Неспортивное поведение

      Утро в паддоке Сильверстоуна пахло дизельным топливом, мокрым асфальтом и спешкой. Гран-при официально завершился, и теперь гоночный городок напоминал гигантский конструктор, который разбирали тысячи рук. Огромные фуры команд уже выстраивались в очередь на выезд, механики в серых комбинезонах перебрасывались короткими фразами, пакуя последние ящики с запчастями.              Шарль Леклер шел сквозь эту суету, и каждый его шаг отдавался глухой болью в висках. Он намеренно опустил козырек своей красной кепки пониже, надеясь, что тень скроет его лицо, но это не помогало. Он чувствовал себя абсолютно голым.              Его воротник был слегка отогнут – именно так, как «посоветовал» Макс. Яркое, багровое пятно на бледной коже шеи горело, словно клеймо. Оно пульсировало в такт сердцебиению, напоминая о каждом вдохе, каждом стоне и каждом слове, сказанном в полумраке моторхоума Red Bull.              – Эй, Шарль! Отличная гонка вчера! – крикнул кто-то из механиков Williams, проходя мимо.              Шарль коротко кивнул, не поднимая глаз. Ему казалось, что все – абсолютно все – смотрят не на него, а на эту метку. Что каждый человек в паддоке знает, откуда она взялась и, что самое страшное, зачем.              В голове эхом отдавался голос Макса: «Чтобы твой друг Пьер был доволен».              Эта фраза разъедала его изнутри, как кислота. Весь путь от моторхоума Red Bull до гостевого домика Ferrari превратился в «путь позора». Шарль ожидал триумфа. Он ожидал, что, когда он наконец «соблазнит» Ферстаппена, он почувствует себя королем ситуации. Но реальность ударила его под дых: он не был охотником. Он был лабораторной мышью, за которой наблюдали с самого начала.              У входа в моторхоум Ferrari его уже ждали.              Пьер Гасли прислонился к стене, скрестив руки на груди и нетерпеливо постукивая кроссовком по асфальту. В руках он держал телефон, и судя по его сияющему лицу, он уже раз десять пересмотрел то самое селфи, которое Шарль отправил ему полчаса назад.              Увидев Шарля, Пьер буквально оттолкнулся от стены и бросился навстречу.              – О-о-о! – протянул он на весь паддок, заставляя нескольких журналистов, стоявших неподалеку, обернуться. – Глядите-ка, кто вернулся из вражеского логова! Принц Монако собственной персоной!              – Заткнись, Пьер, – прошипел Шарль, пытаясь пройти мимо него.              Но Гасли было не остановить. Он преградил дорогу другу, бесцеремонно схватил его за плечо и дернул воротник футболки еще ниже, чтобы рассмотреть улитку.              – Боже мой, Леклер… – Пьер присвистнул, и в его глазах заплясали чертики. – Я, конечно, знал, что Ферстаппен агрессивен на трассе, но чтобы настолько? Он что, пытался тебя съесть? Или он так помечает свои трофеи?              – Отвали, – Шарль резко сбросил руку друга, его голос дрожал от сдерживаемого гнева.              – Эй, эй, полегче! – Пьер примирительно поднял ладони, но улыбка не сходила с его лица. – Ты чего такой кислый? Ты выиграл! Ты сделал это! Сто тысяч долларов, Шарль! Сто тысяч! Я уже готов признать поражение. Честно говоря, я до последнего сомневался, что ты сможешь его «расколоть». Но это… – он снова указал на шею Шарля, – это неоспоримая улика. Это чистая победа.              Победа.              Слово прозвучало как издевательство. Шарль посмотрел на Пьера – на его веселое, беззаботное лицо, на его азарт, на то, как легко он распоряжался этой ситуацией. Для Пьера это всё еще была игра. Забавная история, которую они будут вспоминать за бокалом вина через десять лет.              Но для Шарля в этот момент всё изменилось.              Он вспомнил тяжесть тела Макса. Вспомнил его взгляд – не насмешливый, а пугающе серьезный в моменты близости. И вспомнил ту ледяную правду: Макс знал про спор.              – Тебе весело? – тихо спросил Шарль. Его голос был холодным, как лед в Альпах.              – Ну еще бы! – Пьер хохотнул, не замечая перемены в состоянии друга. – Ты представляешь лицо Хорнера, если он узнает? А Тото? Боже, Шарль, ты легенда! Мы должны это отпраздновать. Я знаю один отличный ресторан в Лондоне, мы…              – Пьер, заткнись, – повторил Шарль, на этот раз громче.              – Да ладно тебе, не скромничай! Ты соблазнил самого непробиваемого парня в пелотоне ради пари. Это самый крутой блеф в истории Формулы-1. Ты получил деньги, ты получил… кхм, удовольствие, я полагаю…              – Ты действительно думаешь, что это смешно? – Шарль сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Гасли. Его глаза потемнели, в них плескалась горечь, которую Пьер наконец-то заметил.              Улыбка Гасли медленно сползла.              – Шарль? Ты чего? Мы же договаривались…              – Мы договаривались на игру, Пьер! – сорвался Шарль. – Но ты хоть на секунду задумывался, как это выглядит со стороны? Ты хоть понимаешь, что он знал?              Пьер нахмурился, его брови поползли вверх.              – В смысле – знал? Кто знал? Макс?              – Да, Макс! – Шарль почти кричал, игнорируя любопытные взгляды прохожих. – Он знал про спор почти с самого начала! Он слышал ваш с Юки разговор в каком-то туалете. Слышал каждое слово про чертов костюм банана и деньги!              Пьер застыл. Его рот смешно приоткрылся.              – Оу… – только и смог выдавить он. – Неловко вышло.              – «Неловко»?! – Шарль горько рассмеялся, и этот смех был больше похож на хрип. – Пьер, мне тошно. Я шел туда, думая, что я контролирую ситуацию. Думая, что я… я не знаю, что я делаю что-то дерзкое. А оказалось, что он просто позволил мне поиграть в эту игру, потому что ему было скучно. Или потому что он хотел посмотреть, как низко я паду за твои деньги.              Шарль прислонился спиной к прохладному пластику моторхоума и закрыл глаза. Перед глазами стояла ухмылка Макса в зеркале.              – Я чувствую себя дешево, Пьер, – прошептал он, и его голос надломился. – Будто я продал себя. Не просто за деньги, а за возможность не выглядеть неудачником в твоих глазах. И знаешь, что самое паршивое? Ему не пришлось меня заставлять. Я сам прыгнул к нему в постель.              Пьер молчал. Вся его веселость испарилась, сменившись чувством вины. Он подошел ближе, на этот раз осторожно, и положил руку на плечо Шарля.              – Шарль, я… я не знал, что он в курсе. Извини. Это действительно… паршиво.              – Уйди, – Шарль сбросил его руку, не открывая глаз.              – Слушай, забудь про деньги. К черту пари. Давай просто…              – Я сказал: уйди! – Шарль открыл глаза, и в них блеснули слезы ярости. – Я не хочу слышать про пари. Не хочу слышать про деньги. И я не хочу видеть твое лицо сегодня. Просто оставь меня в покое.              Пьер постоял еще секунду, открыл рот, чтобы что-то возразить, но, увидев выражение лица друга, передумал. Он только тяжело вздохнул и медленно пошел прочь в сторону боксов Alpine.              Шарль остался один.              Мимо пробежал пресс-атташе Ferrari с кипой бумаг, бросив на ходу: «Шарль, через пять минут выезд в аэропорт, не опаздай!».              Леклер не ответил. Он поднял руку и снова коснулся засоса. Кожа под пальцами была воспаленной.              Он выиграл. На его банковском счету скоро станет на сто тысяч больше. Пьер признал поражение.              Но глядя на свое отражение в стеклянной двери моторхоума – на эту яркую метку, на растрепанные волосы и пустые глаза – Шарль понимал, что это самое сокрушительное поражение в его жизни.              Он хотел победить Макса Ферстаппена. Но в итоге Макс не просто победил его на трассе – он забрал у него остатки самоуважения, оставив взамен лишь багровый след на шее и ледяное осознание того, что «золотой мальчик» Ferrari оказался всего лишь развлечением для скучающего чемпиона.              Шарль поправил кепку, скрывая глаза, и пошел к парковке. Ему нужно было улететь из этой страны. Улететь от этого паддока. И, самое главное, улететь от самого себя.              Но он знал, что как бы далеко он ни улетел, метка на шее сойдет через неделю, а чувство, что он проиграл что-то гораздо более важное, чем спор, останется с ним навсегда.       

***

      Небо над Сильверстоуном, еще вчера казавшееся бесконечным и праздничным, окончательно затянуло серым свинцом. Мелкая, колючая изморось осела на лобовом стекле арендованного внедорожника, в котором Шарль сидел уже добрых двадцать минут.              Он знал, что частный джет Макса стоит на той же взлетной полосе, чуть поодаль от борта Ferrari. Это был идеальный – и, возможно, единственный – момент, чтобы поговорить без лишних ушей. Пьер и его команда уже уехали, забрав с собой тяжелую атмосферу их ссоры, но в душе Шарля остался липкий осадок. Ему нужно было смыть это чувство «дешевизны», и единственный человек, который мог это сделать, сейчас грузил вещи в свой самолет.              Шарль коснулся шеи. Пластырь телесного цвета, который он наклеил в туалете терминала, казался тяжелым, как кусок свинца. Он вышел из машины, вдыхая влажный, пропитанный керосином воздух.              Макс стоял у трапа, разговаривая со своим тренером. Его поза была расслабленной, но в то же время в ней чувствовалась та стальная дисциплина, которая делала его непобедимым. Когда он заметил приближающегося Шарля, его лицо не изменилось ни на йоту. Он лишь коротко кивнул тренеру, отпуская его, и развернулся навстречу монегаску.              – Решил лично поблагодарить за «траектории» перед вылетом? – голос Макса был ровным, лишенным той ночной хрипотцы, которая до сих пор отдавалась дрожью в позвоночнике Шарля.              Шарль остановился в паре метров. Ему было холодно, несмотря на теплую куртку.              – Макс, – начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я хотел поговорить. О том, что… о том, что ты сказал утром. О споре.              Макс выгнул бровь, засовывая руки в карманы куртки. Его взгляд был сосредоточенным и холодным, как визор шлема перед стартом.              – А что тут обсуждать? Я помог тебе выиграть кругленькую сумму. Пьер, судя по твоему лицу, уже в курсе. Ты должен быть доволен, Шарль. Ты провел отличный уик-энд: подиум в гонке и джекпот в личной жизни.              – Перестань, – выдохнул Шарль, делая шаг ближе. – Ты же понимаешь, что дело уже не в этом. Да, спор был. Глупый, идиотский спор, который мы затеяли по пьяни в Монако. Но вчера… ночью… разве ты не чувствовал? Это не было игрой для меня.              Шарль смотрел прямо в глаза Макса, надеясь увидеть там хоть искру того пламени, которое сжигало их обоих несколько часов назад. Он надеялся на продолжение. На то, что Макс скажет: «Прилетай ко мне в Монако в четверг». Или хотя бы: «Это было важно».              Но лицо Макса оставалось непроницаемой маской.              – Что именно я должен был чувствовать? – безразлично спросил голландец. – Ты очень старался, Шарль. Я оценил твою самоотдачу. Ты даже почти заставил меня поверить, что тебе действительно интересно, что я думаю о твоих коленях. Но давай будем честными: ты пришел в мой моторхоум за доказательствами. И я их тебе дал.              Слова Макса резали без ножа. Шарль почувствовал, как к горлу подступает ком.              – Это неправда. Я пришел, потому что… потому что не мог больше сопротивляться. Ты знал про спор, и ты мог просто выставить меня за дверь. Ты мог высмеять меня при всех. Но ты… – голос Шарля надломился. – Ты был таким нежным, Макс. И таким… настоящим. Не говори мне, что ты тоже просто играл.              Макс на мгновение отвел взгляд в сторону взлетной полосы, где вдалеке поднимался в воздух другой самолет. На его скулах заиграли желваки. Внутри него в этот момент бушевал шторм, о котором Шарль даже не догадывался.              Каждое слово Леклера о «настоящем» жгло Макса, как раскаленное железо. Ферстаппен ненавидел чувствовать себя уязвимым. Он ненавидел саму мысль о том, что его могли «использовать» как инструмент для выигрыша пари. В его мире всё было прозрачно: есть победа и есть поражение. И признать, что он влюбился в человека, который просто выполнял квест от Пьера Гасли, было для него равносильно самому позорному сходу с дистанции.              Он снова посмотрел на Шарля. Холодно. Высокомерно.              – Послушай, Леклер, – Макс сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, но на этот раз это не было приглашением к близости. Это была угроза. – Мы взрослые люди. Давай не будем разыгрывать здесь драму для Netflix. Ты получил то, что хотел для своего спора. Я получил прекрасную ночь с красивым парнем. Мы в расчете.              Шарль застыл, словно его облили ледяной водой прямо из шланга.              – В расчете? – переспросил он шепотом.              – Именно, – кивнул Макс, его голос был сухим и деловым. – Транзакция завершена. Ты выиграл свои сто тысяч, я получил свое удовольствие. На этом всё. Теперь мы возвращаемся в привычный режим. В четверг увидимся в Венгрии. На трассе мы снова соперники. В паддоке – коллеги. Никаких «траекторий», никаких сообщений в WhatsApp по ночам. Ты же не хочешь, чтобы я подумал, будто ты влюбился? Это было бы совсем не профессионально.              Он выдавил из себя короткую, злую усмешку, которая не затронула его глаз.              Шарль почувствовал, как в груди что-то с треском лопнуло. Это была не просто обида. Это было унижение, во сто крат более сильное, чем то, что он испытал утром перед Пьером. Макс не просто признал существование спора – он использовал его как щит, чтобы полностью отгородиться от Шарля. Он обесценил всё, что между ними было, превратив близость в «транзакцию».              – Значит, это всё? – спросил Шарль, едва сдерживая слезы, жгущие глаза. – Просто сделка?              – Ты сам установил правила, когда согласился на пари, – отрезал Макс. – Я просто довел гонку до финиша.              Он развернулся и начал подниматься по трапу. У самой двери он на секунду замер, не оборачиваясь. Его рука сжала поручень так сильно, что побелели костяшки. Ему хотелось развернуться, схватить Шарля за куртку, притянуть к себе и сказать, что всё это ложь. Сказать, что он сходит с ума от ревности к этому чертовому спору, что он хочет быть с ним без всяких условий.              Но гордость – та самая гордость чемпиона, которая не позволяла ему сдаваться даже в безнадежных ситуациях – пересилила. Он не мог позволить Шарлю увидеть, как сильно он ранен. Если Леклер пришел к нему ради денег, то пусть уходит с ними. Максу не нужна была жалость.              – Удачного полета, Шарль, – бросил он через плечо, не оглядываясь. – И не забудь потратить деньги на что-нибудь стоящее.              Дверь самолета закрылась с тяжелым, герметичным звуком.              Шарль остался стоять на бетонке. Дождь усилился, стекая по его лицу, смешиваясь со слезами, которые он больше не пытался сдерживать. Он смотрел, как двигатели джета Макса начинают вращаться, испуская сизый дым.              Ему казалось, что он стоит в эпицентре взрыва.              Он выиграл спор. Он доказал Пьеру свою «состоятельность». Он получил ту самую метку на шее, которая должна была стать его трофеем. Но сейчас, глядя на то, как самолет Макса выруливает на взлетную полосу, Шарль понимал, что он не просто проиграл. Он уничтожил единственную вещь, которая за последние годы заставила его сердце биться не ради скорости, а ради человека.              «Мы в расчете», – эхом звучало в его голове.              Шарль медленно поплелся к своей машине. Его знобило. Он сорвал пластырь с шеи и бросил его в лужу. Яркий засос подставился под холодные капли дождя.              Он чувствовал себя использованным. Но самое страшное было то, что он сам дал Максу в руки это оружие. Он сам создал эту ситуацию, где правда и ложь переплелись так тесно, что теперь даже самая искренняя любовь выглядела как искусная манипуляция.              Сев в машину, Шарль уткнулся лбом в руль. Его телефон завибрировал на соседнем сиденье. Уведомление из банковского приложения:              «Входящий перевод. Отправитель: Pierre Gasly.       Комментарий: Ты чертов гений, Шарли! Наслаждайся победой».              Шарль швырнул телефон на заднее сиденье.              Победа пахла дешевым керосином и горечью. И впервые в жизни Шарль Леклер всей душой ненавидел тот факт, что он первым пересек финишную черту.       

***

      Зал ожидания для частных рейсов в аэропорту Лутон обычно напоминал Шарлю тихую гавань. Здесь пахло дорогим парфюмом, свежесваренным кофе и той особенной, стерильной роскошью, которая призвана умиротворять уставших путешественников. Но сегодня этот покой казался Шарлю издевательством.              Он забился в самый дальний угол лаунж-зоны Ferrari, выбрав кресло, повернутое спиной к панорамному окну. Дождь снаружи превратился в настоящий ливень, и капли, барабанящие по стеклу, казались ему тысячью мелких упреков. Шарль натянул капюшон худи почти до самого носа, а воротник застегнул так высоко, насколько позволяла молния. Под тканью всё еще горело клеймо, оставленное Максом — физическое напоминание о триумфе, который обернулся прахом.              Его телефон, брошенный на столик, периодически вибрировал от уведомлений. Пьер. Опять Пьер. Гасли, вероятно, чувствовал себя виноватым или, наоборот, хотел продолжить обсуждение «победы». Шарль не хотел знать. Ему хотелось исчезнуть, раствориться в мягкой обивке кресла и прийти в себя где-нибудь через месяц, желательно на другой планете.              – Если ты пытаешься слиться с интерьером, то выбрал не тот цвет. Красный на бежевом – это как флаг на трассе, Шарли. Его невозможно игнорировать.              Голос был спокойным, чуть хрипловатым и слишком знакомым. Шарль вздрогнул и медленно поднял голову.              Карлос Сайнс стоял перед ним, держа в руках два бумажных стаканчика с кофе. На его лице не было обычной жизнерадостной улыбки «Smooth Operator». Он выглядел уставшим после сложной гонки, но его карие глаза смотрели на напарника с пугающей проницательностью.              – Карлос, – выдавил Шарль, пытаясь придать голосу хотя бы подобие нормальности. – Я просто… задумался.              Сайнс не спеша опустился в соседнее кресло и поставил один стаканчик перед Шарлем.              – Задумался так глубоко уже давно, и, наверное, поэтому Пьер в боксах выглядел так, будто только что сбил щенка. Ты сидишь здесь, как привидение, – Карлос отхлебнул свой напиток. – Рассказывай. И не пытайся скормить мне чушь про «плохой баланс машины» или «усталость». Я видел тебя после худших гонок в карьере, и ты никогда не выглядел таким… разбитым.              Шарль отвел взгляд. Он ценил Карлоса. Сайнс был тем самым рациональным звеном, которого часто не хватало в эмоциональном мире Ferrari. Но признаться ему в том, что произошло, означало окончательно расписаться в собственной глупости.              – Я просто идиот, Карлос, – прошептал Шарль, глядя на пар, поднимающийся от кофе.              – Это я уже понял, – кивнул испанец. – Вопрос в том, какого рода идиотизм ты совершил на этот раз. Это связано с тем пятном на шее, которое ты так усердно прячешь?              Шарль инстинктивно дернул плечом, пытаясь еще выше поднять воротник.              – Ты видел… – это был не вопрос.              – Шарль, я пилот Формулы-1. Моя работа – замечать детали на скорости триста километров в час. Ты думаешь, я не увижу засос размером с Гран-при Венгрии, когда ты проходишь в трех метрах от меня?              Шарль закрыл лицо ладонями. Его плечи мелко задрожали. Вся та плотина, которую он строил внутри себя последние часы, рухнула под простым и сочувственным взглядом напарника.              – Это был спор, – начал он, и слова потекли сами собой, путаясь и обрываясь. – Пьер… он поспорил со мной. На сто тысяч долларов. И на видео… он хотел выложить видео, где я пою в караоке после Монако, помнишь? Я должен был… я должен был заставить Макса влюбиться в себя. И переспать с ним. Чтобы доказать, что я могу.              Карлос замер со стаканчиком у самых губ. Его брови медленно поползли вверх.              – Ты… что? Вы с Гасли совсем мозги в бассейне утопили? – Сайнс поставил кофе на стол. – Вы поспорили на Ферстаппена? На Макса «Я-вижу-только-апексы» Ферстаппена?              – Да, – Шарль всхлипнул, вытирая глаза рукавом. – Я думал, это будет просто игра. Я хотел его переиграть. Я начал флиртовать, лез к нему… И вчера, после гонки, я пришел к нему в моторхоум. И всё случилось.              Шарль замолчал, чувствуя, как лицо снова заливает краска стыда. Он не стал вдаваться в подробности того, как именно Макс доминировал и какие звуки издавал сам Шарль. Это было слишком личным, слишком болезненным теперь.              – И в чем проблема? – Карлос нахмурился. – Если всё случилось, значит, ты выиграл. Пьер отдаст тебе деньги, видео будет удалено. Хэппи-энд, нет?              – Нет! – Шарль почти вскрикнул. – Утром он сказал… он сказал, что знал. С самого начала. Он просто позволил мне играть в эту игру, Карлос. Он поставил мне этот засос специально, чтобы «Пьер был доволен». А в аэропорту… он просто отшил меня. Сказал, что мы в расчете. Что это была просто выгодная сделка для обоих.              Шарль снова уткнулся в ладони.              – Я чувствую себя грязным. Будто я… я не знаю. Я действительно думал, что между нами что-то искрится. А оказалось, что он просто издевался. И теперь он меня ненавидит. Или презирает.              Тишина в лаунже стала почти осязаемой. Было слышно только, как гудит холодильник в баре. Карлос долго молчал, глядя на Шарля так, словно видел его впервые. Затем он глубоко вздохнул, поставил стакан и…              Шлеп!              Шарль вскрикнул от неожиданности, когда ладонь Карлоса увесисто опустилась ему на затылок. Это не был удар, скорее очень ощутимый, отрезвляющий подзатыльник.              – Ай! Карлос! За что?! – Шарль обиженно потер место удара, глядя на напарника возмущенными глазами.              – За то, что ты непроходимый тупица, Леклер, – спокойно ответил Сайнс, откидываясь на спинку кресла. – Я думал, что за годы в Ferrari ты научился хотя бы базовому анализу, но нет. Твои эмоции блокируют тебе доступ к логике.              – О какой логике ты говоришь? Он меня использовал!              – Послушай меня внимательно, – Карлос подался вперед, в его голосе зазвучали наставнические нотки. – Ты говоришь, что Макс знал про спор с самого начала. Так?              – Да.              – И при этом он не выставил тебя за дверь сразу? Он не поднял тебя на смех на пресс-конференции? Он позволил тебе флиртовать, прикасаться к себе, а потом пустил в свою постель, зная, что ты пришел туда ради пари? Шарль, ты вообще знаком с Максом Ферстаппеном? Этот парень ненавидит игры. Он ненавидит ложь. Если бы ему было всё равно, он бы просто уничтожил твою репутацию одним постом в инстаграме.              Шарль моргнул, пытаясь осознать масштаб сказанного.              – Ты думаешь…              – Я не думаю, я знаю, – перебил его Карлос. – Ты видел, как он смотрел на тебя последние три месяца? Мы все видели. Даже Чеко, по-моему, начал что-то подозревать. Когда ты на подиуме, Макс не смотрит на фанатов, он не смотрит на кубок. Он смотрит на то, как ты поправляешь волосы. Он ищет твой взгляд в паддоке. Весь этот сезон он ведет себя так, будто ты – единственная интересная деталь во всём этом цирке, кроме его болида.              Шарль слушал, затаив дыхание. Его сердце, которое еще пять минут назад казалось мертвым камнем, начало давать робкие толчки.              – Но если он… если я ему нравлюсь, почему он так поступил сегодня? Зачем этот холод? Зачем эти слова про «транзакцию»?              Карлос закатил глаза и снова замахнулся, но на этот раз Шарль успел уклониться.              – Потому что он ранен, идиот! Представь себя на его месте. Ты влюблен. Ты видишь, что парень, который тебе нравится, наконец-то проявляет инициативу. Ты счастлив. А потом ты понимаешь – или знаешь всё время, – что он делает это не из-за тебя, а из-за чертовых ста тысяч долларов и Пьера Гасли. Как бы ты защищался?              Шарль замер. Он представил. Представил, как он сам узнает, что Макс спит с ним только ради того, чтобы выиграть какой-нибудь спор с Хорнером.              – Я бы… я бы, наверное, хотел ударить его. Или сделать так, чтобы ему было так же больно, как и мне.              – Именно, – щелкнул пальцами Сайнс. – Макс включил свою защиту. Он – чемпион мира. Он не может позволить тебе увидеть, что ты разбил ему сердце этим своим «спором». Поэтому он сделал вид, что ему плевать. Что для него это тоже была игра. Он просто вернул тебе твою же монету, Шарль. Причем вернул с процентами.              Шарль сжал стакан с кофе так сильно, что картон начал прогибаться. В голове начали всплывать детали их утреннего разговора. Макс не смотрел на него, когда говорил те жестокие слова. Его рука на поручне трапа… Карлос прав, Макс сжимал его так, будто хотел сломать металл.              – Значит, он не презирает меня? – с надеждой в голосе спросил Шарль.              – О, он злится на тебя. Он, возможно, хочет тебя придушить. Но презирает? Нет. Он влюблен в тебя по уши, и именно поэтому ему сейчас так плохо. Он думает, что ты использовал его. И твой засос… это не «улика» для Пьера. Это был его способ сказать: «Раз ты пришел сюда за этим, получай. Но знай, что теперь все будут видеть, что ты принадлежишь мне, даже если ты этого не хочешь».              Шарль почувствовал, как по телу прошла волна жара. Слова Карлоса выстраивали совершенно иную картину происходящего. Картину, в которой не Макс был монстром, а сам Шарль – неосторожным ребенком, который играл со спичками в пороховом погребе.              – Что мне делать, Карлос? – Шарль посмотрел на напарника с мольбой. – Он не будет отвечать на звонки. И сказал, чтобы я не писал ему.              Карлос вздохнул и допил свой кофе.              – Для начала – перестань ныть. Ты облажался, Леклер. Серьезно облажался. И никакие деньги Гасли это не исправят. Тебе нужно доказать ему, что спор – это была ошибка, а не причина. Но не сейчас. Сейчас он в ярости. Дай ему остыть. Дай ему понять, что он скучает по тебе больше, чем злится.              – А если он не захочет меня видеть в Венгрии?              – Мы в одном паддоке, Шарль. Мы сталкиваемся лбами пять дней в неделю. Ему придется тебя видеть. Главное – не пытайся больше «соблазнять» его. Будь собой. Будь тем Шарлем, на которого он смотрел влюбленными глазами полсезона. И, ради всего святого, отдай эти деньги Пьеру обратно или пожертвуй их на благотворительность. Они воняют.              Шарль медленно кивнул. Ему стало легче. Не потому, что проблема решилась, а потому, что он перестал чувствовать себя жертвой. У него была цель. И эта цель была куда важнее, чем любая победа в Гран-при.              – Спасибо, Карлос, – искренне сказал Шарль. – Я… я действительно идиот.              – Я знаю, – усмехнулся Сайнс, вставая. – Но ты наш идиот. Пойдем, наш рейс объявили. И прикрой шею, а то Фред решит, что на тебя напал вампир.              Шарль встал, поправляя капюшон. Проходя мимо мусорного ведра, он достал телефон. Сообщение от Пьера:              «Чувак, ты чего молчишь? Мы идем праздновать?».              Шарль быстро напечатал ответ:              «Денег не надо, позже переведу обратно. Ну или отдам на благотворительность. Спора больше нет. Оставь меня в покое, Пьер. Я серьезно. Дай мне время все обдумать и принять правильное решение».              Он заблокировал телефон и пошел вслед за Карлосом к выходу на посадку.              Дождь за окном продолжал лить, но теперь он не казался Шарлю таким мрачным. Это был просто дождь. А впереди была Венгрия. И Макс.              Макс, который, возможно, прямо сейчас сидел в своем самолете, глядя в окно и ненавидя Шарля Леклера так сильно, как может ненавидеть только тот, кто любит до безумия.              Шарль коснулся шеи под воротником. Теперь это пятно не казалось ему клеймом позора. Это была его надежда. Его отправная точка.              «Я верну тебя, Макс, – подумал он, шагая по телетрапу. – На этот раз без всяких ставок. На этот раз по-настоящему».