Как проиграть войну со временем | This is How You Lose The Time War

Гермиона уставилась на кожаный саквояж-аптечку из кленовой кожи, который она подарила мадам Белл на Рождество. Женщина наполнила его настойками и маленькими завернутыми мятными леденцами. Теперь она была мертва. Риддл убил ее и спрятал тело в Тайной комнате, подозревала Гермиона. Она была мертва. У Алтеи Белл были дети. Внуки. Она была вдовой, которая устраивала пикники на могиле мужа каждый праздник. Она была одной из тех редких, добрых душ, что дарили любовь свободно, даже тем, кто ее не заслуживал. Никто не был бы отвергнут ею, если испытывал боль, кем бы он ни был. Теперь она была мертва. Хуже, чем мертва. Ее кости гнили в том темном, ужасном месте, обглоданные дочиста, разлагающиеся в прах. Мадам Белл никогда не обретет покой рядом со своим мужем. Она проведет вечность в заточении в сыром камне под туалетом. Горячие дорожки катились по ее лицу, осознала Гермиона. Она быстро вытерла глаза, хотя никто не смотрел на нее, даже Риддл, сидевший в нескольких метрах от нее за столом Слизерина. Внимание всех было приковано к Диппету. Он стоял за кафедрой во главе Большого зала. — По состоянию на прошлый вечер мадам Алтея Белл пропала без вести. В настоящий момент мы склоняемся к мысли, что она вернулась в свой дом в Уэльсе из-за чрезвычайного положения в семье, — объявил он, голос его был бесцветным и скрипучим от старости. — Если у кого-либо есть какая-либо информация о местонахождении нашей мадам, пожалуйста, сообщите мне или заместителю директора Дамблдору. Взгляд Гермионы оторвался от директора, снова притянутый к маленькой сумке под столом. Риддл убил мадам Белл. А Гермиона просто отвернулась, пока он и Эйвери продолжали заметать следы в лазарете, потребовала, чтобы Риддл достал для нее саквояж, и сидела в ванне часами, прижигая свои раны. Она могла бы во всем признаться, привести Дамблдора в Тайную комнату, уличить Риддла, наблюдать, как его уводят в Азкабан. Почему она этого не сделала? Гермиона была слаба. У нее никого не было. По какой-то причине Риддл искал ее общества настолько, что был готов убивать ради него. Если она оттолкнет Риддла, убьет его или отправит в Азкабан, никому не будет дела, жива она или мертва. Гермиона пыталась убить Риддла прошлой ночью, не обращая внимания на крестражи. Разве этого не достаточно? Пытаться? Потерпеть неудачу? Глубоко внутри, в самой эгоистичной своей косточке, она хотела, чтобы кто-то заботился о ней так, как она заботилась о других. Гермиона была готова на что угодно. Так же, как и Риддл. Жалко. Извращенно. Ничто не могло вернуть мадам Белл к жизни, но Гермиона могла позволить себе свое мрачное любопытство. Напиши ему. Почувствуй хоть что-то. Риддл ошибался. Она была плохим человеком — должна была им быть. Потому что хорошие люди не чувствуют себя значимыми, когда кто-то убивает близкого им человека. Не рискуют тщательно продуманными планами только ради того, чтобы привлечь ее внимание. Возможно, убийство и вправду было единственным языком, который она еще могла понимать. Гермиона ненавидела себя за желание оправдать Риддла. Не простить, никогда не простить, но позволить ему приблизиться к себе. Он был совершенно лишен любви; все, что он мог принести, — это погибель. Разве не было это своего рода саморазрушением — потакать ему? Риддл был одновременно и наградой, и наказанием за то, что она закрывала глаза. Она сжала в руке пустую обертку от мятного леденца. Волосы Гермионы свисали занавесом вокруг нее, она ссутулилась на своем месте, пока все возвращались к обеду. Так Гермиона всегда и оплакивала. Это была причина, по которой ее друзья считали ее бессердечной. В смерти она выискивала романтичные детали и молча цеплялась за них, позволяя настоящему уплывать, медленно топя ее, пока она держала голову в карманах достойных книг сносок. Гермионе нравилось видеть симметрию, поэтичность, юмор в каждой плохой вещи. Именно поэтому она цеплялась за Риддла. Если бы она впустила настоящее, нетронутые уголки утраты, которых никогда не было в ее книгах, она бы треснула и взорвалась изнутри под их тяжестью. Гермиона закрыла саквояж-аптечку и засунула его в большую школьную сумку, лежащую у ее ног. Она запихнула обед в рот, съев две полные тарелки еды. Ветчина и соленый картофель и толсто нарезанный хлеб. Черный кофе. Горе делало ее голодной до всего.

***

Претенциозный Зазнайка,

В английском языке не хватит слов, чтобы описать мою глубокую и вечную неприязнь к тебе.

Я презираю тот факт, что моя симпатия также распространяется на тебя. Люди могут быть слишком эмпатичными. Эмпатия ослепляет, подавляет и позволяет слишком многим чудовищам соскочить со слишком многих крючков. В неправильных руках сострадание и доброта поощряют нашу врожденную невежественность и наивность. Это две вещи, которые я ненавижу сильнее всего, и поэтому я обнаруживаю, что ненавижу свое собственное сердце. Свои собственные заблуждения.

Когда ты был в моем разуме, чувствовал ли ты мою любовь?

Я обнаруживаю, что хочу устраивать тебе лучшие дни рождения из-за того, что ты сказал в своем последнем письме. Разве это не нелепо? Ты жестоко убиваешь мою мадам Белл, а я хочу испечь тебе торт и смотреть, как ты задуваешь свечи. Полагаю, это всего лишь человеческая природа — очеловечивать таких людей, как ты, когда нет другого выбора. Мы должны найти какую-то детскую крупицу невинности в наших убийцах, иначе бесконечный ужас неизведанного становится невыносимым.

Например, я хочу убедить себя, что ты не понимал, что делаешь. Что ты молод и являешься побочным продуктом своего плохого воспитания. Но ты знаешь. Ты сказал мне. Ты знаешь, что то, что ты делаешь, неправильно, все моральные аргументы — против твоих действий, а ты все равно совершаешь их.

Тем не менее, не бывает плохих собак. Я знаю, что ты, вероятно, скалишь зубы на мое письмо прямо сейчас, после того как тебя сравнили с собакой, но моя предстоящая метафора все еще действительна.

Собаки учатся кусать, нападать. Они не рождаются такими. Некоторые собаки рождаются более агрессивными, чем другие, но ты обнаружишь, что если хозяин усердно заботится о них, даже самые агрессивные собаки могут быть любящими и ручными.

Интересно, иногда, какой собакой был бы ты, если бы мы поменялись местами на космической шкале. Если бы ты вырос с теми солнечными образами, которые ты мельком увидел в моей голове. После долгих размышлений, я думаю, ты все равно был бы свирепым, все равно хотел бы всего, все равно был бы кусачим. Потому что правила не для тебя, и я поняла, что не стоит подвергать тебя им. К черту логику и опыт.

Так что я ненавижу тебя, и все же хочу узнать тебя.

Сколько мне еще писать эти письма, чтобы ты избавил замок от своих импульсивных бесчинств? Читал ли ты когда-нибудь «Тысячу и одну ночь»? Это маггловская литература, но мы уже обсуждали, что для тебя это не проблема. Я чувствую себя Шахерезадой, рассказывающей тебе истории, чтобы остановить тебя от убийств.

Может быть, мне стоит заканчивать каждое письмо клиффхэнгером, как она свои сказки. Заставить тебя вести себя хорошо, если хочешь получить следующее.

Моя война дошла до той запутанной точки, потому что темный волшебник не смог убить младенца.

Под принуждением,

Г.Г.

***

Если бы тринадцатилетняя Гермиона вошла в класс и увидела на доске написанное «Использование Прорицаний в защите от темных искусств», она бы запаниковала, размышляя, о какой хрустальный шар ей стоит убиться. Теперь Гермиона просто взглянула на потолок, затем села на свое место, прямо через проход от Риддла. Он был несколько откинулся на стуле, вертел в руках перо на парте, глядя на доску. Риддл встретил ее беглый взгляд. Гермиона вспомнила кровь, сочащуюся из уголка его рта после избиения, которое она устроила ему прошлой ночью. Она отвела взгляд от его заживших губ и посмотрела на профессора Эйрбаса, который начал говорить, когда последние студенты прошмыгнули внутрь. — Прорицания и Защита от темных искусств — одно из наименее вероятных сочетаний среди всех предметов, но, тем не менее, примечательное. Вчера мы обсуждали ЗОТИ в сочетании с зельеварением. Это будет гораздо более производная практика, — сказал темноволосый мужчина, прохаживаясь и облокачиваясь на край своего стола. — Кто-нибудь может назвать мне ритуал дивинации, который можно было бы использовать в ситуации Защиты от темных искусств? — Можно поджечь кучу чайных листьев и швырнуть это в какого-нибудь ублюдка, — прокомментировал парень Лестрейндж из-за спины Риддла, вызвав разрозненные смешки. — Язык, мистер Лестрейндж, и нет. У кого-нибудь есть не-идиотские ответы? — Мужчина посмотрел на Гермиону, а затем на Риддла. Гермиона скрестила ноги. У нее не было никаких ответов, потому что Прорицания были самой скучной, бесполезной, дерьмовой ерундой. Риддл, однако, сказал: — Если кто-то знает, что ему предстоит дуэль, разве он не мог бы обратиться к провидцу, чтобы узнать, какие заклинания будут наиболее эффективными? Гермиона цокнула языком. Но профессор Эйрбас кивнул. — Теоретически, конечно, мог бы. — Она не смогла удержаться. Ее рука поднялась. — Да, мисс Грейнджер? — Сколько дуэлей на самом деле запланированы? Статистически, очень мало, — начала она. Взгляд Риддла приклеился к ней. — Просить провидца о том, как преуспеть в бою, честно говоря, легкомысленно. — Гермиона бросила взгляд на Риддла. — Если кому-то нужны инструкции по правильному ведению дуэли, возможно, ему вообще не стоит дуэлировать. Риддл парировал, не поднимая руки. — Полагаю, вы вырываете мою гипотетическую ситуацию из контекста, мисс Грейнджер. Вопрос не в том, что наиболее вероятно или практично, а в том, какие методы могли бы быть жизнеспособными, когда требуется объединить две ветви магии. Его поза была расслабленной, предплечья лежали на парте. — Я улавливаю снисходительность в вашем тоне, мистер Риддл. Я прекрасно понимала, о чем идет речь, я просто комментировала, насколько бессмысленным был ваш ответ на нее. — Бессмысленным в каком значении этого слова? Потому что применительно к вопросу, просить провидца о боевых стратегиях едва ли бессмысленно. Более того, даже магглы когда-то обращались к пророкам или к тем, кого они считали провидцами, за помощью в этих вопросах. Прорицания, с другой стороны, являются гораздо более разумным занятием, и ее обоснованность была доказана. — Доказана кем? — спросила Гермиона, чувствуя, как ее лицо заливается жаром, а челюсть сжимается. Риддл пожал плечами, придавая этому движению элегантность. — Доказана каждым провидцем, который когда-либо произносил сбывшееся пророчество. Недавнее исследование Микаэля С. Селвина показывает, что более шестидесяти процентов всех пророчеств сбываются. Если Прорицания следует полностью отрицать, как вы объясните более чем половину невозможных для подделки предсказаний, которые сбываются? Гермиона метала взгляды, полные ярости, через проход на него, извиваясь на своем месте. Риддл был спокоен как никогда. — Это исследование… — опровергнуто в будущем. Она засверкала взглядом еще сильнее. — Проблема кроется в остальных сорока процентах. Если бы я сказала вам, что лгу в сорока процентах случаев, я бы не была заслуживающим доверия человеком. Прорицания могут давать некоторые истины, но я верю, что они — большая редкость, особенно если они действительно значимы. Он выпрямился полностью, его ботинки на полу развернулись к ней. — Или, возможно, мисс Грейнджер, вы не цените Прорицания, потому что не преуспеваете в них, — задумчиво произнес Риддл. Неужели он хотел, чтобы она снова попыталась отрезать ему голову? Гермиона заставила себя не скрипеть зубами. Лицо Риддла было почти самодовольно-позабавленным. — Это мышление ограниченного глупца, — выплюнула Гермиона. — Человек может иметь разумные контраргументы против, не будучи неспособным к ней. — Да, — согласился он с завуалированной насмешкой, — может. Но не в этом твоя причина, осталось невысказанным. И он был прав. Гермиона была ужасна в Прорицаниях и терпеть их не могла. Гермиона вцепилась в края своей парты, пока ладони не начали саднить. Она прикусила язык и резко отвела взгляд от него, ожидающе глядя на профессора, который, вместе со всем классом, слушал их спор. Гермиона приподняла бровь, и мистер Эйрбас прочистил горло, возвращаясь к лекции. Она постучала пальцами по дереву, подождала, и затем… Ее взгляд снова скользнул к нему, как только внимание класса полностью вернулось к доске. Том оперся рукой под свою острую челюсть, два длинных пальца касались его губ, пока он делал вид, что сосредоточен на уроке. Его темный взгляд метнулся к ней, едва повернув лицо. Гермиона прищурилась на него. Он приподнял один уголок рта, словно не мог сдержаться. В то же время бумажная змея бесшумно скользнула вверх по ее бедру.

***

Моя Шахерезада,

Тебе не нужны клиффхэнгеры для завершения твоих писем. Я бы, к сожалению, прочитал даже твой список покупок.

Этот темный волшебник извлек бы выгоду из принятия твоего менталитета убийцы. Удар младенца ножом оказался бы абсолютно безошибочным, в отличие от проклятия, которое, полагаю, он использовал.

«Тысяча и одна ночь» — читал я ее когда-то. Ты бы удивилась, что может почерпнуть шестилетний мальчик из классической литературы, если приложит к этому ум. Ты — Цирцея для моего Одиссея, Иисус для моего Иуды, было бы логично, чтобы ты также была женой для моего вечно убивающего Шахрияра.

Недавно я перечитал ее на арабском. Мне нравится язык, изучать его и искажать. Есть так много слов, которые нельзя выразить ни на каком другом языке, так много тайн, о которых люди остаются в неведении. Невежество — это черта, которую я тоже ненавижу больше всего.

Я полагаю, что это сходство связывает нас. Возможно, если бы мы были менее страстны в стремлении избежать невежества, мы бы не хотели видеть друг друга наизнанку. Невежество, по сути, есть блаженство, и я знаю, что был бы блажен, если бы никогда не встретил тебя.

Ты — полная противоположность блаженству. И у меня нет выбора, кроме как двигаться с обессиливающей инерцией к тому концу, где существуешь ты.

Не унижай нас, говоря, что хочешь увидеть во мне человека, потому что мы оба знаем, что это неправда. Именно плохие части ты хочешь. Если бы я явил слишком много человечности, ты бы, думаю, убежала в страхе. Правда — самая страшная вещь, которую я могу тебе дать. Мое здравомыслие и забота губительны для тебя.

В твоем разуме я ощутил неописуемые ощущения. Опьяняющие. Я никогда не сделаю этого снова.

Упомянутая ранее «шепелявость», когда я злюсь, вероятно, происходит от моей способности говорить со змеями. Да, я змееуст, то, чему ты никогда не сможешь научиться, дорогая. Нечто настолько редкое, что эта способность принадлежит только мне.

Ты была гриффиндоркой в будущем, поэтому наше соперничество должно обостриться. Мне понравилось спорить с тобой. Мне нравится видеть тебя раздраженной. На твоих щеках появляется самый прелестный румянец, и на лбу проступает прелестная жилка.

Я думаю, ты выглядишь наименее похожей на унылое перекати-поле в канализации, когда злишься — когда пытаешься убить меня.

Твой,

Т.М.Р.