Грани Судьбы: три девочки-кошечки

Они застали её на столе — рыжую, грязную, с голубыми глазами, расширенными от страха и голода. Девушка-кошка, замершая в позе на корточках, с куском тушёнки, торчащим изо рта, как трофей. Её ошейник без бирки болтался на шее, а сама она пахла мокрой шерстью, дождём и чем-то чужим — может, подвалом, может, улицей. Белла зашипела первая, преграждая путь к холодильнику: —Моя еда! — Твоя? Да ты наверняка миску опрокидываешь! — рыкнула рыжая, спрыгивая на пол, но тут же поджала хвост, когда Реджи шагнул вперёд. Белла бросила на тарелку презрительный взгляд, словно оценивая уровень угрозы, но её пальцы уже впились в его рукав. — Она пахнет помоями! — зашипела она, уши прижаты к голове, хотя сама ещё неделю назад валялась в пыли под диваном, охотясь на воображаемых мышей. Тори скалила зубы — маленькие, но острые, человеческие лишь по форме. — Стоп, стоп! Вы же не в подворотне, — он попытался придать голосу твёрдости, но сам слышал, как звучит неубедительно. — Ты... — он повернулся к рыжей, — как тебя звать? Девушка резко подняла взгляд, её хвост дёрнулся. Глаза, огромные и голубые, отражали свет лампы, как два кусочка льда. — Тори, — прошептала она, внезапно смутившись, и тут же её живот предательски заурчал снова. Реджи кивнул и двинулся к плите, где ещё тлела крупа в сковороде. Он наскреб ложкой последние комья гречки с тушёнкой — она уже остыло, но Тори не отрывала от тарелки взгляда, её пальцы дрожали, пока он протягивал ей еду. Она схватила её так жадно, что ложка звякнула о дно, а первые куски она ела почти не жуя, лишь прикрыв глаза на секунду, когда еда коснулась языка. Белла наблюдала с порога, её хвост хлестал по дверному косяку с каждым глотком рыжей. — Ты что, совсем идиот? — её голос звучал как скрип ножа по стеклу. — Это же бродяга! Она тебе всё обворует! Реджи, уже закрывавший окно от порывов дождя, лишь вздохнул, чувствуя, как капли оставляют холодные следы на его пальцах. — Она просто голодная, — пробормотал он, но Белла уже удалялась по коридору, её сарафан шуршал с преувеличенной театральностью, а хвост поднят как флаг. Когда Тори отстала от пустой тарелки, её голубые глаза стали мутными от усталости, а пальцы непроизвольно сжали край стола так, что побелели суставы. Реджи осторожно протянул руку, чтобы убрать тарелку, но его пальцы случайно коснулись её плеча — рыжая вздрогнула, как от удара током, и резко отпрянула, опрокинув стул. В свете кухонной лампы он увидел: ссадины вдоль её ключицы, свежие розовые полосы на бледной коже, будто её таскали за ошейник, который сейчас был без адресника. — Кто тебя… — он не успел договорить. Тори вдруг зашипела, её хвост стал вдвое толще, а голос сорвался в кошачий визг: «Не трогай! Не надо бить!» Она прижалась спиной к холодильнику, её голубые глаза мерили расстояние до окна — всё ещё приоткрытого, с каплями дождя на раме. Реджи замер, медленно поднимая руки ладонями вверх. — Я не буду, — прошептал он, и только тогда заметил, как её пальцы дрожат, обхватывая собственные локти — точь-в-точь как Белла в первые дни после превращения, когда она боялась собственного отражения. Ошейник болтался свободно, под ним виднелась красная полоса — след от слишком тугого ремешка. — Тебя выбросили? — спросил он тише, и Тори вдруг обмякла, её хвост упал как плеть. Первая слеза скатилась по её грязной щеке, оставив чистый след. — Я... я не хотела, — её голос надорвался, превратившись в кошачий писк. Она вдруг начала тереть лицо ладонями, словно пытаясь стереть не только слёзы, но и себя саму. — Они сказали что я разбила вазу, порвала диван... а потом просто выставили на лестницу. Её пальцы вцепились в собственные рыжие волосы. — Я не понимала, что нельзя! Она показала руки — на сгибах ладоней розоватые шрамы от царапин. — А на улице... те коты... — её голос сорвался в шёпот, и она бессильно махнула рукой в сторону окна. Реджи увидел, как её взгляд упал на оставленные следы грязных лап на полу — она вдруг осознала, что сделала то же самое здесь. Тори съёжилась, её хвост поджался между ног, а уши прижались так плотно, что почти исчезли в рыжих прядях. — Они дрались за каждую помойку, — прошептала она, обхватывая себя за живот, где под тонкой футболкой проступали рёбра. — Я думала... тут пахнет едой... — Её голубые глаза метнулись к двери, где исчезла Белла, и в них вспыхнул новый страх. — Она меня выгонит? Реджи опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и медленно протянул руку, как когда-то к испуганному котёнку во дворе. — Белла просто... требует к себе много внимания, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он чувствовал. Его пальцы коснулись её плеча, и на этот раз она не отпрянула — лишь вздрогнула, как от ветра. — Сначала тебя нужно отмыть. Пахнешь так себе. Тори нахмурилась, её рыжие брови почти сошлись в одну линию, а хвост дёрнулся. — Я не грязная! — прошипела она, но тут же сама потянула носом рукав своей футболки и сморщилась. Мысль о воде, очевидно, пугала её больше, чем голод — её пальцы вцепились в край стола, когда Реджи встал, чтобы набрать ванну. Вода в ванной булькала, пар поднимался к потолку, а Тори стояла на пороге, обхватив себя за плечи, её хвост нервно хлестал по дверному косяку. Реджи протянул ей свежее полотенце, но она не взяла — её пальцы дрожали, когда она потянула за рубашку. Одежда снялась с трудом, прилипая к грязным царапинам, а под ней оказалась кожа, покрытая розовыми полосами и синяками. Тори зажмурилась, её рыжие ресницы слиплись, когда она опустила ногу в воду и тут же дёрнула её обратно. — Горячо! — её голос сорвался в визг, а хвост вздыбился вдвое толще. Реджи добавил холодной воды, но её пальцы всё равно впились в край ванны, когда она наконец села, поджав колени к груди. Первая капля геля для душа коснулась её спины — и Тори вздрогнула так, будто её ударили, её голубые глаза округлились, а из груди вырвался звук, средний между мяуканьем и стоном. — Не надо… — она прошептала, но Реджи уже водил мочалкой по её плечам, и грязная пена потекла ручьями, оставляя за собой чистую кожу с веснушками, о которых она, вероятно, даже не подозревала. Она была хрупкой — не в том смысле, как Белла с её изящными руками и белой кожей, а как дикий котёнок, которого слишком долго не кормили: рёбра проступали под пальцами, когда он мыл её спину, а на локтях были ссадины. Реджи вдруг представил её через месяц — не эту дрожащую рыжую тень, а девочку с мягкими бёдрами, которые оставляли бы продавленность на диване, с грудью, которая пружинила бы под майкой при каждом шаге. Он отвёл взгляд от её худых плеч, чувствуя, как щеки горят — вода в ванне стала мутной от грязи, а его пальцы медленно вымыли каждую веснушку на её спине. Он налил шампунь Беллы себе в ладонь — тот самый, с ароматом персика, который она любила. Тори зашевелилась, когда пенящиеся капли коснулись её затылка, её пальцы впились в край ванны, но она не убежала. — Скоро будешь чисткенькая, — пробормотал он, втирая шампунь в её рыжие пряди, и вдруг почувствовал под пальцами что-то твёрдое — засохшую грязь, спутанные в колтуны волосы. Когда вода потекла чистой, он завернул её в полотенце — Тори дрожала, как птенец, выпавший из гнезда, её рыжий хвост оставил мокрый след на плитке. Она не сопротивлялась, когда он расчесал и высушил её волосы — они оказались длинными, до поясницы, и теперь, чистые, переливались медным блеском, прикрывая её худенькие бёдра. — Белла будет в ярости, — усмехнулся он, доставая из шкафа сарафан — тот самый красный, что Белла назвала «колхозным» на прошлой неделе. Тори застыла перед зеркалом в ванной, её голубые глаза расширились — она медленно повернулась, рассматривая своё отражение, как будто впервые за месяц увидела себя. Красная ткань скользила по её плечам, прикрывая ссадины на руках, а рыжие волосы падали на грудь мягкими волнами. Она вдруг улыбнулась — неловко, растягивая губы, как будто забыла, как это делается. — Как будто я… красивая, — прошептала она, трогая сарафан кончиками пальцев. Потом она внезапно развернулась и бросилась к Реджи, обхватив его за шею так резко, что он пошатнулся. Её нос упёрся ему в щёку. — Спасибо! — её голос прозвучал радостно, как будто она выиграла в лотерею, а не просто помылась. Тори прижалась щекой к его плечу, её рыжий хвост обвил его руку — горячий и нервный. Реджи машинально погладил её по голове, где уши уже подрагивали от удовольствия. Она заурчала — не тихо, как Белла, а громко, с перекатами, будто под капотом у неё завёлся трактор. Этот звук разнёсся по всей ванной, отражаясь от кафеля, и заставил его рассмеяться. — Ну и мотор, — пробормотал он, чувствуя, как вибрация передаётся через его ладонь. Но смех застрял в горле, когда он увидел Беллу в дверях. Она стояла, скрестив руки на груди, её жёлтые глаза сузились до щелочек, а хвост хлестал по воздуху с каждым вздохом Тори. Белла не просто смотрела — она пожирала их взглядом, будто они совершали преступление. Тори тут же отпрянула, её чистые рыжие волосы разлетелись по плечам, а голубые глаза расширились — она уловила этот запах ещё до того, как увидела Беллу: острый, как перец, запах кошачьей ревности. — Так вот ты какой, благодетель, — Белла выговорила слова медленно, будто их вкус был горьким. Её пальцы сжали дверную ручку так, что побелели суставы. — Ты её... вымыл. — Она произнесла это с отвращением, словно речь шла не о ванной, а о чём-то непоправимом. Её взгляд скользнул по красному сарафану — «мой сарафан» — и её ухо дёрнулось, когда Тори инстинктивно прикрыла руками свой живот. Реджи ощутил, как между ними натянулась незримая нить напряжения — Тори съёжилась, её хвост поджался между ног, а пальцы вцепились в его рукав, оставляя влажные следы. — Она переночует в гостиной, — сказал он твёрже, чем чувствовал, чувствуя, как Тори замерла за его спиной. — А завтра...— Он замолчал, вдруг осознав масштаб бюрократии: регистрация, справки из ветеринарного центра, возможно даже допрос от службы опеки. Его пальцы сами сжали телефон — на экране уже горел поиск «как оформить вторую ОП». Весь вечер Реджи провёл, склонившись над документами, доказывающими о его нормальном жилье, а также о том, что он не сумасшедший, желающий собрать гарем из кошко-девушек — в конце концов, он плюхнулся спать, но его кровать была пуста. Белла, демонстративно отвернувшись, заявила, что не собирается спать рядом с «предателем», и устроилась на диване, свернувшись клубочком в своём излюбленном углу. Глухой стук дождя по подоконнику и шепот ветра за стеклом нагоняли сон — Реджи почти провалился в забытье, когда дверь спальни тихо скрипнула. Через щель в темноте пробралась Тори, её голубые глаза светились, как два фонарика, а босые ступни почти не шумели по полу. Она стояла у кровати, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, рыжий хвост нервно дёргался за спиной — Реджи приподнялся на локте, и она мгновение колебалась, прежде чем резко прыгнула на кровать. Она устроилась рядом, свернувшись калачиком, как когда-то в кошачьей прошлой жизни — коленки подтянуты к груди, руки сжаты в кулачки под подбородком. В темноте её дыхание казалось тихим, прерывистым, будто она боялась, что её выгонят. Реджи потянулся, чтобы накрыть её краем одеяла, и Тори тут же вжалась в его бок, её холодные пальцы вцепились в его майку. — Ты дрожишь, — пробормотал он, чувствуя, как её хвост бессильно хлопает по простыне. Она не ответила, лишь глубже зарылась носом в его плечо, её рыжие волосы пахли шампунем Беллы — персиком и чем-то тёплым. Её коленки упёрлись ему в живот, и он вдруг осознал, насколько она маленькая — не просто худая, а хрупкая, как подросток, который ещё не дорос до своих рук и ног. Она заурчала снова, громче, когда он машинально положил руку ей на голову, и этот звук заполнил комнату, перекрывая шум дождя. Реджи почувствовал, как его уши нагреваются — это было слишком... интимно. Не по-кошачьи. По-человечьи.

***

Следующий день пролетел быстро, как сквозняк в открытом окне — Тори, закутанная в его свитер (слишком большой, свисающий до её колен), семенила за ним по коридорам ветеринарного центра, её голубые глаза расширялись при виде каждого нового врача. — Она здорова, учитывая обстоятельства, — сказала женщина в белом халате, размазывая мазь по её царапинам, а Тори зажмурилась и зашипела, когда та дотронулась до особенно глубокой ссадины на ребре. Врач подняла бровь, глядя на справку: «Бывшие владельцы утверждали, что она портила мебель...» Её взгляд скользнул по худым запястьям Тори, где розовые шрамы пересекались, как дорожки на карте. «Но мы подадим заявление». Оформление документов прошло без слов — Тори молчала, её рыжий хвост обвил ногу Реджи, когда они сидели в коридоре службы опеки, её пальцы нервно перебирали край его джинсов. Чиновник просматривал анализы, остановившись на одном пункте: «Девственная плева не повреждена». Реджи покраснел и резко отвернулся, но Тори даже не поняла, почему его лицо стало горячим — она лишь потянула носом воздух, улавливая запах кофе и бумаги, её голубые глаза следили за мухой на потолке. — Через год обязательный осмотр, — чиновник щёлкнул печатью, не глядя в их сторону. — Если повреждения будут — всех ОП изымем. На основании статьи 17-3. Понятно? — Его голос звучал, как скрип несмазанной двери. Реджи кивнул, сжимая справку так, что бумага смялась. Тори насторожилась, её уши дёрнулись — она не знала, что это значит, но его запах изменился.

***

Магазин одежды встретил их холодным воздухом кондиционера и запахом новых тканей. Тори замерла у входа, её голубые глаза расширились — стойки с платьями, майками, юбками казались ей чужим миром. Она потянулась к ближайшей вешалке, коснулась пальцами розового топа с бантиком и тут же отдёрнула руку, будто обожглась. «Можно... это?» — она прошептала, указывая на самую дешёвую футболку с котёнком. Реджи вдруг представил, как Белла выбрала бы тут самое дорогое кружевное платье, и сжал губы. — Бери всё, что хочешь, — сказал он, но Тори лишь настороженно покосилась на продавщицу. Она выбрала три сарафана — все тёплых оттенков, как осенние листья: кирпично-красный, тыквенно-оранжевый и жёлтый, как только что испечённый бисквит. Ничего блестящего, ничего обтягивающего — только свободные фасоны, которые можно натянуть через голову без помощи. В примерочной её пальцы дрожали, когда она застёгивала крючок на спине — она трижды проверяла, прежде чем осмелилась посмотреть в зеркало. — Я... красивая? — она повернулась к Реджи, и её голос звучал так, будто она спрашивала разрешения дышать. Реджи кивнул, не глядя на ценники. — Да, — сказал он, и это слово оказалось тяжелее, чем он ожидал — оно означало не просто согласие на покупку, а принятие всей той путаницы, которая теперь заполняла его квартиру: второй набор посуды,второе спальное место, второй ошейник с адресником. Тори замерла, её рыжий хвост взметнулся как флаг, а голубые глаза стали мокрыми — она вдруг прижала новую футболку к груди так, будто это была не ткань, а кусок её потерянного дома.

***

Такси пахло дезинфицирующим средством и чьей-то забытой жевательной резинкой. Водитель бросил короткий взгляд в зеркало, заметив рыжий хвост Тори, торчащий из-под свитера, но промолчал — только пальцы его сжали руль чуть крепче, когда она прижалась носом к стеклу, наблюдая за мелькающими огнями. Реджи чувствовал, как её коленки дрожат о его бедро, а холодные пальцы вцепляются в его рукав каждый раз, когда машина резко тормозила. — Ты раньше не ездила в машинах? — спросил он, и Тори лишь покачала головой, её уши прижались к голове при очередном повороте. Они ходили по магазину, Реджи выбирал продукты, а Тори везла тележку. Это было странно для кошки — обычно такое любили собаки, но её голубые глаза горели от гордости, когда она толкала тяжёлую конструкцию перед собой, стараясь не задевать полки. Её рыжий хвост нервно дёргался, когда пожилая женщина в пальто бросила на неё осуждающий взгляд, но Тори не зашипела — лишь глубже втянула голову в плечи, как бы стараясь стать меньше. Реджи заметил, как её пальцы сжимают ручку тележки до побеления костяшек, когда они проходили мимо стойки с консервами — теми самыми, какими кормили её бывшие хозяева, если она «хорошо себя вела». — Что любишь есть? — спросил он не глядя, перебирая упаковки с куриными грудками. Тори замерла, её уши дёрнулись, а голубые глаза расширились, будто её спросили о государственной тайне. Она облизала губы, словно боялась сказать что-то не то. — Говядину... — она прошептала сначала неуверенно, потом громче, когда увидела, что он не злится. — И курицу! А ещё... — её нос сморщился, когда она потянула воздух к овощному отделу, — огурцы. Хрустящие. — Она вдруг улыбнулась, показывая острые клыки, и тут же прикрыла рот ладонью, как бы стыдясь их. Реджи кивнул и набросал в тележку упаковки с мясом, специально выбирая те, где были мелко нарезанные кусочки — удобные для её пока ещё кошачьих привычек. Потом потянулся к полке с морепродуктами: банка креветок в желе (Беллина любимая) упала рядом с говядиной с характерным глухим стуком. Тори тут же насторожилась, её нос задрожал, уловив запах, но она лишь прижала губы в тонкую линию — понимая, чья это еда. — Ты тоже можешь взять, — он показал на полку с рыбными консервами класса премиум, где этикетки пестрели обещаниями «настоящего океанского лосося». Тори потянулась к банке с серебристой крышкой, но её пальцы замерли в сантиметре от неё. — Дорого... — она прошептала, отдергивая руку и тут же схватившись за край тележки, как будто её могли за это ударить. Её голубые глаза метнулись к ценнику. Реджи взял банку сам — она была действительно дорогой, почти как ужин в кафе, но он вспомнил анализы: дефицит омега-3, низкий гемоглобин. «Это не лакомство, а лечение,» — пробормотал он, бросая её в тележку рядом с креветками. Тори заворожённо смотрела, как банка катится к пакету с гречкой, её нос дрожал, улавливая сквозь жестяную стенку запах масла и рыбы. Она облизнула губы, но тут же прикусила их, будто боялась, что слюна выдаст её желание. Он представил, как будет объяснять Белле, почему теперь в холодильнике два вида дорогих консервов — её фирменные креветки и «эта дешёвка для рыжей». Его пальцы сжали ручку тележки. Кассовый аппарат щёлкнул, печатая длинный чек, а Тори стояла на цыпочках, её голубые глаза следили за каждой банкой, скатывающейся по ленте. Когда кассир протянула ей пакет, Тори вцепилась в него так, будто это был не еда, а пропуск обратно в человеческий мир. Хотя питомцы и стали почти людьми, их организм всё равно требовал особых элементов — таурина из мяса, омега-3 из рыбы, тех самых веществ, что раньше содержались в сухих гранулах. Реджи перебирал пакеты в машине, отмечая про себя: говяжья печень для зрения Тори, лосось для её шерсти, тот самый дорогой корм в жестяных банках, который теперь продавался в отделе «специального питания» рядом с детскими смесями. Странно было видеть этикетки с изображением улыбающихся кошко-девушек, рекламирующих «сбалансированный рацион для вашего питомца».