Путь, что возвращает домой

Амели с откровенным скепсисом разглядывала далёкие очертания Туманных гор. Только вчера она наконец узнала, как вообще называется этот проклятый хребет, через который им предстояло тащиться . Чем дольше она смотрела на эти серые вершины, тонущие в утреннем тумане, тем меньше ей нравилась идея подниматься туда. Слишком высоко, слишком холодно и слишком рано для подобных подвигов. К тому же её самочувствие в последние дни, после того самого первого приступа в палатке, оставляло желать лучшего. Бушующее внутри проклятие выматывало её сильнее, чем она готова была признавать вслух: ломота в теле, тяжесть в груди и мерзкая слабость накатывали приступами, превращая даже обычную дорогу в испытание. Одна лишь мысль о подъёме в горы отзывалась тяжёлой тревогой — она слишком хорошо понимала, что на высоте приступы станут только сильнее, острее и, возможно, кровавее, и это знание медленно подрывало её внутреннюю уверенность. И всё же по вечерам Леголас неизменно оказывался рядом — не навязчиво, скорее так, будто ему просто нечем было заняться. Он вообще частенько крутился неподалёку от неё, и от этого у Амели возникало тихое чувство неловкости: она не понимала, что именно ему от неё нужно. Иногда он, прежде чем сесть ближе, вежливо спрашивал разрешения и осторожно брал её за руку, как будто это было чем-то само собой разумеющимся. После этого он начинал тихо петь на эльфийском. Амели предполагала, что эта песня — что-то вроде заклинания, после которого проклятие на время отступало. Она очень плохо понимала, как вообще действует его эльфийская магия и даже не пыталась до конца в этом разобраться. Иногда ей начинало казаться, что вместе с голосом он словно отдаёт ей часть собственной жизненной силы — потому что после таких вечеров эльф сам выглядел куда бледнее обычного и заметно уставшим. Амели была ему за это искренне благодарна, при этом слишком хорошо понимая, что без этого ежедневного вечернего ритуала она, вероятнее всего, уже померла бы. Но, все же, сама ситуация оставалась для неё странной, до конца непонятной и от этого особенно неловкой. Ей было не по себе. Она не умела принимать такую заботу спокойно, без внутреннего напряжения, и каждый раз ловила себя на желании сделать вид, что ничего этого вовсе не происходит. Она чуть поёрзала на месте, плотнее укутавшись в плащ, и машинально подтянула к себе колени, глядя в сероватые утренние сумерки, где горы и долина вокруг ещё были наполовину растворены в тумане. Мысли снова соскользнули к предстоящему переходу через горы. Хуже всего было то, что вчерашние разговоры окончательно убедили Амели: никто в Братстве даже и не думал об акклиматизации. Они обсуждали припасы, маршрут, снег, ночные стоянки — всё что угодно, кроме того, как их организмы вообще переносят высоту. Будто горняшка — это не серьёзная проблема, а пустяк. Или же никто из них попросту ничего об этом не знал. Она раздражённо крутанула в руке металлическую походную кружку и одним движением выплеснула остатки остывшего кофе в мокрую траву. Капли брызнули на ботинки, но Амели этого даже не заметила. Амели скользнула взглядом по Арагорну, задумчиво потягивающему кофе из своей кружки — той самой, что она сунула ему в руки в очередной раз, проснувшись от мучительного, раздирающего лёгкие кровавого кашля и поняла, что уже не уснёт. Он стоял на страже, а Амели же, не выдержав гнетущей тишины и собственного беспокойства, просто решила составить ему компанию. Хотя она не раз пыталась донести до них , что каждую ночь накладывает на стоянку целый комплекс защитных заклинаний, мужчины предпочитали всё же выставлять дозор — хотя бы одного человека каждые три-четыре часа. Преимущество быть единственной девушкой в отряде открывалось с неожиданно интересной стороны : никто даже не пытался убедить её стоять в карауле. Ну и, конечно, Боромир до конца ей так и не доверял. Впрочем, его можно было понять — доверять человеку, которого нашли почти при смерти на обочине тропы, по которой они шли в столь опасное путешествие, действительно казалось сомнительной идеей. Особенно если этот человек обладал непонятным магическим потенциалом. Чуть улыбнувшись Страннику (она так и не поняла, почему его все так называли), Амели поднялась и, резко откинув полог палатки, шагнула внутрь. Там она сразу же начала методично перерывать вещи, с глухим раздражением открывая сундуки и походные шкафы. Металл звенел, дерево скрипело, ткань и снаряжение беспорядочно ложились на пол — она искала своё горное снаряжение и магловские лекарства, всё ещё надеясь, что Селин на этот раз действительно вернула их на привычные места. — Не может быть, чтобы я опять это потеряла… — пробормотала она, вытаскивая наружу ремни, карабины и свёрнутые куртки. — Где мои крепления? После последнего похода Селин занималась тем, что пыталась восстановить порядок в их вещах, и Амели очень надеялась, что зелья, лекарства и одежда окажутся именно там, где им и полагалось быть. Хотя надежда эта была, мягко говоря, излишне оптимистичной. Селин и порядок — вещи, которые редко существовали в одной реальности. Ещё со школьных времён, когда их впервые поселили в одну комнату общежития, она не могла поддерживать даже видимость организованности. К последнему курсу Амели уже просто привыкла молча раскладывать и свои вещи, и вещи Селин по их законным местам, не рассчитывая на чудо. Внутри палатки Братство разместилось кто где смог: кто-то устроился на диванах, кто-то — в креслах, кто-то на расстеленных плащах или подушках. Пространство было достаточно большим, чтобы не мешать друг другу, и потому утро всегда начиналось спокойно… Пока его покой грубым образом не был нарушен растущим раздражением Амели. С глухим стуком открывающихся сундуков, вытаскивались вещи, заполняя пространство палатки. Один за другим путники начали просыпаться, недовольно шевелясь, приподнимаясь на местах и пытаясь понять, что стало причиной такого раннего пробуждения. — Мифриловая моя… — протянул Гимли, приподнимаясь в кресле и щурясь в сторону чересчур активного источника шума. — Что за напасть такая с утра пораньше? — Всё в порядке, вам всё равно уже пора вставать, — сказала Амели, продолжая рыться в очередном сундуке. С победным возгласом она вытащила оттуда странное приспособление с шипами, непонятно к чему крепящееся. — Кроме того, из ваших вчерашних обсуждений я поняла, что подъём нам предстоит очень быстрый и тяжелый, поэтому выходить на вершину нужно как можно раньше. Возможно, вы этого не понимаете, но мы с вами не сможем переночевать на вершине горы — мы там просто замёрзнем. У нас нет ни подходящего снаряжения, ни нужной физической формы. Поэтому мы должны миновать перевал и спуститься достаточно низко, чтобы разбить лагерь на другой стороне и не замёрзнуть насмерть. — Звучит так, будто ты часто ходила в горы, — хриплым со сна голосом заметил Мерри. Волосы у него были всклочены даже сильнее обычного. Амели прищурилась, посмотрела на него, затем выдохнула и, выудив из блестящей оболочки белую пилюлю, закинула её себе в рот. После чего почти без паузы кинула ещё одну сонному хоббиту. — Держи, — сказала она. Он неловко поймал и с недоумением уставился на неё. — Это нужно принять, чтобы лучше себя чувствовать при подъёме. У меня есть подозрение, что, кроме Гэндальфа и Леголаса, все остальные будут чувствовать себя скверно из-за горной болезни. — Горной болезни? — переспросил Боромир, приподнимаясь на подушке. — Серьёзно? — искренне удивилась Амели. — Неужели вы вообще не знаете, что вас ждёт при подъёме? Вы точно хорошо подготовились к походу? У вас вообще принято ходить через перевалы? Разве люди не сталкиваются с головной болью, тошнотой, дезориентацией на большой высоте? Она обвела взглядом их всё ещё сонные, непонимающие лица и чуть заметно кивнула самой себе. Спор продолжать никто особенно не стал — слишком уж утро было ранним, а информация слишком неожиданной, чтобы разбирать её сразу. Хоббиты ещё какое-то время переглядывались, Боромир явно пытался осмыслить услышанное, а Гимли недовольно ворчал себе под нос, проверяя, не пропало ли что из его драгоценного снаряжения. Постепенно палатка наполнилась привычным движением: кто-то застёгивал ремни, кто-то проверял оружие, кто-то молча собирал разбросанные вещи, возвращая их в сумки и чехлы. Сонливость ещё держалась во взглядах и движениях, но дело уже вытесняло её, как рассвет — тень. Амели тем временем закончила свои поиски и, судя по удовлетворённому виду, всё-таки нашла то, что считала необходимым для перехода. Она скрылась в своей части палатки, а спустя несколько минут вернулась уже в странном плотном костюме и массивных ботинках с толстой подошвой. Костюм и ботинки отличались неестественно ярким розовым оттенком. В руках у неё были палки, а за спиной — незастёгнутый рюкзак, в который позже предстояло убрать палатку. Этот странный предмет заметно облегчал им жизнь в дороге: внутри всегда можно было переночевать в тепле, с водой и относительным комфортом, и с тех пор их отряд как будто перестал пахнуть усталостью затяжного похода. Воздух снаружи был холодным и влажным, туман всё ещё цеплялся за землю и редкие камни, словно неохотно отпуская ночь. Один за другим члены Братства выходили из палатки, подтягивая ремни, поправляя плащи и проверяя поклажу, на ходу дожёвывая наскоро приготовленный Сэмом завтрак. Кто-то сонно обменивался короткими репликами, кто-то просто молча приходил в себя, вглядываясь в сереющий утренний ландшафт. Вскоре стоянка осталась позади — вместе с теплом сна, утренним раздражением и слишком короткой передышкой перед дорогой, которая снова тянулась вверх, к перевалу. Через несколько первых часов подъёма стало ясно то, о чём предупреждала Амели. Те, кто принял по её совету лекарства и обзавёлся подходящими посохами — похожими на её собственные складные металлические палки — держались сравнительно неплохо. Их шаг оставался тяжёлым, но устойчивым, а дыхание — хоть и учащённым, но не рваным. Совсем иначе чувствовал себя Боромир. С каждой пройденной милей голова его наливалась тупой, давящей болью, будто невидимый обруч медленно сжимал виски. Мир становился то слишком ярким, то мутным, и в этом колебании он всё чаще терял ощущение твёрдой опоры под ногами. Он шёл уже не столько силой, сколько упрямством. Дышать становилось всё труднее. Воздух будто не доходил до груди до конца, и это вызывало раздражение, почти злость — на камни, на дорогу, и в первую очередь на собственную слабость. Есть он уже не мог: от одного вида еды подступала тошнота, и казалось, что любой кусок пищи немедленно вернётся обратно. Сквозь тяжёлую пелену усталости он невольно посмотрел в сторону единственного яркого пятна в их отряде. Амели. Она, как ни странно, уверенно настаивала, что такой цвет одежды — самый безопасный в горах: заметный для своих и хорошо различимый в плохую погоду. И это действительно имело смысл. Но для осторожного Боромира возникал другой, куда более тревожный вопрос — не станут ли они столь же заметной мишенью и для их врагов. И что из этого опаснее, он пока не мог решить. Внезапно Амели резко взмахнула своей странной палкой в его сторону. Воздух вокруг головы Боромира будто на мгновение сгустился. Давящая боль не исчезла, но отступила — словно её отодвинули на шаг назад, оставив между ней и ним тонкую, странную пустоту. Он резко вдохнул. И выпрямился слишком быстро. Сила, которой не было мгновение назад, вернулась внезапно — не ясность, но облегчение, от которого тело тут же ответило движением, опередив разум. Боромир шагнул вперёд. — Что ты со мной сделала?! — выкрикнул он хрипло. Рука уже легла на рукоять меча. Но прежде чем он успел вытащить клинок, перед ним оказался эльф. Спокойно, без угрозы, но так, что продолжение движения стало невозможным. Амели же не отступила. Она смотрела на Боромира спокойно, с лёгкой насмешкой — не злой, а скорее усталой. Сзади раздался голос Гэндальфа: — Ты уж точно не вскочил бы на ноги так резво в том состоянии, в каком находился всего мгновение назад. Он произнёс это ровно, почти буднично. Боромир на секунду застыл, не находя ответа. Гэндальф же медленно перевёл взгляд на Амели: — И всё же, я был бы не прочь услышать объяснение тому, что именно ты с ним сделала. Амели не стала ни оправдываться, ни спорить. Она только чуть крепче опёрлась на свою трекерную палку и заговорила — коротко, как человек, привыкший к точности: — На высоте воздух разреженный. Кислорода меньше. Мозг и мышцы получают его хуже. Она кивнула в сторону Боромира. — У него началась горная болезнь. Как и у Арагорна, Фродо и Сэма. Просто Боромиру хуже всего: головная боль, тошнота, слабость. Если идти так дальше, станет только хуже. Пауза повисла недолгой, но тяжёлой. — Я дала ему облегчение, — сказала она. — Не более чем сняла часть давления. Под водой они дают дыхание, здесь — просто делают воздух переносимым. Гэндальф слегка прищурился, и в уголке его губ мелькнула едва заметная улыбка — не насмешливая, скорее понимающая. Боромир всё ещё стоял напряжённый, не отпуская рукояти меча. Но теперь, впервые за всё время подъёма, он ясно ощутил странную перемену: дышать ему действительно стало легче. И именно это сбивало его с толку сильнее всего. Амели на мгновение замолчала, будто хотела добавить что-то ещё, но не стала. Она медленно опустила взгляд, и в следующий миг её плечи едва заметно дрогнули. Кашель вырвался резко — влажный, с хриплым, неприятным хлюпаньем. Она отступила на шаг, прикрыла рот очередным платком и, закашлявшись сильнее, опустилась на камни у обочины тропы. Несколько секунд она просто сидела, чуть наклонившись вперёд, переводя дыхание. Никто не заговорил сразу. Даже Боромир, всё ещё стиснутый внутренним напряжением, на мгновение забыл о своей ярости. Гэндальф первым перевёл взгляд на неё, и в его лице появилось более внимательное, почти настороженное выражение. — Похоже, тебе куда хуже, чем ты хочешь признать. — тихо заметил он. Амели коротко выдохнула, не поднимая головы. — Не сейчас об этом, — ответила она глухо и, лишь справившись с дыханием, подняла взгляд на остальных. — Через пару часов станет холоднее, — сказала она уже ровнее. — Резко. Температура пойдёт вниз быстрее, чем вы привыкли. Мужчины переглянулись. — С верхних склонов идёт резкое похолодание. Если мы будем идти так же, к вечеру поднимется буря и путь станет непроходимым. Она сделала паузу, словно подбирая точные, выверенные слова. — Нам нужно ускориться. Насколько это вообще возможно. Голос её оставался спокойным, но за этим спокойствием уже не было лёгкости — только ясное понимание пути, который им предстоит пройти. И, казалось, сама дорога до этой точки ещё покажется им благословением по сравнению с тем, что ждёт впереди. Гэндальф медленно поднялся на ноги, опираясь на посох. Он оглядел линию пути вверх, туда, где вершина горы терялась в бледной дымке. — Она права, — сказал он просто. — Горы здесь не прощают промедления. Леголас чуть прищурился, вглядываясь в даль. — Ветер меняется, — тихо добавил он. Боромир на мгновение задержал взгляд на Амели, затем резко отвёл его, словно не желая признавать ни её слабость, ни её правоту одновременно. И отряд, без лишних слов, начал собираться вновь — чуть быстрее, чем прежде, как будто сама гора незаметно подтолкнула их вперёд. На самом деле, они прошли гораздо меньше ожидаемого, когда воздух начал меняться. Сначала это было почти незаметно — словно горы просто выдохнули чуть холоднее, чем прежде. Но уже через несколько минут этот холод стал настойчивым, цепким, проникающим под одежду, в каждую щель между тканью и кожей. Солнце ещё стояло высоко, но его свет вдруг перестал согревать. — Слишком быстро… — прошептала Амели, борясь с одышкой и усталостью. Теперь она шла медленнее, чем раньше. Каждый шаг давался ей всё тяжелее, но она продолжала держать темп — упрямо, почти из последних сил, запрещая себе останавливаться. Леголас остановился, прислушиваясь. — Ветер с верхних склонов… — тихо произнёс он. — Он уже здесь. И почти сразу это стало очевидно всем. Сначала — тонкий, режущий поток воздуха между камнями. Потом — непрерывное движение ледяного ветра, не дававшее задержаться ни на миг. А затем пришёл холод. Не постепенный. Не мягкий. Настоящий. Пронизывающий до костей. Поднялся сильный штормовой ветер. Идти стало ещё труднее: порывы били прямо в лицо, сбивали шаг, толкали путников к краю тропы. Боромир шёл, стиснув зубы. Головная боль вернулась — теперь уже рваная, пульсирующая, отдающая в виски тяжёлыми ударами. К ней прибавился холод, словно медленно вытягивающий из тела последние силы. К началу следующего часа выбились из сил уже почти все — даже те, кто прежде держался лучше остальных. Холод отнимал силы беспощадно. Амели почти без остановки обновляла согревающие чары на спутниках, но теперь они держались не более четверти часа. И с каждым разом колдовство давалось ей всё тяжелее. Она никак не могла понять, в чём причина: в усталости ли, в собственном проклятии… или же в самой горе. Что-то здесь было неправильно. Погода испортилась слишком быстро. А временами ветер доносил до них странный, едва различимый голос — не слова, а лишь звук, то опускающийся почти до шёпота, то снова поднимающийся над завыванием бури. Амели всё сильнее подозревала, что эта буря не была естественной. Она подняла голову к идущему впереди Гэндальфу и, стараясь перекричать ветер, крикнула: — Гэндальф! Может ли кто-нибудь удерживать такую бурю чарами? Старик даже не обернулся сразу. — Может, — ответил он наконец мрачно. — И, боюсь, именно это и происходит уже несколько часов. Порыв ветра ударил сильнее прежнего, осыпав их колючим снегом. — Но мы выдержим, — добавил он твёрже. Амели с трудом перевела дыхание. — Хоббиты едва идут! Снег уже слишком глубокий. Скоро даже мы не сможем двигаться дальше. Разве нет другого пути через горы? Менее опасного? Гэндальф нахмурился. Другой путь был. Конечно был. Но сама мысль о нём вызывала у мага почти физическое нежелание произносить это вслух. Потому что путь тот вёл не через перевал. А под горой. И в ту тьму Гэндальф не имел совершенно никакого желания спускаться. Поэтому он упрямо продолжал вести отряд через перевал, даже несмотря на угрозу обморожения. Они не успели пройти и пары сотен шагов, когда гора вновь напомнила о себе. Только теперь по-настоящему. Сначала — короткий, сухой треск где-то выше линии их пути. Такой звук, будто камень раскололся, не выдержав собственного веса. Леголас мгновенно поднял руку. — Стойте. И в следующий миг камни пришли в движение. Сначала один — сорвался где-то высоко, едва различимый на фоне серого склона. Потом второй. Третий. А затем гора словно решила похоронить их под собой. Камни пошли вниз уже не поодиночке, а цепью — сначала редкой, затем всё более плотной. Они били по уступам, отскакивали, снова падали, набирая скорость и силу, и каждый удар о скалу отдавался глухим, тяжёлым звуком, от которого сжималось горло. — Вниз! — резко бросил Гэндальф. Отряд не разбежался — здесь некуда было бежать. Только прижаться к склону, к камню, стать как можно менее заметной частью самого ландшафта. Боромир инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая тех, кто оказался ближе к краю тропы, но тут же понял, что это бессмысленно. Здесь можно было только не попасть под удар. Камень ударил о выступ совсем рядом — с таким звуком, будто гора разозлилась. Ещё один камень пролетел над ними, срывая крошку скалы и оставляя за собой шлейф пыли. Кто-то пригнулся слишком поздно — и Гэндальф резко ударил посохом о землю. Воздух на мгновение дрогнул. И камень, который должен был ударить прямо в группу, будто изменил траекторию, с глухим грохотом уйдя в сторону и разбившись о нижний выступ. Но гора на этом не остановилась. Треск наверху стал громче. Кто-то крикнул предупреждение, но ветер тут же унес голос. Амели только успела поднять голову. Камень, не меньше доброго кузнечного горна, ударил в склон совсем рядом с тропой. Не прямо в неё — хуже. Удар пришёлся в край обледеневшего уступа, на котором она стояла. Камень под ногами лопнул. Мир исчез из-под неё мгновенно. Амели сорвалась вниз вместе с осыпью льда и мелких камней. Она инстинктивно попыталась развернуться, ударяя ледорубом в склон, но лёд оказался слишком жёстким, а угол — слишком крутым. Лезвие лишь высекло длинную искру. Её резко крутануло боком. Пальцы сорвались. Тело покатилось дальше. Снег и ледяная крошка забивались в глаза и рот, воздух выбило из груди первым же ударом о камень. Она ещё пыталась тормозить — вгоняла ледоруб снова и снова, но каждый раз металл только с визгом соскальзывал по промёрзшей поверхности. Слишком быстро. Склон уходил вниз всё круче. Где-то наверху закричали. Потом земля под ней вдруг исчезла. Не склон. Пустота. Трещина разверзлась прямо под осыпью — узкая сверху и совершенно чёрная в глубине. Амели успела увидеть только край льда, уходящий вниз отвесной стеной. А потом что-то резко дёрнуло её назад. Удар. Боль прострелила плечо. Она повисла над разломом, ударившись коленями о край трещины, и только спустя несколько оглушающих мгновений поняла, что не падает. Леголас лежал на животе поперёк склона, одной рукой вцепившись в выступ скалы, а другой — удерживая её за ремень разгрузки почти над самой пропастью. Снег под ним продолжал осыпаться вниз. Ещё немного — и их утянуло бы обоих. Эльф не сказал ни слова. Но в его лице исчезло всё привычное спокойствие. Каждая мышца была напряжена до предела. Амели попыталась зацепиться ледорубом за край, но пальцы плохо слушались после падения. Леголас резко перехватил её выше, за запястье. — Не вниз, — коротко бросил он. — Смотри на меня. Его голос прозвучал удивительно ровно — будто вокруг не выл ветер и не рушилась гора. Сверху уже спускались остальные. Боромир первым рухнул на колено у края трещины, вбивая сапоги в снег. — Держу! — рявкнул он, хватая Леголаса за плечо. Ещё мгновение — и склон снова дрогнул от нового удара камней где-то выше. Леголас рывком потянул Амели вверх. Она ударилась грудью о край льда, закашлялась, пытаясь вдохнуть, и вместе с Боромиром и эльфом буквально вывалилась обратно на тропу. Несколько секунд никто не двигался. Только ветер выл между скал. Амели лежала на снегу, тяжело дыша, с побелевшими пальцами, всё ещё судорожно сжимавшими ледоруб. А Леголас всё ещё не отпускал её руку, словно не до конца верил, что успел. Несколько секунд никто не двигался. Только ветер выл между скал, швыряя в лица ледяную крупу. Амели всё ещё тяжело дышала после падения. Пальцы её судорожно сжимали ледоруб, будто она до сих пор чувствовала под собой пустоту трещины. Леголас не сразу убрал руку с её запястья, и лишь убедившись, что она действительно удержалась на краю и не сорвётся снова, медленно отпустил её. Сверху вновь донёсся треск. На этот раз тише. Но никто уже не сомневался, что это значит. — Нужно уходить с открытого склона, — резко сказал Арагорн, оглядывая вершину. — Сейчас же. Отряд двинулся дальше почти сразу, не давая себе времени ни на отдых, ни на страх. Но гора словно почувствовала их спешку. Ветер стал ещё сильнее. Теперь он уже не просто бил в лицо — он толкал назад, заставляя вжиматься в склон и буквально вырывая воздух из груди. Снег становился глубже с каждым десятком шагов, скрывая камни и трещины под рыхлой белой коркой. Хоббиты начали отставать первыми. Фродо шёл молча, низко опустив голову, но дыхание его стало тяжёлым и прерывистым. Сэм почти не отходил от него, хотя и сам уже двигался через силу. Пиппин споткнулся в очередной раз и едва не остался лежать в снегу. Боромир одной рукой поднял его, а второй продолжал тащить Мерри вперёд. — Держись, — бросил он коротко, хотя сам уже тяжело дышал. Даже магия Амели больше не помогала так, как прежде. Согревающие чары распадались почти сразу, словно ветер сдирал их с одежды и кожи. Несколько раз она пыталась укрепить защиту, но каждый раз ощущала одно и то же: будто сама гора медленно перемалывает любое колдовство, не принадлежащее ей. И чем выше они поднимались, тем сильнее становилось это чувство. Гэндальф тоже это понимал. Она заметила это по тому, как часто он стал смотреть не вперёд, а вверх — в метель, на вершину, почти невидимую из за бури. Словно пытался услышать того, кто отвечал им оттуда. К вечеру снег стал почти непреодолимым. Боромир и Арагорн уже буквально прокладывали дорогу остальным, продавливая сугробы собственным весом. Хоббиты проваливались в снег почти по пояс, и движение группы становилось всё медленнее. А потом ветер внезапно принёс звук. Низкий. Протяжный. Не вой. Не треск скалы. Голос. Амели резко подняла голову. На одно короткое мгновение ей показалось, будто кто-то смеётся высоко в метели — глухо, издалека, почти сливаясь с ветром. Она увидела, как Гэндальф тоже замер. И этого оказалось достаточно. — Назад, — сказал он тихо. Никто не ответил. Старик медленно обернулся к отряду, и теперь голос его прозвучал уже твёрже: — Мы не пройдём через Карадрас. Слова повисли тяжело, как сама буря вокруг. Боромир нахмурился: — Мы почти дошли. — Нет, — устало ответил Арагорн. — Гора нас не пропустит. Ветер ударил снова — с такой силой, что снег сорвался со склонов длинными белыми шлейфами. Амели закрыла глаза на мгновение, пытаясь удержать очередное заклинание тепла. Чары рассыпались почти сразу. И тогда она впервые по-настоящему испугалась этой горы. Не холода. Не высоты. А того, что здесь было что-то, способное отвечать и противостоять ей. Спуск оказался тяжелее подъёма. Гора не желала отпускать их так же упрямо, как прежде не пускала наверх. Снег продолжал валить косыми, рваными полосами, ветер бил в спину, заставляя терять равновесие на каждом втором шаге. Камни под снегом стали почти неразличимы, и несколько раз кто-то из отряда едва не уходил вниз вместе с осыпью. Амели держалась всё хуже. Сначала это было почти незаметно — она просто стала реже говорить и чаще останавливаться, вгоняя ледоруб в склон перед особенно опасными участками. Потом начался кашель. Тяжёлый. Глубокий. Каждый приступ будто выворачивал её изнутри. Несколько раз ей приходилось останавливаться прямо посреди тропы, отворачиваясь от остальных и прижимая ко рту платок, пока тело содрогалось от хриплого, влажного кашля. После одного из таких приступов она не сразу смогла выпрямиться. Леголас молча придержал её за локоть, не давая снова потерять равновесие на скользком склоне. Амели раздражённо попыталась отстраниться, но сил на настоящий спор у неё уже не осталось. К темноте стало ясно: дальше идти сегодня нельзя. Они нашли относительно защищённый уступ между скалами, где ветер хотя бы не бил напрямую. — Здесь, — коротко сказал Арагорн. Отряд начал устраивать привал почти молча, слишком вымотанный для разговоров. Амели опустилась на колени возле скалы и дрожащими пальцами начала разворачивать свою палатку. Ткань выглядела слишком маленькой для настоящего укрытия, и несколько человек уже привычно ждали, когда палатка развернется и они наконец смогут согреться внутри, восстановив силы. Но этого не произошло. Воздух вокруг палатки дрогнул. Один раз. Потом ещё. Словно невидимая сила пыталась раскрыться — и не могла удержать собственную форму. Амели нахмурилась. Она провела палочкой над тканью, повторяя чары расширения пространства. Ничего. Лишь короткая голубоватая вспышка — и та мгновенно рассыпалась в воздухе. Она попробовала снова. На этот раз жёстче, с заметным усилием. Но магия сорвалась ещё быстрее. Несколько секунд стояла тишина. — Что случилось? — осторожно спросил Сэм. Амели медленно убрала руку, повернув озадаченное лицо к нему. — Пространственные чары не держатся, — тихо сказала она. — Здесь слишком нестабильный магический фон. Гэндальф внимательно посмотрел на неё. — Из-за горы? Она помедлив, кивнула. — Не только. Но гора явно мешает. Гэндальф медленно опустился на камень у края стоянки. Некоторое время он молчал, глядя в снежную темноту впереди. Потом произнёс: — Есть другой путь. Отряд сразу затих. — Под горами, — продолжил он. — Через древние чертоги гномов. Через Морию. Гимли резко поднял голову. — Морию? — в его голосе прозвучало почти облегчение. — Тогда нам нечего бояться! Балин примет нас с честью. Впервые за весь день в его лице мелькнула настоящая надежда. — Если мы доберёмся до чертогов моего родича, у нас будут огонь, еда и крепкие стены. Гэндальф не ответил сразу. И именно это молчание заставило Арагорна нахмуриться. — Ты не хочешь идти туда, — тихо сказал он. Старик медленно поднял взгляд. Свет костра отражался в его глазах тускло и тревожно. — Нет, — ответил он наконец. — Не хочу. Гимли непонимающе нахмурился. — Но почему? Мория — великий город моего народа! — Была, — негромко поправил Арагорн. Гном резко повернулся к нему, но Гэндальф поднял руку, останавливая спор прежде, чем он начался. — Я не знаю, что сейчас осталось в тех залах, — сказал маг устало. — И это тревожит меня больше всего. Ветер снова пронёсся над уступом. Амели сидела чуть в стороне, закутавшись в тёплое одеяло, которое ей с трудом удалось вытащить из рюкзака. Пространственные чары работали здесь настолько плохо, что сам факт, что содержимое ещё не высыпалось наружу беспорядочной грудой, казался почти чудом. Когда она открыла рюкзак, пространство внутри дёрнулось так же болезненно и нестабильно, как палатка несколькими минутами раньше. На короткое мгновение Амели даже испугалась, что чары окончательно сорвутся прямо у неё в руках, и тогда половина вещей просто исчезнет где-то между слоями пространства — или, что ещё хуже, обрушится наружу разом. Но магия почему-то держалась. Плохо. На пределе. Словно сама не понимала, почему ещё не распалась. Ей всё же удалось вытащить немного еды и одно из тёплых одеял, хотя даже это потребовало неожиданно много сил. И именно это тревожило Амели сильнее всего. Магия здесь не исчезала полностью. Она словно ломалась выборочно. Искажалась. Решала сама, чему позволить работать, а чему — нет. Она не знала, что такое Мория. Но по голосу Гэндальфа понимала одно: что бы ни скрывалось под горой, сам Гэндальф боялся этого куда сильнее, чем бури Карадраса. Ночь пришла резко. Сумерки здесь не задерживались: их просто выдувало ветром с уступов, оставляя после себя сразу тьму, в которой снег становился не белым, а серым, почти чёрным. Расщелина в скале, которую они нашли — место, где камень расходился на два неровных крыла, создавая естественный карман, защищённый от прямого ветра. Снаружи буря продолжала рвать склон, но внутри воздух хотя бы не срывал человека с ног. Однако это не было укрытием в привычном смысле. Это была ловушка холода, которая лишь замедляла смерть. — Сядьте ближе друг к другу. Плотно, без зазоров между людьми, — устало сказала Амели. Она не стала объяснять. Здесь объяснения были лишними. Хоббитов посадили в самую середину, туда, где меньше всего тянуло сквозняком. Сэм почти силой усадил Фродо, прижимая его к камню и к собственному плечу. Пиппина и Мерри посадили по бокам, так, чтобы они не соприкасались напрямую со снегом. Арагорн и Боромир сели с внешней стороны — как живые стены, закрывающие группу от ветра. Это было не благородство и не стратегия, а простая необходимость: тепло терялось быстрее всего по краям. Леголас остался чуть выше по склону расщелины, контролируя подходы, но и он постепенно спустился ниже, когда стало ясно, что здесь не будет ни атаки, ни спасения — только ночь. Амели же действовала. Она заставила их снять мокрые верхние слои одежды там, где это было возможно, и заменить их на сухие вещи ближе к телу. Где сухих не было — просто перекладывать ткань слоями, уменьшая контакт с холодным воздухом. Плащи и одеяла шли внахлёст, перекрывая щели: не пытаясь создать тепло, а удерживая уже имеющееся. — Не двигаться без необходимости, — тихо сказала она. — Движение сейчас — это потеря тепла. Они сидели плотным кругом, плечо к плечу, колено к колену, почти не оставляя воздуха между собой. Это было единственное “укрытие”, которое они могли себе позволить. Амели знала, что это не идеальный способ. Но он работал. Хотя бы некоторое время. Она сама устроилась ближе к каменной стене, спиной к ней, чтобы уменьшить потери тепла с одной стороны. Ледоруб она воткнула рядом — не как опору, а как привычку держать инструмент под рукой даже в бессмысленности положения. Гэндальф молча наблюдал за этим устройством лагеря. — Ты делала это раньше, — заметил он негромко. Амели кивнула, не открывая глаз. — В более безопасных местах. Снаружи ветер продолжал бить в скалу, но внутри расщелины он превращался в низкий, глухой гул. И даже этот гул постепенно становился фоном, на котором усталость начинала брать своё. Ночь тянулась медленно и вязко, как будто сама высота не позволяла времени идти быстрее. В какой-то момент разговоры прекратились совсем — не потому что было решено молчать, а потому что на это уже не оставалось сил. Люди просто держались. Плотно, плечом к плечу, почти не двигаясь. Любое лишнее движение отнимало тепло, а тепло здесь было важнее сна. Амели несколько раз теряла нить происходящего — проваливалась в короткие, рваные состояния полусна, из которых её каждый раз выдёргивал либо собственный кашель, либо холод, пробирающийся глубже под одежду. Она понимала, что это не сон в привычном смысле. Это была просто пауза между моментами, когда тело ещё не решилось замёрзнуть окончательно. Гэндальф бодрствовал всю ночь. Леголас тоже почти не менял положения. Арагорн время от времени тихо проверял, не отключился ли кто из хоббитов окончательно. К утру ветер не исчез. Но стал чуть менее плотным — не слабее, а просто менее яростным, будто буря на мгновение выдохлась. И этого оказалось достаточно. Никто не говорил о сне. Никто не говорил о ночи. Просто один за другим начали подниматься. Сначала медленно, с деревянной осторожностью, проверяя, слушаются ли ноги. Потом быстрее — потому что оставаться на месте становилось опаснее, чем движение. Свет был ещё серым, неуверенным, разлитым между камнями и снегом. Гэндальф поднялся последним из сидевших. Он оглядел отряд коротко, без слов. И только тогда произнёс: — Идём. И они пошли. Сквозь остаток ночи, который ещё не стал утром. К перевалу — и к Мории.