнать, когда Регулус окажется в опасности. Сириус хочет попрощаться с друзьями: он храбрится перед братом, отрицая любую возможность окончательной смерти, но в глубине души он достаточно честен сам с собой, чтобы признать — его родители подарили ему эти “жизни”, в их власти может быть забрать их навсегда. Так что он пишет письмо Ремусу со всеми словами, которые не может себе позволить сказать вслух, все признания, на которые у него не хватает смелости, все извинения, на которые не имеет права. Он не пишет, что отправляется на плаху, но тон письма, думает Сириус, достаточно очевиден для кого-то, кто хорошо знает его, и он делает маленькую приписку в конце, умоляя Лунатика ни в чём себя не винить. Его письма Джеймсу и Питеру короче, благодарности и тёплые напутствия с надеждой, что они позволят ему эту последнюю слабость. Его письмо Регулусу самое нежное — вся забота, которую он не может позволить себе проявить и не может понять как, тонкая звенящая любовь в завитках букв, умоляющих его никогда не совершать эту ошибку преследования выживания. Он умоляет брата жить. Он просит его быть собой. Он даже шантажирует его, напоминая, что, хотя они сочлись (помощь со Снейпом, помощь с родителями, один-один), Регулус должен научиться управлять и наслаждаться своей жизнью самостоятельно ради его жертвы. Это грязно и низко, и Регулус наверняка будет злиться, когда прочитает, но, во-первых, Сириус будет мёртв, ему будет всё равно, а, во-вторых, если это поможет ему показать брату прелести жизни, а не существования, это будет того стоить. Сириус подписывает их и прячет их в спальне Регулуса — удивительно, но даже “самые хитрые” слизеринцы готовы терять голову и делать глупости при виде большой дружелюбной собаки, — надеясь, что тот отдаст их его друзьям в случае смерти Сириуса или если дедушка решит, что цена их спасения выше, чем они предполагают сейчас. Сириус старается вести себя, как обычно, не привлекать к себе внимание — у всяких стен есть уши, каждая пара глаз может стать шпионом, этот урок давался ему долго и тяжело. Ему не нужно, чтобы его однокурсники или профессора задавали вопросы, он скрывается от многочисленных родственников — и родственников их родственников, будь прокляты все эти пережинившиеся аристократы, — в коридорах Хогвартса, которые никто не знает лучше Мародёров. Он снимает все свои украшения и стирает лак, стрижётся покороче и наблюдает за Регулусом, чтобы перенять некоторые его черты — это не поможет ему надолго, но позволит выиграть хоть сколько-нибудь времени в этом проклятом доме-тюрьме, прежде чем матушка возьмётся за свою палочку. Мародёры косятся на него чаще, что только заставляет Сириуса скрываться сильнее. Их пристальные взгляды бередят плохо зажившие раны, которые он нанёс сам себе, разжигает тоску по дружбе, от которой его отстранили, по любви, которой он больше не достоин. Может быть, было бы проще, если бы он, действительно, чувствовал вину за то, что подверг Сопливиуса смертельной опасности, если бы он испытывал хотя бы отдалённое сожаление из-за самого поступка или своих мыслей, а не из-за того, что причинил боль своим друзьям и, главное, Ремусу. Может быть, Мародёры простили бы его быстрее, если бы увидели его уважение любой жизни и истинное глубокое раскаяние не только потому, что Сириус предал Ремуса. Утром в общежитии они обычно негласно расходятся так, чтобы не пересекаться слишком долго, а в остальное время ведут себя старательно отстранённо, делая вид, что они не более, чем случайные попутчики в купе Хогвартс-экспресс. В случайный ранне-майский вторник, когда Джеймс ещё не вернулся в комнату после ужина, а Питер, очевидно, где-то следует за ним, Сириус переодевается из школьной формы в пижаму, стараясь настроить себя на позитивный образ мысли “эта подмена — большая шалость” и не думать слишком много о том, что собирается спровоцировать собственную мать на убийство себя. Он не считает, что нагота в общежитии мальчиков может вызвать хоть какую-то реакцию (за годы вместе они видели многое, слишком многое), но Ремус тихо задыхается, когда Сириус поворачивается вокруг, пытаясь найти свою “домашнюю” футболку. Сириус осторожно смотрит на него из-под чёлки пытаясь оценить его реакцию, но Ремус не смотрит на его лицо. Он смотрит на его обнажённый торс, усеянный широкими шрамами, подозрительно напоминающими шрамы самого Ремуса. — Откуда это? — Сириус вздрагивает от его негромкого твёрдого голоса, тщательно лишённого эмоций, и быстро натягивает первую попавшую в руки футболку. — Это шрамы от волка. — Нет, — он надеется, что его ответ достаточно уверенный, что Ремус достаточно сердится или обижается на него до сих пор, чтобы не заметить очевидной лжи, не ради него, а ради самого Ремуса. — Это маман. — Ты врёшь, — шепчет Ремус, опустив взгляд на свои руки, будто пытается понять подходят ли его отпечатки к следам ярости на теле Сириуса, но Сириус сбегает за дверь туалета быстрее, чем Ремус успеет привести аргументы. Это никак не могли быть Вальбурга и Орион, если бы только они не держали на Площади Гриммо дикого зверя. Ремус не говорит Джеймсу и Питеру, но начинает наблюдать за Сириусом пристальнее с того вечера. Он не видел эти шрамы на нём раньше, но они перестали быть близки после “инцидента”, а Ремус, хоть убей, не может вспомнить, ездил ли Сириус после этого домой. Мародёры клялись и божились, что никто из них ни разу не пострадал во время полнолунных вылазок, и Ремус, неохотно, им верил, не чувствуя сильного запаха крови и боли, по крайней мере, не больше, чем после неудачных розыгрышей или квиддича. Но, может быть, они смогли обмануть его (зная их самоотвержденный идиотизм, они наверняка так и сделали бы ради его спокойствия) и скрыть некоторые травмы Сириуса, но Джеймс Поттер — самая известная наседка гриффиндорской башни, и его способность лгать перестала нормально развиваться где-то около восьми лет, так что он считает без лишней скромности, что он заметил бы его повышенное беспокойство и опеку над Сириусом. Но такого не было. А, значит, что остаётся только два одинаково ужасных варианта. Сириус не лжёт, и эти ужасные шрамы он получил дома, но тогда они должны костьми лечь, но не пускать Сириуса на Площадь Гриммо этим летом. Либо Сириус лжёт, но единственный раз, когда он мог получить раны и остаться незамеченным — ночь инцидента. Ремус старается осторожно расспрашивать Джеймса, не больше одного вопроса за раз, о том полнолунии, чтобы Сохатый не заподозрил ничего в его спонтанном интересе, но ответы Джеймса не помогают распутать историю произошедшего. Джеймс утащил Нюниуса от Визжащей хижины. Джеймс не знает, почему до сих пор тот ни разу не выказал ни тени негативной мысли в отношении пушистой проблемы Ремуса. Джеймс не знает, что случилось после того, как они со Снейпом ушли в замок. Ремус никогда не просил Джеймса — трус, каким он, видимо, является — заполнить пробелы и нестыковки в своей памяти и его рассказах, не спрашивал, почему Снейп выглядел невредимым и не боялся его, как огня, хотя на зубах Ремуса на долгие недели налип несмываемый вкус человеческой крови. Он не спрашивал, кого волк в ярости растерзал той ночью, кроме самого Ремуса, не обнаружив больше жертв. Он не хотел знать ничего о той ночи кроме того, что Сириус виновен в этом, и сейчас не может найти в этом ничего, кроме малодушия. Ремус смотрит на Сириуса, отмечая все изменения, которые предпочитал сознательно игнорировать за время их… ссоры. Его новые привычки, новое поведение, новый образ. Как Сириус, кажется, вечно скрывается вместо того, чтобы быть самым ярким светилом, куда бы он ни пошёл; как Сириус вытаскивает все свои лучшие манеры и самое сильное обаяние, чтобы избегать их друзей; как Сириус постепенно лишается всех своих отличительных черт, но каким-то образом не лишается самого себя — он не тот Сириус, которого они знают, но всё ещё несомненно Сириус, и Ремусу кажется, что он впервые воочию видит в нём последствия чистокровного воспитания, больше присущего Регулусу или (упаси Мерлин) Люциусу. Он решает поговорить с ним, но не знает, что сказать. Ремус не уверен, что готов простить Сириусу его длинный язык с той единственной тайной, которую он поклялся хранить, но будто впервые задумывается по-настоящему — готов ли он потерять дружбу и любовь, которые казались нерушимыми, готов ли он отпустить Сириуса… готов ли он провести остаток жизни без него вовсе. И, как бы болезненно ни было его предательство, ответ на все эти вопросы однозначен, даже если он сам не готов признать это вслух — нет. Ремус пробирается ночами в Астрономическую башню, их с Сириусом любимое место для пряток от всего мира, долгих разговоров по душам и наблюдения за небом, полном разноцветных звёзд и серебристой луны. Он ищет здесь решения, ищет мира внутри себя, прежде чем вернуть мир Мародёрам, ищет немного смирения для своей гордости и обиды. В одну из этих ночей, когда луна нарастает и приближается к моменту его неизбежной экзекуции, решение находит его само. Регулус холоден и спокоен, как всегда, не теряет своего отрешённого аристократичного вида, даже когда стоит рядом с Ремусом в полночь в заброшенной башне, будто дым, который из вредности Ремус выдыхает ему прямо в лицо, и вся абсурдность ситуации, его совсем не беспокоит. — Ты за мной следил? — спрашивает Ремус без реального подозрения, больше чтобы раздражать его больше. — Нет необходимости, — Регулус невозмутимо пожимает плечами, — вы, гриффиндорцы, весьма предсказуемы. — И вы, слизеринцы, нет? — Ремус выгибает бровь. — Предсказуемость — одна из главных слабостей, когда у тебя есть хоть один враг, — Ремус уклончиво кивает, но не спорит. — Я пришёл передать тебе это, поскольку мой брат настаивает на избирательном сочетании худших черт, присущих Блэкам и гриффиндорцам, — Регулус протягивает ему конверт, запечатанный сургучной печатью с отпечатком собачьей лапы с пятнышком на одной из подушечек, там, где у Бродяги тёмная родинка на мягких розовых лапах. Несомненный знак для своих. — Работаешь почтальоном для брата, малыш-Блэк? Он мог бы сказать мне это лично, — Ремус ёрничает, но отбрасывает сигарету и берёт письмо. Бумага всё ещё пахнет Сириусом. — Передаю его предсмертную записку немного раньше времени. Довольно наивно с его стороны прятать их в моей спальне и думать, что я не узнаю. Ремус вскидывает голову так резко, что едва не бьётся затылком о кирпичную стену позади. Он ищет на лице Регулуса следы мрачного юмора — вполне в духе Блэков — но не находит ничего, кроме стоического выдрессированного безразличия и жёсткой линии фамильной острой челюсти. Регулус не ведёт и глазом, будто судьба брата не тревожит его за пределами того, к чему это обязывает его самого, но Ремус хорош в уроках, которые даёт ему жизнь с Блэком, и он знает, куда нужно смотреть. В глазах Регулуса безраздельная усталость и обречённость человека, ведущего войну и проигрывавшего её раз за разом, смертника, смирившегося со своей судьбой. Взгляд Регулуса тяжёлый, но Ремус узнаёт его и, на удивление, понимает лучше, чем многие. — Ты хочешь, чтобы я его остановил? — тихо спрашивает Ремус и боится услышать ответ. Регулус хмыкает. — Я думал, ты знаешь моего брата лучше. Никто не может остановить Сириуса Блэка от глупого самопожертвования, даже всемогущий Джеймс Поттер, и уж тем более не ты и не я, — Ремус кривится, игнорируя его сухую неприязнь и язвительность, — в лучшем случае ты можешь попрощаться. И дать ему прощение, которого он хочет. — Ты не знаешь… — Я знаю, — резко перебивает Регулус, засунув опустевшие руки в карманы штанов, его мрачная ухмылка пугает Ремуса, — в конце концов, чтобы стереть кому-то память, нужно знать, что стирать. Ремус открывает рот, не то от шока, не то в поисках следующего аргумента для спора, но Регулус не даёт ему ни слова. — Поговори с ним, Люпин. Волк или нет, я, по крайней мере, считал тебя порядочным человеком. Регулус наблюдает за ним с чувством выполненного долга и тяжестью в груди, которую предпочитает игнорировать. Он солгал Люпину, сказав, что никто из них не сможет переубедить Сириуса, но сам не до конца понимает, хочет он, чтобы Люпин сохранил Сириусу жизнь, или хочет оказаться правым и получить обратно своего брата. — Ты можешь уйти? — Люпин хмурится, вцепившись в письмо, будто Регулус мог передумать и отнять его обратно. — Я хочу прочесть один. — Боюсь, нет, — отвечает он без тени смущения и раскаяния за свою бестактность, — во-первых, мне нужно убедиться, что ты не сделаешь глупостей. Доверять тебе у меня нет никаких оснований. А, во-вторых, если письмо содержит то, о чём я думаю, у тебя наверняка появятся вопросы, и я предпочёл бы, чтобы ты сразу задал их мне, чем потом бежал и обвинял Сириуса во лжи. Он наблюдает, как Люпин, смирившись с его присутствием, начинает читать письмо с почти клиническим интересом. Родившись в доме Блэков и будучи выращенным, без всяких тайн, запасным, ему сложно понять великую ценность любви, на которой так зациклены “хорошие люди”, и Регулус с отстранённым интересом думает, глядя на проявляющееся страдание и горе на лице Люпина, стоит ли оно того? Он знает любовь брата, которую, как оказалось на поверку, так легко подменить кем-то более “хорошим”, он знает дружбу, которая строится на схожих интересах и выгоде, он знает долг перед семьёй. В мире Регулуса Блэка существуют вещи и чувства куда фундаментальнее неустойчивой, непостоянной любви, и где-то в глубине души он понимает, что остался здесь, чтобы проверить, узнать наверняка стоит ли братская любовь Сириуса, о которой он иногда с такой обидой говорит, хоть чего-то. Люпин бледнеет, письмо, зажатое в его пальцах, дрожит, и Регулус только догадывается, о чём Сириус написал, чтобы довести его до такого. — Чт… что значит, он ум-умер тогда? — голос Люпина запинается, он слышит ужас, которым тот давится, слышит слёзы, которые он пытается сдержать, и почти жалеет его. — Я… я уб-бил его? — Не думай слишком много об этом. Это была его, кажется, пятая или шестая смерть, для него это не новость. — Что?! — Он не написал? — Ремус резко качает головой. — Он… он написал, что его… ваша семья применила к нему к-какую-то семейную магию в детстве, из-за которой он не может умереть. Регулус закатывает глаза. Доверь Сириусу одну работу. — До рождения, если быть точным. Не самый большой секрет, если ваша маман кричит как банши, — он хмыкает с сухим юмором, но Люпин только сильнее бледнеет. Неженки, все они. — Он умер ещё в утробе, его оживили, с тех пор, как выяснилось, каждый раз, когда он умирает, он возвращается обратно. По крайней мере, так было в прошлые разы. Читай до конца. Люпин, кажется, готов разрыдаться над этим письмом, но опускает голову и послушно читает дальше, и на этот раз Регулус точно знает, о чём он читает, когда Люпин резко выдыхает и прикрывает рукой рот. — Он не может вернуться туда! — Регулус кивает, в одном они согласны. — Я должен поговорить с ним. Люпин собирает свои вещи и сбегает так быстро, что Регулус успевает только снова кивнуть, как болван, и остаётся в одиночестве на башне. Теперь ему остаётся только ждать братского вердикта. Сириус не ожидает, что его кто-то потревожит в укромной багряной тишине закрытого полога своей кровати этим вечером. Питер тихо храпит в своей кровати, задремав, как обычно, раньше всех, Джеймс шуршит бумагой где-то около своей кровати, не то пролистывая книги, не то перебирая пергаменты с домашкой. Май на излёте. Совсем скоро они отправятся по домам, и, кажется, впервые никто не ждёт этого с нетерпением. Они скучают по родителям, но впервые достаточно взрослые, чтобы воспринимать Хогвартс как проблеск самостоятельности и далёкий вкус грядущей свободы молодости. Летние каникулы кажутся им прерыванием непринужденного веселья с друзьями. По крайней мере для всех, кроме Сириуса, глубоко погружёного в изучение продвинутой трансфигурации человека и защитных чар, чтобы выторговать себе хоть немного времени до момента неизбежного разоблачения, и — без особого старания — в тонкую книжку чистокровных традиций, доставшуюся ему как наследнику почти после рождения. Он хотел бы сказать, что забыл всё это как страшный сон почти сразу, как узнал, но это ложь. Уроки, дававшиеся такой ценой, Сириус запомнил идеально и не смог бы забыть, кажется, даже на смертном одре. Что забавно, учитывая, что Сириус уже проверил это пять раз. Или шесть. Он, честно, сбился со счёта. Он слышит шум и возню в комнате, резкий возглас Джеймса, но не придаёт этому значения, пока балдахин его кровати вдруг не распахивается, впустив безумно выглядящего Ремуса. Лунатик быстро взмахивает палочкой, накладывая чары тишины и прилипающие чары на полы балдахина, и Сириус почти ожидает, что сейчас он начнёт кричать или даже кинется на него с кулаками (хотя, Мерлин знает, Сириус не делал за последнее время ничего, чтобы заслужить это), но Ремус неожиданно бросается на него с крепкими объятьями, сжимая так сильно, что у Сириуса трещат кости. — Я прочитал твоё письмо. Регулус отдал мне, — говорит он, прежде чем Сириус успевает задать тысячи вопросов, просившихся с языка, но взамен них приходят тысячи других. — Боже, я… мне так жаль, Сири, ты… в ту ночь… и мы даже не дали тебе шанса… — Ремус плачет, прижавшись лбом к грудине Сириуса, будто пытается прижаться прямо к его по-прежнему бьющемуся сердцу. — Я должен был знать, мы все должны были знать тебя лучше, чем просто… поверить, что ты сбежал утром от проблем, это было так непохоже на тебя, но я просто… После того, как услышал, что ты рассказал Снейпу... Бродяга, боже, детка, я не знаю, как оправдаться, пожалуйста, я… Сириус бросает попытки поговорить серьёзно сейчас, объективно Лунатик не в том состоянии, чтобы услышать доводы разума (своего или Сириуса), так что он просто обнимает Ремуса в ответ, зарывается пальцами в его беспокойно встрёпанные кудри и просто шепчет ласковые успокаивающие мелочи. Ремус всхлипывает, и Сириус чувствует на груди вместе с влагой крошечные короткие поцелуи, такие лёгкие и незаметные, что могли бы сойти за случайности, если бы Ремус не прикасался губами ровно к одному из шрамов, застывшему витым белым воском на бледной коже Сириуса. — Не страшно, Луни, ничего страшного, не плачь, пожалуйста, не плачь, я не хочу быть причиной твоих слёз снова. Я здесь, да? Всё в порядке. Ничего не случилось, я жив и здоров, Ре, ладно? Ты слышишь моё сердце, оно бьётся, нет причин переживать. — Но что, если бы это было не так? Ремус поднимает на него взгляд, оторвавшись от груди Сириуса, его глаза красные и припухшие от слёз, Сириус проводит большими пальцами по его щекам, стремясь утешить, наплевав на все размолвки и непонимание между ними. Сколько бы ни разлучало их, того, что объединяет их, всегда будет больше, и Ремус только подтверждает это, прижимаясь к его ладоням в поисках тепла. — Что, если бы ты не вернулся? Если бы ты… если бы ты умер навсегда? Из-за меня?... Боль на лице Ремуса, отчаяние, с которым он обнимает его, разбивает Сириусу сердце. Всё, чего он хотел со времён Инцидента — уберечь Ремуса от неизбежных страданий, которые он, кажется, непреднамеренно постоянно ему причиняет, но, видимо, снова облажался, даже не зная в чём. — Я просто исправлял то, что натворил. Ты говорил, что если бы Снейп… — шепчет Сириус, но Ремус отчаянно качает головой. — Мне наплевать на проклятого Нюниуса, — горячо возражает Лунатик, заставив Сириуса на секунду опешить от настойчивости и злости в его голосе. — У меня было время подумать над этим, пока мы вели себя как идиоты, и если Снэйп достаточно туп, чтобы чёрт возьми переться добровольно туда, где он подозревает увидеть оборотня в разгар полнолуния, он либо безмозглый, либо самоубийца, и я, блять, не хочу заботиться о человеке, который так сильно хотел навредить мне и моим друзьям. — Но ты мог ему навредить, ты бы чувствовал себя монстром, — тихо возражает Сириус, не веря, что всерьёз собирается переубеждать Лунатика, простившего его. — Я бы не знал, как жить с собой, если бы причинил кому-то вред или, не дай бог, убил, — так же шёпотом признается Ремус и протягивает руку к его лицу, нежно касаясь крошечного шрама у виска, где с десяток лет назад какой-то чёртовой случайной женщиной был оставлен первый след смерти на его теле. — Но, Бродяга, я знаю, что не стал бы жить, если бы после той ночи я проснулся в мире, в котором нет тебя. В котором я виноват в том, что тебя больше нет со мной. Я не могу, я не хочу оставаться без тебя, Сири, я только надеюсь, что ты простишь нас за то, что мы так быстро отвернулись от тебя. — Я это сам заслужил… — пытается настаивать Сириус, но его желание спорить угасает с каждым словом Ремуса. — Может быть, — Ремус уклончиво соглашается, — но только если бы мы выслушали тебя сначала. Мы должны были дать тебе шанс объясниться, прежде чем принимать такое решение за нас всех. Ты ошибся, но и мы не безгрешны. Сириус нервно дёргает плечом, отведя взгляд. Он мечтал о прощении Ремуса с той ночи, мечтал вернуть его нежные бережные прикосновения и любовь в глазах, но сейчас, на пороге июня, этот разговор причиняет ему боль и разрывает сердце осознанием того, что Сириус собирается добровольно отказаться от тепла, которое предлагает Ремус, и шагнуть в холод и темноту Гриммо. — Чем я мог оправдаться? — он едко хмыкает, не глядя на Ремуса. — Есть вещи, которые нельзя оправдать, но можно исправить, — парирует Лунатик со слабой улыбкой, будто бы довольный видеть проблески того, настоящего Сириуса, после месяцев тишины. — Регулус сказал, что вы стёрли Снейпу память о… о той ночи. — Трепло, — Сириус закатывает глаза, но украдкой бросает взгляд на Ремуса, и Ремус считает это победой. — Он и так был уверен, что ты оборотень, так что я подумал, что оставлять его с этой информацией будет небезопасно и рано или поздно он снова попробует застать тебя врасплох, так что я, ну, как бы убедил Регулуса стереть всё, что было в его сальной голове о твоей маленькой пушистой проблеме. Сириус осторожно смотрит на него исподлобья, ожидая реакции и ответа, но Ремус только открывает и закрывает рот, глядя на него с неверием и какой-то болезненной надеждой. — Ты серьёзно? — Я всегда… — Ой, заткнись, — Ремус громко фыркает и второй раз за вечер неожиданно бросается на Сириуса так быстро, что тот не успевает среагировать, теперь накрывая его губы глубоким отчаянным поцелуем, полным невысказанной благодарности, солёным и обречённо-сладким. — Я не могу поверить, Бродяга… это же преступление, ты так рисковал… — Какой я Блэк, если не нарушаю закон, — Сириус кривится на секунду, но ухмыляется, наконец без сопротивления глядя на Ремуса с любовью и озорством. — К тому же, я не мог просто позволить ему дальше угрожать тебе. Ты должен быть в безопасности, Луни, — он ласково обнимает ладонями лицо Ремуса, обращаясь к нему, как к величайшей драгоценностью, и у Ремуса опять наворачиваются слёзы на глаза от мысли, что он мог — всё ещё может — потерять это. — Но ты тоже заслуживаешь быть в безопасности, Сири. Подальше от Гриммо, — глаза Сириуса стекленеют, но Ремус не даёт ему отстраняться, надеясь, что каким-то образом его одного хватит, чтобы удержать его звезду на земле. — Бродяга, пожалуйста. Не возвращайся туда. Мы придумаем что-нибудь, вытащим Регулуса оттуда, но не надо… — Ремус резко вздыхает, пытаясь удержать остатки ускользающего спокойствия, — не оставляй меня одного. Ты же знаешь, они не отпустят тебя просто так на этот раз. — Мы оба не будем в безопасности, пока не будем полностью свободны от них, — Сириус выгибает брови, умоляюще глядя на него, уговаривая понять и прося не останавливать его. Если Ремус продолжит, Сириус не ручается, что у него хватит решимости настаивать на своём. — Самоубийство — это не выход, даже если это как раз достаточно драматично для тебя. Мы можем что-то придумать. Подумай, Сири, Регулус не хотел бы свободы ценой твоей жизни. — Жаль, что я недавно понял, что мне не нужна свобода ценой его, — грустно кивает Сириус и тянет Ремуса к себе, прижимая долгий чувственный поцелуй к его губам, решив насладиться их примирением, пока может. Ремус целует в ответ, такой настойчивый, что Сириус кожей ощущает его желание и любовь, и это согревает, как жар тысячи солнц, внезапное осознание принадлежности и нужности, то, как Ремус беззастенчиво заявляет о своём притязании. Его руки обнимают Сириуса, обхватывают тесной хваткой, которая кажется жизненно необходимой в этот момент, будто Ремус обладает какой-то особой магией сплавить из тысячи хрустальных осколков разбитой сущности одну цельную суть, безупречно сияющую, бесконечно искрящуюся силой сплетённых созвездий. Будто Ремус своей верой и любовью делает его звездой, которой ему всегда предназначено было быть. — Тогда если ты идёшь туда, то и я иду. Ремус целует его шею и обнажённые плечи; субтон его голоса низкий, звериный, в тени человека — волк, разъярённый угрозой его паре, готовый сразиться с самой смертью и проклятой топью площади Гриммо, но и человек, отбрасывающий эту тень, далёк от обычного спокойствия. — Дай мне разобраться с ними. Ремус касается его открытого живота, чувствительных внутренних сторон предплечий, нежных вен у основания кистей, он целует его с почтением, как некоторые маггловские студенты всё ещё целуют лики своих святых, с благоговением к величию силы, которую держит в своих руках. Сириус цепляется за него в ответ с отчаянием приговорённого к казни, обвивает руками и ногами, прижимая к себе так, чтобы они стали одним человеком, чтобы сплавились от душ до магии, чтобы ничто никогда не смогло оторвать одного от другого. — Мы рассчитаем полнолуние в июне, ты спрячешься с Регулусом, позволь мне защитить тебя. Ремус кусает его бок, низко под одеждой, оставляя след там, где он не будет виден, ещё и ещё. Сириус хмурится, осторожно подталкивая его, вынуждая подняться выше, чтобы увидеть его лицо, почти ожидая лунно-ярких глаз, но с удивлением обнаруживает только отчаянный человеческий взгляд. — Рем, да ладно, — Сириус улыбается, но эта улыбка грустная, он обнимает его лицо ладонями, поглаживая шрамы на впалых щеках, — я люблю тебя и ценю это, но ты не можешь быть серьёзным, это просто волк… — Я абсолютно серьёзен. Ты писал в письме, что иногда чувствуешь себя слишком тёмным рядом с Джеймсом и мной, про мой… — Ремус очаровательно краснеет, по-прежнему смущаясь бесстыдно демонстрируемой Сириусом любви, — “свет”, но Сири… Без этой тьмы, как бы ты смог понять меня так хорошо? Видеть меня так ясно? Не все мои “тёмные” желания — желания волка, я хочу отделять его, но я не должен отрицать, что я не настолько морален, как Джеймс или Мэри, — он отражает печальную улыбку Сириуса и немного смещается, чтобы лечь рядом с ним и нежно касаться его лица в ответ. Сириус смотрит на него большими невыносимо-звёздными глазами, полными любви и надежды, которые Ремусу хочется защитить ценой целого мира. — Я не шучу, говоря, что мне плевать, если бы Снейп пострадал тогда, если бы это значило, что ты будешь в безопасности. Я не могу потерять тебя, Сири. Я не могу. Волк этого не простит. Я себе этого не прощу, — Ремус осторожно наклоняется и долго целует его в лоб. — И даже если ты переживёшь это, я знаю, что они могут сделать с тобой невыносимые вещи, так что, пожалуйста. Позволь мне помочь. Тебе не нужно сражаться одному. Сириус долго целует его, на их губах слёзы. Он не позволяет Ремусу изменить свой план, не видя другого выхода и не позволяя сомнениям разрушить его уверенности так близко к назначенному дню, но соглашается впустить его в их маленькую группу спасения. Ремус не очень доволен этим, боясь за него, и не оставляет его почти ни на минуту, вводя в полное замешательство Джеймса, Питера и весь Гриффиндор. Сириус не говорит ему, но одна из причин, по которым он не позволил Ремусу пойти вместо него крестовым походом на площадь Гриммо, заключается в каком-то фаталистическом убеждении, что в избавлении их с Регулусом от родителей Сириусом был какой-то замысел вселенной или самой магии, позволявшей ему доживать до этого момента раз за разом. Сириус не говорит Ремусу, не говорит Регулусу, не хочет нервировать их своими несвоевременно открытыми пророческими талантами, но они не зря дразнили его гончей смерти. Он чувствует её крадущуюся поступь поблизости, пока она наблюдает, безучастная и безразличная, чьё падение предвестит в конечном итоге её Грим. — Я хочу помочь, — упрямо заявляет Ремус, нахмурившись и глядя на скрестившего руки на груди Регулуса с мрачной уверенностью. Его рука на плече сидящего Сириуса, покровительственно, защитно. — Что бы это ни было, я сделаю. — Ты не можешь пойти со мной к нашему grand-pere, он никогда не примет у себя полукровок. И ты не можешь пойти с Сириусом домой к нашим родителям. Так что я даже не представляю, чем ты… — Регулус холоден, но Сириус хочет верить, что он умеет читать своего брата довольно хорошо и видит за льдом страх — за их будущее, за Сириуса, за то, что вернувшийся в его жизнь Ремус снова заберёт у него брата. — Будет ли у тебя шанс защитить себя с помощью палочки на Площади Гриммо? — Ремус перебивает его, твёрдый и настойчивый, в его глазах мерцает опасный зверь, бродящий в тенях яркого янтарного света. Зверь, готовый убивать. Сириус морщится и качает головой. — Если я достану палочку, всё сразу станет понятно, и Регу нужна его палочка… на всякий случай, — Регулус открывает рот, чтобы высказать всё, что он думает о Сириусе и его “всяких случаях”, которые предполагают, что Сириус не сможет продолжить их план, но Сириус и Ремус не дают ему шанса. — И я не настолько самоуверен, чтобы думать, что я смогу отбиться от них хоть немного беспалочковой магией. Ремус кивает, не удивлённый. Придурок вероятно просто хотел подтвердить свою точку зрения перед Регулусом, думает Сириус с нежностью. — Значит, сейчас ты хочешь идти туда без малейшего запасного плана. С моей точки зрения, если ты не можешь использовать магию, ты должен использовать то, на что эта ведьма никогда и не подумает, — он сухо ухмыляется, и Сириус думает, что сейчас любит его как никогда сильно. — У нас есть немного времени, я достану тебе маггловский пистолет и научу им пользоваться, так что ты сможешь спрятать его где-нибудь при себе. На всякий случай. Он, очевидно, передразнивает Сириуса, глядя на него сверху вниз, и Сириус только открывает рот, как идиотская рыба, желая задать примерно миллион вопросов начиная с того, где он собирается взять маггловское оружие, до того, где чёрт возьми он прятал этого Лунатика всё время, потому что Сириус чувствует совершенно нелепое возбуждение от его непоколебимой жесткой и почти жестокой метафорической хватки, от лёгкости, с которой Ремус планирует нечто настолько противозаконное и противоестественное, как убийство родителей Сириуса. Регулус, судя по всему, имеет схожую тысячу вопросов. — Где ты собираешься взять… что ещё раз? — Видишь, — Ремус степенно кивает, будто Регулус только что неосторожно проиллюстрировал его правоту. — Вы, чистокровные, без обид, — он фыркает на их слишком похожие скептические взгляды, — пренебрегаете магглами настолько, что оставляете себя беззащитными. Пистолет, — Ремус поворачивается к Регулусу с видом профессора, — это маггловское оружие, стреляющими пулями. Ты вообще… — Не важно, ладно, это оружие, я понял, — Регулус отмахивается, не то из-за упрямого нежелания позволять Ремусу читать ему лекции, не то из-за отсутствия у них времени на это. — Оно большое? — Я достану маленький, — он спокойно кивает, понимая, что у Сириуса не будет много места для манёвра. — И где, прости мне мой скепсис, ты собираешься это достать? — Регулус выгибает бровь, а Сириус просто молчит, пока брат задаёт вопросы за него. — У нас есть время? — Блэки уклончиво качают головами. — Значит я достану. Где — не твоя забота. Сири, прикроешь меня на пару дней? — Сириус медленно расплывается в озорной ухмылке, слишком похожей на оскал, и кивает с блеском в глазах. — Потом научим тебя стрелять. Это не сложнее, чем колдовать, ты быстро разберёшься. — Откуда ты вообще знаешь, как это делать? — Сириус не собирается сомневаться в Ремусе, не так, как Регулус, никак в принципе, если Ремус просит его поверить — Сириус поверит, это простое любопытство. — Моя мать — маггл, и мы живём в глухой деревне Уэльса, умение обращаться с оружием это просто вопрос самообороны, — он фыркает и ласково улыбается Сириусу, заставляя его на мгновение увидеть проблеск надежды, что они все смогут это пережить. У них есть всего полторы недели. Ремус исчезает в четверг и возвращается в субботу. Регулус судорожно цепляется за свою книжку “хороших манер” и тонкий дневник самых тёмных заклинаний, штудируя строчку за строчкой для официальной встречи с grand-pere и возможно необходимой защиты, если их план провалится. Сириус учится привыкать к тяжести металла в руке вместо тонкого дерева палочки, к запаху раскалённых газов и боли в запястье. Никто ни о чём не спрашивает и ни в чём не уговаривает, они сделали всё, что могли, и теперь по инерции несут свои ноши до полного исчерпания возможностей. Джеймс, Питер, слизеринцы, профессора, они все, кажется, что-то подозревают, тянутся к ним инстинктивно, чтобы сорвать покров мозолящей глаза тайны, но они втроем, пожалуй, лучше всех знают, как скрываться от людей. Июнь разгорается сухостью, вспыхивает душной жарой от искры майского огнива, питая трескучим пожаром печи Хогвартс-экспресса. Сириус не использует трансфигурацию и оборотные зелья, вычитав в одной из книг запретной секции, что с наибольшей вероятностью защитные чары на Площади Гриммо просто сотрут все его старания, вместо этого сосредотачиваясь на своих актёрских способностях и мимикрии под брата. Ремус держит его руку в ладони в пустом купе на всём пути, не отпуская, его лицо решительно, Регулус напротив них — бледен до смерти. Крошечный пистолет, размером едва ли с его ладонь — дамский, Ремус назвал его с ухмылкой, — прижимается к груди Сириуса под мантией, последняя мера защиты, хрупкая и опасная броня, отражающая всю бесконечность любви Ремуса. Они не позволяют себе говорить о том, что будет после, если что-то будет вообще — о том, что Сириуса, почти вырвавшегося из родительского дома, с большой вероятностью просто запрут в родовом особняке на этот раз без возможности побега. Что Ремуса, полукровку, оборотня, наверняка не подпустят к нему и на расстояние проклятия. Что им придётся как-то объясняться перед остальным миром, наблюдающим за ними с замешательством и подозрением. Это будет потом. Один из миллиардов вариантов вероятного будущего. А пока Ремус прижимает Сириуса к себе за плечи, целует в макушку, вдыхая его запах, будто запоминая на случай, если большому злому волку потребуется найти его сквозь весь Лондон, чтобы вытащить из когтей родителей, и Сириус слабо улыбается сквозь подступающий страх. — Выживи, Сириус, — шепчет Ремус ему в волосы, ласково уткнувшись носом. Сириус кивает, не обещание, но заверение, что он слушает его наставления, — что бы тебе ни пришлось сделать, сделай это, мы разберёмся с последствиями позже. Нахуй твоих родителей, нахуй твоего деда, всю вашу семью, Пожирателей, Министерство… Сири, ты должен выжить, чего бы это ни стоило. Ты понял? Сириус снова кивает, но молчит, позволяя его словам, глубокой заботе в них, окутать его словно защитными чарами. Он обещает себе вернуться, потому что не может бросить Ремуса одного в этом мире, потому что не может уйти, когда Регулус наконец-то снова начал тянуться к нему, потому что впервые он так сильно, так отчаянно, так беспомощно хочет жить. Но поезд останавливается на вокзале Кингс-Кросс, и у них больше нет времени. — Реджи. Сириус серьёзно смотрит на Регулуса. Храбрость, напоминает он себе, это не отсутствие страха. Он бросает вызов. Тёмной глубокой воде. Своей кузине. Своей матери. Самой магии. Он бросает вызов, он заставляет быть себе другом или заклятым врагом, но он не отступит из-за своего страха. Он не позволит страху править им или Регулусом, больше никогда. Регулус тяжело сглатывает и смотрит на него в ответ, идеальная маска трескается, показывая за белым фарфором сияющий яростный ужас. — Ты будешь храбрым. Я знаю, ты можешь. Я знаю, что maman учила тебя быть тихим, так что просто забудь о ней. Она никогда не доберётся до тебя, что бы ни случилось. Так что кричи на grand-pere, если надо, ругайся с ним, притащи его на Гриммо за руку, если потребуется, хорошо? — Я сделаю всё, чтобы это было быстро, — Регулус тихо кивает и бросает взгляд на свои часы. — Сколько времени нужно круцио, чтобы убить? — отстранённо спрашивает Сириус, Ремус открывает рот, чтобы возмутиться, ужаснуться или ответить, что точное время не установлено, но Регулус отвечает быстрее. — Час от первого крика. Если только ты не сдерживался до этого, — Сириус деловито кивает, и Ремус теперь определённо в ужасе. — Она тогда не особо старалась. Ну, значит у тебя есть около получаса от первого нарушения пульса, — Сириус поправляет воротник и смотрит на Ремуса. — Сири, — он боится за него, Сириус видит насквозь, он не скрывает своего страха и боли от необходимости отпустить его одного без помощи и поддержки. — Ре, — Сириус подхватывает его руку, долго нежно целуя костяшки узловатых пальцев. — Я вернусь, хорошо? Я обещал. Если надо, я разрешаю тебе шантажировать Регулуса ради адреса и ворваться на Гриммо в полнолуние, — он криво ухмыляется, игнорируя возмущённый возглас Регулуса, пока Ремус с легчайшей улыбкой качает головой. — Я так и сделаю. Не сомневайся. Если мне нужно будет прийти самому, чтобы вытащить тебя, я приду. — Я знаю, — Сириус позволяет ему на секунду коснуться его лба своим, но их время тает. Нельзя позволять родителям ни малейшего сомнения, а Регулус никогда не опаздывает. — Уо-уо, you're a rock'n'roll suicide, — напевает он с широкой дерзкой усмешкой, отстранившись. Он бросает вызов. Всегда будет. Ремус бессильно смеётся на грани слёз, запрокинув голову. — Не время цитировать Боуи, Сири. — Любое время — это время Боуи, Луни, — он подмигивает ему, встряхивается по-собачьи и, глубоко вдохнув, успокаивается, делая себя похожим на Регулуса едва ли не как две капли воды. — Пора. Они расходятся ровно в десять. Кричер смотрит на него злобно и неодобрительно, но Сириус шипит, что это только ради Рега, и он подчиняется. Он снова в этом адском доме через пять минут. Регулусу нужно часа два, в лучшем случае полтора, чтобы добраться до особняка Блэков. (он не знает, что Ремус хватает Регулуса за руку и даёт таксисту вдвое больше, чтобы тот довёз их до ближайшей маггловской точки быстрее) Убедить grand-pere наверняка займёт не меньше получаса в лучшем случае. Это всего лишь обед. Это должно занять всего день, но ощущается как целая жизнь, прожитая в лабиринте Минотавра, пока где-то рядом ходит чудовище, готовое разорвать его на части. (он будет плакать после, если доживёт, на груди Ремуса, будет цепляться за него, как не цеплялся за свою жизнь, и не перестанет кричать, пока Ремус не услышит, что нет ничего во вселенной, что сделало бы его монстром, пока настоящие монстры скрываются в чистокровной топи волшебной Британии) Она замечает после обеда. Глупая ошибка, глупая, такая нелепая, что Сириус хочет биться головой об стол, если бы его лоб уже не встретился со столом усилиями отцовской руки. Регулус всегда больше тяготел к французскому, Сириус — к классическому английскому. И это глупая, нелепая ошибка, эта ебучая маленькая r, которую Регулус произносит чуть более французски, чем должен, этот глупый акцент, который он не удержал на секунду, и его мать-мегера вцепляется в него ядовитыми когтями в ту же секунду. Первое проклятие в этот день — острое лезвие, пробравшееся ему в сухожилия под колени. Ему распирает больной извращённый смех — он бежал от них всю короткую жизнь, и первое, чего она лишает его в этот раз, это способности к побегу. Она тоже учится у него, очевидно. — Ты думал, я не узнаю, — она шипит, её палочка направлена на него, прямо в горло, с хваткой даже крепче, чем у руки Ориона. Она держит его дыхание изнутри, сжимает гортань, пока он не сможет издать даже звука, пока стенки трахеи не слипнутся, не пропуская даже крох кислорода. В его глазах всё плывёт гораздо быстрее, чем бывало раньше, может быть, ему не стоило столько курить в последнее время. — Где мой сын?! — Прямо здесь, — хрипит он с надменным взглядом, когда она слегка отпускает хват. — Задыхается от твоего любезного приветствия. — Милый мальчик, — её голос — ядовитый едкий елей поверх раздражённых ран, когда она небрежно бросает вслед словам ещё два проклятия. Любимые заклинания отца, круглые ожоги сигар на нежной коже груди и предплечий, болезненные, но он терпел и большее. — Ты не был мне сыном с тех пор, как сдох ещё в моей утробе. — Тогда может быть стоило оставить меня мёртвым, чтобы я разложился прямо там, — он кривит губы в мрачной улыбке. — Готов спорить, ты бы даже не почувствовала труп внутри себя, ядовитая сука. Она снова визжит на него, как банши, выплёвывает свои ругательства вперемешку с проклятиями, а он не может даже защититься — его палочка слишком далеко, чтобы он мог дотянуться. Это привычно, почти рутина, он больше не слушает её криков, всех оскорбений, которыми она одаривает его. Первое круцио он получает ещё в столовой, и это — что-то новенькое, раньше она хотя бы имела приличия дотащить его до подвала. Он сдерживается только несколько минут, прежде чем начать кричать, боль покидает его с душераздирающими воплями, лишая дыхания эффективнее, чем её заклинания. Она в ярости; её круцио жжёт больнее, чем всё, что он переживал раньше, больнее, чем когда отец, разозлившись, хватался за раскалённую каминную качергу, больнее, чем когда Бэлла в шутку решила отрубить ему палец в коридоре Хогвартса, но не довела до конца. Его глаза затуманены слезами и болью, он суеверно считает, что влага на его лице, на щеках и вокруг рта, багровая, как поджаренная электричеством её проклятия кровь. Что-то в его пальцах с треском ломается, он не знает, что, не может определить, может быть, он вцеплялся во что-то слишком сильно, может быть, его тело сопротивляется судорогам, но этого недостаточно. — Где. Мой. Сын, — она нависает над ним, отталкивая мыском ботинка от стола, чтобы смотреть ему в лицо. Сириус сплёвывает слюну с привкусом железа на её сапоги. — Убей меня, это ничего не изменит, — он выдавливает из себя дрожащую дерзкую улыбку. Его сердце уже едва бьётся, пропускает удары и делает несколько лишних в секунду. (дедушка, пожалуйста, он умирает там! — кричит Регулус в слезах, фамильное кольцо в его руках раскалено его хваткой, пульс в нём едва ощущается) Она дарит ему расслабленную садистскую улыбку, палач, безусловно уверенный в своём превосходстве, химера, порождающая монстров и наслаждающаяся их страданиями. Сириусу не нравится её улыбка, но он изо всех сил старается не позволить запугать себя. — Я убью тебя, и ты вернёшься обратно, этот фокус мне уже надоел, — кончик её палочки направлен прямо ему в сердце, — мне нужно избавиться от тебя, Сириус, так или иначе, ты просто вечно мешаешься на пути. Убить тебя недостаточно, но даже Арктурус и мой тупой братец откажутся от тебя, когда я закончу с тобой. Никто не станет признавать наследником жалкий овощ с поджаренными мозгами. Его глаза расширяются в ужасе, когда он осознаёт её слова, и впервые страх побеждает его решимость, разрушая всю храбрость. Он так хочет жить, он хочет вернуться к Ремусу, к Регулусу, к свои друзьям, он так отчаянно хватается за выживание, никогда раньше не ощущая так остро собственной смертности. Она бросает круцио раз за разом, смеясь над его жалкими попытками уползти, защитить мягкие внутренности от её порезов и ожогов, смеётся над воплями его агонии, смеётся, пока он сходит с ума, оставленный, брошенный, беспомощный. (я буду умолять тебя, если надо, на коленях, мне плевать, только спаси его! — кричит Регулус в безумии, вцепившись в кольцо, последнюю оставшуюся связь с братом) Сириус переворачивается на живот, захлёбываясь слезами, кровью и соплями, его мозг горит в агонии худшей, чем самая жестокая смерть, будто само его существо разлагается под её безжалостной палочкой. Она дала ему жизнь, только чтобы так хладнокровно уничтожить, превратить Сириуса в пепел, не больше чем истлевшее позорное пятно, молчаливо заметённое в угол под плинтус. Что-то давит ему на грудь, и в перерыве между её заклинаниями, пока она притворно воркует над ним, что-то вспыхивает в его сознании, последняя спасительная нить, лунно-яркие глаза и мрачная улыбка, волчья любовь, звериная, чудовищная. Она породила его монстром, она сделала его чудовищем, но он нашёл своё спасение в чужих когтях. — Иди... нахуй, — он смеётся, безумно, устало, надрывно, его руки дрожат, когда он тянется за пистолетом за пазухой, изломанные пальцы в крови с трудом обхватывают скользкий металл, но его решимость забрать её с собой в ад только крепнет с каждой секундой. - Иди нахуй! Выстрел в вопящей тишине Гриммо глушит его до глухоты, затем ещё и ещё. Сириус кричит в ярости, в отчаянии, в истерике, следы его преступлений расплываются кровью на её лице, груди, животе, разлетаются багровыми и серыми брызгами по тёмному паркету, смешиваясь с его кровью, и в конце концов все они, хтонические порождения гнилой линии, одинаковы внутри. — Удачи вернуться, сука, — Сириус фыркает над иронией жизни - женщина, что так презирала магглов, всё ещё смертный человек, всё ещё ничем не лучше грязи, которой она считала всех остальных. Горгона, сражённая обычным зеркалом. Он отбрасывает пистолет и закрывает глаза с облегчением. Регулус где-то в пути, и даже если Арктурус собирается что-то сказать по поводу смерти Вальбурги, ему наплевать. Сириус отпускает жизнь с улыбкой. Он ждёт своего возвращения.