Как проиграть войну со временем | This is How You Lose The Time War

Том расхаживал по своей комнате, как загнанный зверь. Его рубашка была наполовину расстегнута из-за забытой попытки переодеться, лицо сосредоточено, пока он вертел в пальцах серебряного голубя, висящего у него на груди. Все шло идеально. Так и должно было быть. Гермиона писала ему, он отделался после того, как искалечил Эйвери, а убийство прошло без сучка и задоринки. И все же. И все же. В том, как Дамблдор смотрел на него, было что-то такое… знающее. Может, Том просто параноил? Вполне возможно. Но он не мог не вообразить себе эти бесцветные глаза, устремленные на него поверх круглых стекол очков. Когда Диппет встал, чтобы объявить об исчезновении Белл, взгляд Дамблдора скользнул по Тому, словно стервятник. Словно он знал. Не мог. Том был осторожен. Стремителен. Возможно, немного импульсивен. Но ни в коем случае не тороплив и не небрежен. Дамблдор просто любил притворяться, будто знает все, решил он. Дамблдор, возможно, почувствовал напряжение, исходящее от Тома, но это не было доказательством. У него не было доказательств. Он ничего не знал. Том провел руками по волосам, затем расстегнул рубашку до конца. Переоделся и лег в кровать. Уставился в потолок. Гермиона ответила ему, несмотря на то, что он сделал. Она могла просто бояться, что он убьет еще больше людей, если она не ответит, что было разумно. Но Гермиона писала так же, как и он, задыхаясь от потребности, словно они были прокляты делать это. То, как она то вспыхивала страстью, с глазами полными праведного света в один миг, то становилась циничной и отстраненной в следующий, напоминало Тому историю, которую он читал в приюте, о полумертвом человеке. Иногда, в зависимости от звезд и его настроения, этот человек воскресал и жил с головокружительной энергией, лишь для того, чтобы умереть немного больше внутри, понемногу. Гермиона была волной, то набегающей, то отступающей, переключателем, который щелкал в такт. Он замечал, что постоянно думает о ней, и пытался остановиться. Том пытался думать о выпуске, о своей учебе и политике, но каким-то образом все это вело обратно к ней. Его собственная путешественница во времени. Чего Том хотел от Гермионы? Можно было просто ответить одним словом — всего. Он хотел ее силы, ее знаний, каждую ее мысль. Он хотел ее так, как никогда не думал, что захочет кого-либо. Хотел, чтобы ее губы касались каждой части его тела. Том хотел ее руки на своей спине, в своих волосах. Он хотел чувствовать биение ее сердца под своей ладонью. Прикасаться к ее горячей, смуглой коже, когда она расширялась от дыхания. Он хотел видеть ее обнаженной перед собой, со всеми теми знаками, о которых она рассказывала. Быть внутри нее. Чувствовать ее вокруг себя. Быть всем, о чем она думает, что чувствует, о чем умоляет. Да, Том хотел ее. И у него был мимолетный кусочек Гермионы: ее мягкие губы, приоткрытые навстречу его рту, завитки ее волос, намотанные на его пальцы. Гермиона до тревоги его пьянила. Том перевернулся на кровати, скривив челюсть, и выдохнул долгим вздохом. Он не будет трогать себя при мысли о ней снова. Не будет поощрять эти наклонности. Том уже позволил себе нуждаться в слишком многих ее частях, дал ей в руки достаточно важных кусков себя. Он не мог позволить ей заиметь власть еще и над его телом. Гермиона уже заразила его разум. Носила кусочек его души. Он закрыл глаза и проигнорировал кровь, прилившую внизу. Но сбежать от нее было не так-то просто. Гермиона пробралась и в его сны. Он увидел ее распростертой на пианино, на котором она играла. Ее ноги в носках упирались в клавиши, вызывая искаженный перебор аккордов при каждом ее движении. Юбка была задрана, плиссированные складки открывали гладкие ноги цвета густого меда при свете свечей. Дикие кудри Гермионы рассыпались по ее расстегнутой блузке и черной крышке пианино, на которой она лежала. Том приблизился, его ноги были свинцовыми, а мир вращался под его покалывающими ступнями. Он прошел между ее раздвинутых ног и положил руки ей на бедра. Мягкое тепло таяло под его прикосновением. Он сжал ее крепче, пальцы впились в ее плоть, пока он не почувствовал мягкий пульс крови. Гермиона подняла голову, чтобы посмотреть на него. — Я вызываю у тебя тошноту, Том? — спросила она, почти потусторонним голосом. Словно она была под водой. Он вздрогнул, когда приблизился к исходящему от нее теплу. Его имя. Она так и не произнесла его. Том отчаянно хотел услышать его из ее уст. Оно звучало как нечто большее, чем обычная, грязная маггловская вещь, когда слетало с ее губ. Оно было грязным в гораздо более приемлемом смысле. — Скорее смертельно болен, — ответил Том и провел руками вверх, чтобы схватить ее за бедра. Он стащил ее вниз по пианино, заставив клавиши яростно дребезжать при ее спуске. Ее юбка взметнулась на слоновой кости, бедра приподнялись по обе стороны от его бедер. Том вглядывался в ее широко раскрытые глаза, не в силах дышать. Когда Том наклонился, чтобы поцеловать ее, то проснулся в своей постели, покрытый горячим потом, с сердцем, колотящимся о ребра. И под одеялом был шатер. Блядь.

***

Дорогой Маньяк,

Часто ли ты целуешь «унылые перекати-поля в канализации»? Если да, то мне нужно срочно отбелить рот.

Если ты так неуверен насчет своей шепелявости и своих странных острых локтей, так и сказал бы. Твое творчество я, однако, одобряю.

Я не одобряю твое абсолютно дерьмовое мнение о Прорицаниях. Только идиоты слепо гоняются за пророчествами. Запомни это. Взрослей.

Языки, должно быть, даются тебе легко из-за твоего парселтанга. Интересный дар. Что говорят тебе змеи? Знают ли они, что они твои единственные друзья?

Ты невежественен во многих вещах, Риддл. В важных вещах. Во всех хороших вещах. Худшая часть невежества в том, что мы никогда не знаем о своем невежестве, пока оно не проявится.

Твоя человечность действительно пугает меня. Тот факт, что тебе нравится шоколад, до сих пор поражает мое воображение. Интересно, что еще из сладкого тебе нравится. Завораживает думать о том, как ты смеешься вслух или танцуешь. Если бы я увидела, как ты играешь в салочки, я думаю, у меня бы отказала печень. Ты не предавался этому даже в детстве, не так ли?

Есть ли у тебя лучшие ангелы? Более высокое сознание? Очевидно, не очень высокое, но мне все равно интересно, есть ли границы, которые ты не переступил бы. Я не думаю, что для тебя существует что-то священное. Мне кажется, ты способен убить кого угодно, в любой момент.

Я бы хотела найти у тебя физический изъян, над которым можно было бы посмеяться, но твои локти — это буквально все, что я могла придумать, и даже они не такие уж странные. Теперь, когда ты перестал зализывать волосы гелем, ты вроде как идеален. Это ужасно.

Я больше не гриффиндорка. Я никогда не знала, что факультеты могут меняться вместе с человеком. Интересно, сколько взрослых волшебников и волшебниц были бы распределены иначе, если бы вернулись в Хогвартс. Возможно, в конце концов все мы стали бы слизеринцами, если бы прожили достаточно долго.

Я убила чью-то госпожу Белл. Я убила чьего-то ребенка, мать, дядю, друга. Почему ты думаешь, что я хороший человек, Риддл? Заставляет ли тебя твой ответ ненавидеть меня? Ценишь ли ты доброту вообще, или ты осуждаешь ее?

Моя интригующая концовка не сработала в прошлом письме, поэтому я оставлю тебе кое-что другое.

Мой список покупок:

Молоко, яд василиска, клубника, серебро гоблинской работы, имбирное печенье и стрижка.

Обязанная быть взбешенной,

Г.Г.

***

Том ждал ее после последнего занятия. Все уже вышли из класса, но он предположил, что Гермиона задержалась. Яд василиска, — написала она. Знала ли она о Тайной комнате? Как? Как она могла знать? Это не могло быть совпадением. Том не знал, как можно уничтожить крестражи. Это была неизвестная информация. Но будет ли оружие, выкованное гоблинами и пропитанное ядом василиска, достаточно сильным, чтобы убить часть его души? Том часто размышлял об этом, потому что знание собственных слабостей было гораздо практичнее, чем знание собственных сил. Самозащита была главным приоритетом Тома. Дверь распахнулась, и Гермиону вывел профессор Нумерологии, коренастая женщина по имени мисс Вектор. Обе они улыбались, вздыхая, словно только что отсмеялись. Когда Гермиона увидела его, стоящего с руками в карманах, ее улыбка дрогнула. Он не знал, почему ему хотелось, чтобы она улыбалась при виде его. Зубы у Гермионы были красивые. — Было так приятно поболтать с вами, профессор, — снова улыбнулась Гермиона, обменявшись прощаниями с женщиной, прежде чем подойти к Тому. Профессор Нумерологии вернулась в свой кабинет и закрыла дверь. — Что, Риддл? Ее длинные волосы были распущены, и ему так нравилось больше всего. Гермиона прижимала к груди пару книг, глядя на него снизу вверх. — Не хочешь прогуляться? — спросил Том, собираясь покрутить кольцо, но вспомнил, что у него его нет, и снова засунул руки в карманы. — Со мной. — Конечно нет, — сразу же ответила она. Затем Гермиона вздохнула и отвернулась. — Встретимся во внутреннем дворе через полчаса.

***

Его планом было допросить ее о причине, по которой она написала про яд василиска, как только они останутся наедине. Но Гермиона пришла в шарфе, который он ей подарил. Зеленый и серебряный дважды оборачивались вокруг ее тонкой шеи. Том почувствовал прилив в груди, что-то вроде гордости или первобытного зуда, который был утолен тем, что он увидел ее отмеченной им. Она была могущественна, хранила секреты вселенной и обладала библиотечным умом, полным историй для его самых глубоких мыслей. И она носила шарф, который он ей дал — ей было теплее благодаря ему. Странное ощущение поползло вверх от пальцев ног. Гермиона находила утешение в нем, каким бы натянутым и запутанным ни был этот путь. Они пошли в никуда, подальше от поля для квиддича, леса и озера, к голым холмам. Гермиона молчала, довольная прогулкой в тишине. Их обувь хрустела по ледяной траве. Том гадал, размышляет ли она, зачем он позвал ее. — Кажется, Друэлла прониклась к тебе симпатией, — сказал он, чтобы заполнить тишину. На самом деле, ему следовало бы допрашивать ее, но Том знал, что если он это сделает, она замкнется, уйдет или будет сражаться с ним, и ни один из этих вариантов не казался приятным. Гермиона перевела на него свои глаза. — Друэлла Розье? — Том один раз кивнул. — Почему ты так думаешь? — Она и Абраксас упоминают тебя как минимум раз в день. Друэлла считает тебя чокнутой, — процитировал он, — но при этом гениальной. И то и другое было правдой. Девчонка выглядела озадаченной и слегка смущенной. — А Абраксас? Что он говорит обо мне? Том провел языком по зубам. О, этот блондин говорил о Гермионе много чего. Абраксас восхищался ее силой и остроумием. Утверждал, что она ему нравится. Хотел узнать ее поближе. Еще он сказал, что у нее «безупречная грудь». Если он попытается прикоснуться к Гермионе, решил Том, он отрежет каждый палец Абраксаса и нанижет их как ожерелье для его матери. — Он считает тебя неисправимой. Она фыркнула, щурясь на солнце и приподнимая бровь. — Неужели? И поэтому продолжает пытаться извиниться? Поэтому умоляет меня сходить на сливочное пиво? Он скрестил руки и повел затекшим плечом. — Ты поймешь, что такие люди, как Абраксас, часто говорят то, чего на самом деле не имеют в виду. — Ну ты-то у нас правдоруб, — насмехалась она. Том взглянул на нее, длинные стебли травы касались его штанин. — Ты большая лгунья, чем я. — Важен умысел, стоящий за ложью, Риддл, — сказала она, перешагивая через палку на пути, — я боюсь, что твои умыслы — злые. — А твои намерения абсолютно чисты? — Во мне уже ничего не чисто, — Гермиона смотрела прямо перед собой. Он не мог различить ее тон. — Но это не я забиваю пожилых женщин до смерти. Он не рассказывал Гермионе, как убил мадам Белл, но полагал, что ее богатое воображение дорисует детали. Том тихо рассмеялся, беззвучно, под нос. — Туше. Гермиона скрестила руки поверх своего поношенного бордового пальто. — Ого, французский — один из миллионов языков, которые ты знаешь? У Тома сложилось впечатление, что она насмехается над ним, поэтому он не стал отвечать по-французски, как того требовал его инстинкт. — Да. Ты знаешь другие языки? — Я знаю пять, — ответила Гермиона, не перечисляя их. Будучи такой всезнайкой на уроках, с ним она была довольно лаконична. Это бесконечно раздражало его — то, что были вещи, о которых она не говорила, не рассказывала ему. Ему хотелось взломать ее и забрать все, что она могла предложить, себе. Его шаг оборвался. Они оба остановились. День был холодным, и поэтому, когда он впервые увидел это, Том подумал, что это снег. Он поднял глаза. Серые хлопья и красные искры падали с быстро затягивающегося неба, его цвет темнел, как синяк. Горячие крупинки стекали по его лицу, и глаза защипало. Пепел. С неба падал пепел. Том заставил себя опустить взгляд, чтобы найти Гермиону, которая стояла полуобернувшись впереди него. Ее подбородок был поднят к небу, брови изогнулись в смеси изумления и ужаса. Он оглянулся вокруг, на пустынный участок земли, на котором они стояли, на замок, маячивший вдалеке. Над ними началась буря с Гермионой в ее центре. Воздух был наэлектризован. Гермиона медленно подняла руку, поворачивая голову к нему. Ее темные волосы взъерошились дикими волнами. Ее глаза были освещены горячим пеплом, падающим мимо ее лица, золотые искорки внутри них поражали даже с этого расстояния. И она была прекрасна. Возможно, он сходил с ума. Но если бы Гермиона внезапно призналась, что она богиня, он бы поверил ей. Как это происходит? — Как это происходит? — спросил Том сквозь стену молчания, окружавшую их. Гермиона стряхнула маленькую частичку пепла с ресниц. — Не знаю, — ответила она, непривычно тихо. Искра упала ему на руку, угрожая опалить одежду, прежде чем он быстро стряхнул ее. — Идем, — сказал Том, делая шаг назад, — нам нужно вернуться внутрь. Пепел в таком количестве был опасен. Они скоро начнут задыхаться. Гермиона смотрела на небо, в ее протянутой руке лежала куча серых хлопьев, которые разлетелись, когда она разжала пальцы. Том заметил розовые пятна и темную сажу, усеивающие ее ладонь. Он предположил, что она привыкла к ожогам. Они поспешили обратно в замок, обмахиваясь от красных частиц пепла и кашляя в шарфы. Когда они наконец добрались до замка, студенты высовывались из окон над ними, стояли снаружи со скрещенными руками, указывали пальцами. Шептались. Том стряхнул оставшийся пепел с волос, затем для верности провел ладонями по одежде. Гермиона не делала того же на маленьком балконе, куда они вышли. Она просто смотрела туда, откуда они пришли. Он проследил за ее взглядом. Пепел перестал падать вдалеке. Небо было полно дыма и серых облаков, кричащий, мутный пурпурный цвет прорезали черные полосы. Деревья горели. Все горело. Ярко-оранжевые языки пламени вспыхивали спонтанно, взметаясь высоко в небо. Вокруг них разносились вздохи и неуверенные крики, паника вспыхивала вместе с отдаленной вспышкой. Затем все погасло разом, потушенное одним махом. Дым начал просачиваться в стратосферу. Каким-то образом все зимние деревья и зелень остались нетронутыми — такими же, как были, невредимыми, но с хлопьями пепла, игриво кружащимися среди листвы. Это было невозможно — то, как огонь появился, а затем был так быстро задушен. Невозможно, чтобы пепел падал, как дождь. Том находил, что невозможные и невероятные вещи часто случались на орбите Гермионы. Он посмотрел на нее, но она уже отворачивалась. Ее волосы были усеяны пеплом, и Том беспокоился, что потребуется команда пожарных, чтобы все это вычистить. Он последовал за ней, пробиваясь сквозь толпу студентов, которые теперь строили дикие теории и мчались писать своим мамам. Том подошел к ней, и они пробирались между кучками детей. — Почему это произошло? — спросил он. — У тебя сегодня настроение на глупые вопросы? Он закатил глаза. Они завернули за угол, и плечо Гермионы задел мальчик в мантии Слизерина. Мальчик обернулся к ним, возможно, чтобы извиниться, но ему не дали шанса. — Минус пятьдесят очков со Слизерина, — отрывисто бросил Том, продолжая идти по коридору вместе с Гермионой. Гермиона бросила на него недоверчивый взгляд, но просто покачала головой и сохранила быстрый темп. — Это происходит из-за тебя, не так ли? — спросил Том, рука чесалась схватить ее. — Это и тающие часы. Гермиона не смотрела на него, пока они заходили в пустой коридор. — Не забывай о золотой клубнике, — пробормотала она. Что? Том все же протянул руку и схватил ее. Гермиона почти не отреагировала, остановившись, чтобы посмотреть на него. Ее лицо было бесстрастным, испачканным слабыми остатками сажи, а тонкое запястье оставалось в его кулаке без борьбы. Он не задал другой вопрос, хотя их у него было так много, потому что у Гермионы либо не было ответов, либо она не хотела их давать. Вместо этого он приблизился, разглядывая ее губы, прежде чем попытаться захватить их своими. Рука оттолкнула его за шею. Глаз Гермионы дернулся, когда она посмотрела на него снизу вверх, пальцы вдавились в его бешено пульсирующую артерию. — Маггловская поговорка, — сказала она. — «Обжегшись на молоке – дуешь на воду». Она думала, что он снова пытается забраться к ней в голову. Но это было не так. Том не знал, почему хотел поцеловать ее. На этот раз не было скрытых мотивов. Он просто хотел. И это было унизительно. Отвратительно. По-настоящему ненасытная потребность. Ее рука ослабла на его шее, случайно коснувшись его груди, когда она опускала ее вниз. Мурашки пробежали по его спине, сердце бешено колотилось. Гермиона ушла, оставляя за собой след из пепла. Том остался на месте и провел рукой по горлу, глядя ей вслед.

***

Моя Дорогая Расплата,

Огонь, падающий с неба, не может быть добрым знамением, но я приму и плохие, если они предупреждают о тебе.

Разве это не форма Прорицания — эти странные явления, происходящие вокруг тебя? Что они значат? Судьбы, должно быть, знают, что ты не принадлежишь этому времени, или, может быть, что ты всегда принадлежала ему. Может быть, они приветствуют тебя.

Змеи лучше людей, так что я не против, что ты и они — мои единственные настоящие друзья. В детстве они шептали мне делать самые разные вещи. Они обвивались вокруг моих волос и говорили, что мир принадлежит мне. Они говорили мне причинять боль любому, кто посмотрит на меня неправильно. Они говорили, что мне суждено величие. Когда они находят меня, им всегда есть что нового прошипеть мне в уши.

Единственный ангел, которого я знаю, — это ты, дорогая Гермиона. Что касается высшего сознания — я трансцендентен. Что во мне еще осталось животного? Я весь — расчет и ни капли инстинкта. Ты тоже. Мы нечто большее, чем люди.

Для меня священны очень немногие вещи.

Что такое добро? Это то, насколько человек интересен? Насколько талантлив и могущественен? Насколько умен? Если эти вещи — добро, то ты — хороший человек. Меня считали бы плохим только потому, что я не испытываю раскаяния за то, что делаю, но ты сжигаешь себя из-за них. Ты истекаешь кровью из-за них. Ценю ли я это? Нет. Ненавижу ли я тебя за это?

Я вставлю в рамку ту часть твоего последнего письма, где ты сказала, что я идеален. Комплимент от тебя следовало бы считать национальным достоянием. Если бы я записал каждую мысль о тебе, мы оба были бы неизлечимо смущены, а в мире закончились бы чернила.

Расскажи мне о будущем, и я помогу тебе справиться с этими знамениями. Мы могли бы стать величайшими, Гермиона.

Если бы я пообещал, что хочу поцеловать тебя просто ради поцелуя, позволила бы ты мне?

С наилучшими пожеланиями,

Т.М.Р.

***

Поздно той же ночью Том сидел за столом в своей спальне старосты. Он делал школьную работу на следующую неделю, что было до умопомрачения скучно. Бумажный голубь нашел его, и он выронил перо, поймав трепещущее создание в руки. Он быстро развернул его, так как Гермиона редко писала ему так скоро. Его брови сошлись на переносице, когда он увидел, что развернутый пергамент почти пуст. На нем была всего одна строка, без приветствия и подписи. Два слова. Сердце Тома остановилось. В письме Гермионы просто значилось:

Дамблдор знает.