Не бросай меня

Комната была залита густым, вязким мраком, который казался осязаемым, словно черная патока, медленно заполняющая легкие. Я знала, что сплю, но этот сон всегда ощущался как реальность, вторгающаяся в мой мир без приглашения. В воздухе висел тяжелый, тошнотворный запах дешёвого табака, старого пота и железа — запах тюремной камеры, который я, казалось, впитала в себя вместе с генами. А потом я услышала звук. Тяжелый, ритмичный шаг по бетонному полу. Он приближался, хотя я знала, что он за тысячи километров отсюда, за решеткой, в месте, где время застыло, как янтарь. — Лина, — прохрипел голос из темноты. Он был сухим, как трение наждачной бумаги по кости. — Ты думала, я забуду? Ты думала, что эти стены — это навсегда? Я попыталась закричать, но горло сковало льдом. Мои ноги приросли к полу. Из тени выступил силуэт. Он был таким же, как я его помнила десять лет назад: мощные плечи, лицо, изрытое морщинами, как высохшая земля, и глаза — два черных провала, в которых не было ни капли человеческого тепла. Отец. Человек, чье имя было для меня синонимом боли. Он подошёл ближе, и я почувствовала холод, исходящий от него — холод могильной плиты. Его рука, жесткая, покрытая старыми шрамами, грубо схватила меня за подбородок. Я не могла отвести взгляд. Его пальцы врезались в кожу до крови, и я почувствовала едкую, знакомую горечь унижения, которая когда-то была моей повседневностью. — Десять лет, Лина, — прошептал он, опаляя мое лицо зловонным дыханием. — Десять лет я считал дни, вырезая каждый из них на стене своей камеры. Я думал только о том, как закончу то, что не успел тогда. Первый удар пришел неожиданно. Он ударил меня тыльной стороной ладони по лицу, отчего голова дёрнулась в сторону, а во рту появился металлический привкус крови. Я упала на колени, но он не дал мне сжаться в комок. Он поднял меня за волосы, заставляя смотреть на свои искаженные яростью черты. — Ты думаешь, ты в безопасности? — он рассмеялся, и этот смех прозвучал как скрежет металла о металл. — Ты думаешь, что если ты сменила фамилию, если ты живешь в другой стране, если ты спряталась за этими глупыми стенами, то ты свободна? Нет. Ты моя собственность. Ты — моя ошибка, которую я должен исправить. Вы обе, моя ошибка. Каждый его жест был пропитан ненавистью. Он бил методично, с той пугающей расчетливостью, с которой когда-то наказывал меня за малейшие провинности — за неправильно расставленную обувь, за неверно отвеченное слово. Он не просто причинял мне физическую боль — он выворачивал мою душу наизнанку, напоминая о каждой слабости, о каждом моменте, когда я была беспомощна. Я чувствовала, как слезы обжигают щеки, но он лишь насмешливо вытирал их своей грубой ладонью. — Смотри на меня, — приказал он. — Смотри в мои глаза и запоминай этот страх. Потому что скоро я буду стоять перед тобой не во сне. Скоро я выйду, Аделина. И первое, что я сделаю — я найду тебя. Я закончу то, что начал. Я сожгу твою новую жизнь дотла, а потом… потом я сделаю так, чтобы ты пожалела, что вообще родилась. Он схватил меня за горло. Хватка была стальной, не оставляющей шансов на воздух. Я видела, как он наслаждается этим — искры в его глазах вспыхнули с новой силой. Я пыталась оттолкнуть его, царапала его руки, но он был неподвижен, как скала. — Ты ничто, — прошептал он мне прямо в ухо. — Ты всего лишь жалкий отголосок того, что я хотел уничтожить. Считай свои последние спокойные ночи, маленькая крыса. Скоро я приду за тобой. И на этот раз я не остановлюсь, пока от тебя не останется ничего, кроме золы. Я почувствовала, как тьма начинает сгущаться вокруг нас, поглощая всё. Его лицо начало расплываться, превращаясь в бесформенное пятно, но голос всё еще звучал — низкий, угрожающий, пульсирующий в моих висках, как метроном отсчитывающий время до моей гибели. — Ты не скроешься, Аделина. Я в твоей крови. Я в твоих кошмарах. Я — твое завтра. Я дернулась всем телом, пытаясь вырваться из его мертвой хватки, и… Я открыла глаза. В комнате было светло — солнце пробивалось сквозь неплотно закрытые шторы. Я лежала в своей постели, тяжело дыша, сжимая простыни так, что костяшки пальцев побелели. Всё тело болело, как будто меня действительно избивали, а на шее, под кожей, я всё еще чувствовала призрачное давление его пальцев. Я села, откинув одеяло. Мои руки дрожали. Я подошла к зеркалу, не узнавая своего отражения: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, с растрёпанными волосами. Я коснулась лица, ожидая увидеть следы побоев, но кожа была чистой. Лишь в глубине души поселился холод — такой же ледяной, как тот, что я чувствовала во сне. Десять лет. Ровно десять лет с того момента, как за ним закрылись ворота тюрьмы. Я всегда знала, что этот день настанет. Я всегда знала, что срок заключения — это не искупление, а лишь отсрочка. Я подошла к окну и отодвинула штору. Улица была тихой, обычной, ничего не подозревающей. Но стоило мне закрыть глаза, как я снова видела его лицо, его черные глаза и слышала его обещание. Он выйдет. Он придет. И мой личный ад, который я так старательно пыталась забыть, снова станет моей реальностью. Я не была уверена, было ли это просто сном, или кошмар, который я создала сама. — Адд? Всё хорошо? Я вздрогнула, услышав голос Билли. Она стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. В ее глазах сейчас читалась неподдельная тревога. Она сделала шаг вперед, и я почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее от её присутствия. — Ты стоишь здесь уже минут десять, — продолжила Билли, подходя ближе. Она протянула руку, коснувшись моего плеча. Ее пальцы были прохладными, и это прикосновение прошило меня током. — Ты выглядишь так, будто увидела призрака. Что случилось? У тебя что-то болит? Я поспешно отвела взгляд от зеркала, не желая, чтобы она увидела остатки ужаса в моих глазах. — Пустяки, Билли, — ответила я, голос прозвучал глухо. — Просто голова разболелась после этого дурацкого дневного сна. Билли прищурилась, изучая мое лицо с той дотошностью, на которую была способна только она. В ее присутствии я всегда чувствовала себя обнаженной, словно она видела все мои мысли, все мои тайные надежды и страхи. — Я же говорила тебе, — проворчала она, хотя в голосе сквозила мягкость. — Адд, я ведь предупреждала: не спи днем. Ты после этого сна встанешь как зомби. Она развернулась и вышла из комнаты, но через минуту вернулась, неся стакан воды и блистер с таблетками. Я наблюдала за тем, как она ловко выдавливает капсулу. В ее движениях было столько заботы, столько естественной грации, что у меня перехватило дыхание. — Пей, — она протянула мне воду. — И ложись обратно, только теперь уже по-настоящему. Или лучше давай посидим здесь. Я взяла таблетку, чувствуя, как ее пальцы на мгновение задержались на моей ладони. Наши взгляды встретились. В этот момент весь кошмар, который преследовал меня, отошёл на второй план. — Спасибо, Билли, — прошептала я. Она села на край кровати, похлопав по месту рядом с собой. Я послушно опустилась рядом, чувствуя, как напряжение, сковавшее мои плечи, начало медленно отступать. — Знаешь, — нарушила она тишину спустя пару минут, когда я уже почти начала клевать носом. — Ты кричала во сне. Мое сердце снова пропустило удар. Я посмотрела на нее: она нервно крутила на пальце свое массивное кольцо. — Я не запомнила, что именно, — солгала я. На самом деле, каждое слово того шёпота из кошмара до сих пор звенело в ушах. — Ты просила о помощи, — тихо сказала Билли, не глядя на меня. — И это звучало так, будто тебе очень страшно. Аделин, ты же знаешь, что можешь сказать мне всё? Мы же не просто соседки по комнате. — Мне приснился отец, — призналась я, и голос предательски дрогнул. — Он был зол, чертовски зол. Я боялась что останусь с ним одна. Билли молчала пару секунд, а затем ее рука накрыла мою. Ее хватка была крепкой и уверенной. — Ты никогда не будешь одна, — твердо сказала она. — Это всего лишь сон, тем более твой отец мёртв. Ты просто перенервничала сегодня, поэтому сниться всякое. Она гладила мою ладошку своим большим пальцем. И эти движения мне чертовски нравились, они успокаивали. Она успокаивала. — Голова больше не болит? — спросила она, ее голос стал тише, почти шепотом. — Нет, — выдохнула я. — Больше нет. Она улыбнулась — той самой искренней улыбкой. Я чувствовала, как тепло разливается по моей коже, стирая последние воспоминания о холодном кошмаре. Я прикрыла глаза, чувствуя, как она осторожно укладывает меня на подушки. — Спи, — прошептала она, оставаясь рядом. — Я никуда не уйду. И я уснула. На этот раз — без кошмаров, под надёжной защитой ее присутствия, осознавая, что моя реальность стала намного прекраснее, чем любой сон, который я когда-либо видела. Я проснулась от того, что в комнате стало слишком тихо. Свет за окном уже сменился на густые, синеватые сумерки, свойственные поздней осени. Дневной сон оставил во рту привкус металла, а в голове — тягучую пустоту. Я потянулась, ожидая почувствовать тепло рядом, но кровать с левой стороны была пуста. Билли не было. Я усмехнулась, глядя на пустую подушку. — Врушка, — прошептала я в пустоту. В голосе не было злости, только горькая нежность. На тумбочке, прямо под лампой, белел квадратик бумаги. Я потянулась к нему, заранее зная, что увижу. Я взяла сложенный листок бумаги. «Адди, прости. Появились срочные дела, не хотела тебя будить. Вернусь к семи, принесу что-нибудь вкусное.» Раз дома никого нет, а Билли задержится, значит, у меня есть время, которое я не намерена тратить впустую. Вопрос, который грыз меня изнутри, как голодный паразит, снова поднял голову. Я вышла в коридор, стараясь ступать бесшумно. Мать была на кухне. Она сидела за столом с чашкой остывшего чая, глядя в одну точку, о чём-то задумавшись. — Мам? — позвала я, входя в комнату. Она вздрогнула, поправила выбившуюся прядь волос и натянула дежурную улыбку, от которой меня всегда коробило. — Лина? Ты уже встала? Билли просила... — Билли ушла, — перебила я её. — Я хочу поговорить об отце. Лицо матери мгновенно окаменело. Это превращение происходило каждый раз, стоило мне произнести это слово. Она отвернулась к окну, делая вид, что её безумно интересует забор соседей. — Мы уже обсуждали это, Аделина. Я не хочу ворошить прошлое. Это было давно. — Сколько ему дали? — я сделала шаг вперед, прижимаясь ладонями к столешнице. — Скажи мне точный срок. — Я не помню, — бросила она сухо, стараясь закончить разговор. — Столько лет прошло, все даты перемешались. Какая разница, сколько? Он там, где должен быть. — Ты врешь, — мой голос сорвался на крик. — Ты всё помнишь! Ты помнишь каждый день, каждую минуту, потому что ты боишься его так же, как и я! Мать резко встала, опрокинув стул. Грохот дерева о пол прозвучал как выстрел в тишине дома. — Хватит! — закричала она, обернувшись ко мне с искаженным от ярости и боли лицом. — Ты травишь нам обоим жизнь своими расспросами! Он в тюрьме, он изолирован, он не может причинить нам вреда. Успокойся! — Он не изолирован! — я подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает истерика. — Он в моих снах, ясно? Я вижу его каждую ночь! Я вижу, как он открывает дверь, как он смотрит на нас, как он... — Это просто сны, Аделина! — она схватила меня за плечи, и её пальцы впились в кожу через тонкую ткань футболки. — Прекрати себя накручивать. Будь нормальной девушкой, пойди сделай уроки, встреться с друзьями. Зачем ты ищешь беду там, где её нет? — Чтобы быть готовой! — я вырвалась, оттолкнув её руки. — Когда он выйдет, ты будешь делать вид, что ничего не происходит, пока он не прикончит нас обеих. Ты же помнишь, за что его посадили? Ты помнишь тот суд? Ты была там! Мать замолчала. Её лицо стало пепельно-серым. Она знала. Мы обе знали. Отец не просто сидел «за что-то». Он сидел за то, что пытался стереть нас из своей реальности, когда его собственная начала рушиться. Я чувствовала его возвращение, даже если юридически до него оставались годы. Мы снова начали кричать друг на друга — старая, заезженная пластинка, в которой не было победителей. Я обвиняла её в трусости и слепоте, она меня — в безумии и нежелании жить настоящим. Спор закончился тем, что мать, всхлипнув, ушла в свою спальню и заперлась там, а я осталась стоять посреди кухни, тяжело дыша. В доме снова стало тихо. Гнетущая, давящая тишина. Я вернулась в свою комнату и легла на кровать, поджав ноги под себя. В голове крутились обрывки кошмаров: холодный блеск металла, тяжёлый взгляд отца, его голос, который шептал мне. Я бы хотела быть «нормальной». Но «Нормальность» — это роскошь, которой у нас не было. Когда ты живешь с осознанием того, что у тебя в семье монстр, а твой главный страх имеет имя, дату рождения и номер дела в реестре преступников, ты не можешь позволить себе просто «жить». Я не знаю что мне делать дальше. Я должна узнать когда он будет на свободе, Я хочу быть готова к этому. А если он и вправду не остановиться и придёт за нами? Нельзя сидеть сложа руки, надо всё разузнать. Я услышала как хлопнула входная дверь снизу. — Адди! Я дома! — голос Билли прозвучал звонко и радостно, наполняя дом жизнью. Я вытерла лицо, поправила волосы и нацепила свою самую убедительную улыбку. Когда Билли вошла в комнату с бумажным пакетом, из которого пахло свежей выпечкой, она выглядела такой беззаботной, что мне на мгновение стало завидно. Она подошла ко мне, обнимая за плечи, и я уткнулась носом в её свитер, вдыхая запах улицы. — Ты выглядишь бледной, — заметила она, отстраняясь и внимательно глядя мне в глаза. — Снова были сны? — Нет, — солгала я, чувствуя, как сердце предательски сжалось. — Просто... день был долгим. — Мы это исправим, — она подмигнула мне, доставая из пакета булочку с корицей. — Ешь. Завтра будет новый день, и он будет лучше, обещаю. Я взяла булочку, чувствуя её тепло. «Завтра», — подумала я, глядя на неё. Она верила в завтрашний день. А я верила в то, что должна выжить, когда наступит то самое «послезавтра». Я улыбнулась ей, еще раз назвав про себя врушкой.